глава вторая, в которой сону… он что, собирается лапать свою грудь?

      Так значит… фанфик…       — Ага, — легко согласился Сону, будто сама идея не звучала абсурдно — хотя, конечно, сейчас он был готов поверить в какую-угодно глупость. — Именно. Какой-то фанфик под названием… честно говоря, я уже и не помню. Помню, что назывался он очень длинно как-то. Вроде «я переродился и нашел себе мужа-тирана» или как-то так.       Ха, усмехнулся внутренний голос, а этот сукин сын и правда оказался тираном.       Сону улыбнулся, но как-то нервно, и он увидел в отражении зеркала, как тонкая и бледная кожа на его губах будто натянулась, как гитарные струны, и вот-вот собиралась лопнуть, окропив подбородок рубиновыми каплями. Он разглядывал собственное лицо, которое нисколько не узнавал. Эти волосы, эти глаза, даже эта переносица… Нельзя было не признать, что он был красив, даже слишком красив, и что-то, как ему казалось, было у него излишне женственное: припухлые щеки, изгиб густых и длинных ресниц, даже округлые бедра, а не эти две прямые и тонкие костыли, на которых он ходил всю свою сознательную жизнь.       Теперь этот крем.       — Ах, да, прости, — вспомнил Сону и потянулся к одной из белоснежных баночек, расставленных на длинной мраморной столешнице. — Легко запутаться.       Сначала был тонер, от которого защипало лицо, как после бритья, потом какая-то сыворотка, потом ещё что-то, пахнущее чем-то травяным и душистым, и теперь увлажняющий крем. Или же сначала была сыворотка, а уже потом тонер? Он честно признался сам себе, что вообще не запомнил последовательность, и теперь приходилось полагаться на внутренний голос. А может быть в самом начале вообще было средство для волос, потому что, очевидно, Сону их красил, а значит они, эти волосы, нуждались в серьезной подпитке, и вообще, почему нельзя было просто вытереться полотенцем и лечь спать?!       Прекрати сопли развешивать и делай что тебе говорят. Мое лицо стоит миллионы долларов.       — Это тебе пришлось столько денег на операции отдать, чтобы выглядеть так? — недовольно спросил Сону, размазывая по щекам жирнющий крем.       К твоему сведению моего лица никогда не касался хирургический нож. Это моя природная красота. И кстати… когда ты уже додумаешься, что полотенце носят не так?!       Сону недоуменно оглядел себя в зеркале.       — Что тебе опять не нравится?       Ты серьезно?       Выходя из ванны, он спешно и привычно обернул полотенце на бедрах; ткань плотно держалась на талии и не собиралась сползать или типа того, так что Сону совсем не понимал смысла претензии. Он продолжил размазывать плотный, жирный крем по щекам. Нужно было просто махнуть рукой и вообще никому не отвечать; чем больше он думал о том, как со стороны мог выглядеть их разговор, тем сильнее ему казалось, что это он, а не другие, медленно сходит с ума.       Ты должен прикрыть грудь, смущенно добавил внутренний Сону.       — Это еще зачем?       Ты… черт, просто делай как говорят! Очень некультурно, знаешь ли, носить полотенце так, как это делаешь ты.       Сону подавился нервным смешком:       — Но все мужчины носят полотенце именно так.       Может быть в твоем мире и да, но уж точно не в нашем.       — Ты прикалываешься? — возмутился Сону. — Тебе сейчас рассказать про негласные нормы общества? Это женская грудь является объектом вожделения, поэтому ее принято скрывать, а вот мужская грудь, извини, конечно, волнует — ты уж прости — только таких озабоченных, как ты сам. Не буду я ничего менять, мне и так удобно!       Он захлопнул шайбу с кремом, отвернулся от зеркала и мысленно — в той возможной части его сознания, в которой, как ему казалось, он еще был одинок — мысленно порадовался тому, что, похоже, выиграл непонятно кем начатый спор, потому что внутренний Сону ничего ему не ответил: ни через минуту, ни через две. В поисках одежды прошло еще немного времени, и когда Сону затянул на тонкой талии пояс от халата, намереваясь выйти из ванной комнаты и продолжить поиски одежды в своей — насколько это вообще могла быть его — комнате, он услышал, как в его голове раздался настороженный голос.       Кто такие женщины?       Сону обернулся. Странно, но когда он разговаривал — пусть и не совсем обычно — с этим голосом в его голове, ему было важно видеть себя в отражении зеркала: так он по крайней мере мог представить, что разговаривает с братом-близнецом. Сейчас он выглядел так, будто кто-то его оглушил.       — Женщины? — недоуменно переспросил Сону, хотя голос в его голове всегда был отчетливо слышен, а значит он не мог ничего перепутать. — Ты спрашиваешь: кто такие женщины?       Я порылся в твоих воспоминаниях, но так и не понял, что это такое.       — У тебя там что, целая библиотека с каждым моим воспоминанием?! — воскликнул Сону. — И вообще — ты влез в мою личную жизнь! Значит ты видишь моими глазами, раз уж можешь заметить, что полотенце на мне неправильно, как ты считаешь, «сидит», так еще ты можешь спокойно просматривать мои воспоминания! Может быть еще отдать тебе нервную систему, чтобы мог управлять этим телом? Поменяемся местами — это я буду голосом в голове, а ты живи свою жизнь и дальше!       Он намеревался смахнуть в сторону все те средства красоты, что располагались на мраморной столешнице — кинематографично, просто чтобы показать, насколько сильно он был взбешен этой ситуацией, однако он лишь вжался пальцами в холодный мрамор с такой силой, что, казалось, рисунок на кончиках его пальцев отпечатается на глянцевой каменной поверхности.       В конце-то концов что еще ему придется делить с внутренним Сону? Он кое-что знал о сиамских близнецах, о том, что они могли делить на двоих внутренние органы, в том числе и мозг, однако не мог понять, как сосуществовали он и внутренний Сону; это находилось за пределами его понимания. Они видели одно и то же. Воспоминания у них оставались разными, но другой Сону мог просматривать воспоминания этого Сону. Что же еще? Эмоции они тоже делили пополам? А ощущения? Был ли он разгневан, потому что где-то там, в глубине его сознания, в гневе пребывал и другой Сону? Могли ли они одновременно испытывать абсолютно противоположные чувства? И если да, то как понять, что принадлежит одному, а что — другому, как расслоить эти соцветия человеческих эмоций, разложить их на компоненты, если порой это невозможно сделать даже когда ты у себя в голове один?       Кто это? спросил внутренний голос, и, будто статичный кадр из фильма, перед глазами Сону появились воспоминания о его сестре. Выглядело все это так, как если бы Сону ненароком зашел в галерею на собственном телефоне и принялся листать фотографии: вот праздничный ужин вдвоем на ее день рождения, вот поездка на Чеджудо, выступление на школьном фестивале, летняя прогулка вдоль реки Хан. За каждым воспоминанием стояла какая-то определенная эмоция, но сейчас Сону чувствовал лишь горькое сожаление.       — Это Вонхи, — нехотя ответил Сону. — Моя сестра. Ну, та, которая, как ты помнишь, написала этот фанфик, так что, по идее, это твоя создательница.       Женщина. Какая-то странная эмоция читалась во внутреннем голосе. Недоверие, может быть страх?       — Ну, знаешь, до женщины ей еще далековато, — фыркнул Сону. — Не хочу это признавать, но пока что она еще становится только девушкой. К ней уже подкатывают ее одноклассники, но я до сих пор вижу перед собой просто младшую сестру. Я буквально менял ей памперсы, а она уже практически перешла в старшую школу.       Ты скучаешь.       — Да… — тихо согласился Сону. Он поджал бледные губы и отвернулся от зеркала. — Из-за ее подросткового возраста мы часто ссоримся; а с тех пор, как я поступил в университет и переехал в столицу, мы стали реже видеться, только переписываемся и созваниваемся по выходным. Конечно я скучаю. Кроме нее и тети у меня больше никого нет…       Да уж, голос на мгновение замолчал — наверное, на том месте, где теоретически мог бы находиться тяжелый вздох. Мне жаль, что все так получилось. Если, как ты считаешь, мы находимся в фанфике, то у тебя нет возможности даже позвонить сестре…       — Ты здорово бьешь прямо не в бровь, а в глаз, — улыбнулся Сону, хотя он сам слышал, как от непрошенных слез задрожал его голос. — Не хочу об этом даже думать; я ведь до сих пор не знаю, как отсюда выбраться, — он помолчал, думая, что Сону что-то скажет ему в ответ, может быть даже нечто утешающее, из разряда «не грусти, все образуется» или «не сдавайся, иди вперед», однако молчание затянулось. — К слову, ты удивительно спокойно принял тот факт, что мы можем находиться в фанфике.       Я два раза умер. Не думаю, что есть какое-то знание, которое может шокировать меня сильнее, чем каждый раз просыпаться в одном и том же дне после собственной смерти. Он помолчал, прежде чем добавил: хотя… кое-что меня все же удивило: твоя сестра.       Сону насторожился:       — И что не так?       Я никогда не видел таких существ.       — «Существ»? — язвительно переспросил Сону, направившись в сторону двери. Он ухватился за ледяную ручку и застыл на месте, столь сильно он был сбит с толку. — Ты серьезно использовал именно это слово по отношению к моей сестре? Страх потерял, что ли, ты не смотри, что находишься в моей голове, я тебе и третью смерть организую со всей надеждой, что в следующий раз ты не проснешься в этом дне. И не проснешься вовсе.       Успокойся, я не то имел в виду. Подберу другое слово…       — У тебя пиздецки как плохо получается подбирать слова.       Я просто не понимаю, что такое женщины.       Сону усмехнулся. К этому моменту он уже перебирал одежду в огромном шкафу, пытаясь отыскать что-то менее… дорогое. Какие-нибудь джинсы, простую однотонную футболку, обычные носки. Справедливо решив, что ему легче остаться в халате, он присел на край застеленной кровати и ответил:       — Ну, знаешь, если у тебя там есть какая-то встроенная поисковая строка, с помощью которой ты можешь просматривать мои воспоминанию, рекомендую обратиться к моему старшему школьному периоду: пару-тройку воспоминаний о женщинах ты точно сможешь найти. И даже один фильм для взрослых — у меня выдался интересный выпускной, — но я бы не советовал тебе этого делать: это был мой первый раз, так что отделался лишь легким испугом.       В этом фанфике не существует женщин.       — Послушай, маленький и невинный Сону, неужели ты никогда…       Я не шучу.       Уверенность в его голосе обескуражила Сону, но в его слова невозможно было поверить. Ведь что же это… а как они существовали? Как плодились? Как строили семьи? Кто вынашивал детей, кто их кормил?       Это все делаем мы.       — Кто — «мы»? — настороженно спросил Сону, прижавшись к одному из деревянных столбов у кровати. Он вдруг осознал, что весь покрылся холодным потом, хотя из-за приоткрытого окна до сих пор доносился горячий воздух — хоть иди прямо сейчас и снова мойся.       Мы. Омеги, я имею в виду. Я посмотрел твои воспоминания и могу сказать только одно: у нас нет женщин. Альфы оплодотворяют омег, омеги, в свою очередь, вынашивают детей. Беты…       — Подожди, подожди, — нервно попросил Сону. Ему казалось, что его вот-вот накроет истерика — а ведь он до сих пор не мог отойти от абсурдной мысли, что оказался в теле книжного героя. И при этом главного героя. Главного героя, которого вот уже два раза кто-то убил — и вряд ли не попробует убить снова.       Ты ведь говорил, что читал фанфик.       — Только пролог! И в нем не было ни одного упоминания терминов из физики или букв греческого алфавита, знаешь ли. Думаю, моя сестра решила оставить это на потом, а сначала обратила внимание на твою нелегкую судьбу. Я буквально только очень и очень поверхностно знаю, что случилось в фанфике, и я… я не понимаю… Подожди… Чон… Чонвон, — вдруг подумал Сону. — Я ведь знал, что Чонвон выйдет замуж за мужчину. И знал, что ты влюбишься в лучшего друга. И… и пока что… — его будто окатили холодной водой. — Здесь действительно нет женщин.       Сону почувствовал, как его сердце упало куда-то в живот. Он часто задышал, и в его висках отчетливо застучала кровь, как кипяченая вода в нагретых трубах. Он силился вспомнить, кого ему пришлось встретить этим утром, и к собственному удивлению он вдруг осознал, что действительно не видел ни одной женщины. Сначала был Чонвон, затем Хисын, затем еще кто-то, чье имя он, к сожалению, даже не попробовал запомнить. В той комнате, в которой он провалялся после солнечного удара, он услышал лишь мужские голоса. Но ведь все это могло быть лишь совпадение — кто знает, может быть этот особняк президентского размаха предназначался только для мужчин. Однако почему-то Сону верил, что внутренний Сону не стал бы ему врать.       Ну конечно, зачем мне это делать, раздалось где-то внутри. Успокойся, пожалуйста. Я ведь уже вроде говорил, что здесь становится очень страшно, когда ты начинаешь волноваться. Давай будем медленно разбираться. Сделай вдох. Да-да, молодец. Теперь выдох. Давай еще раз: вдох и-и-и-и-и-и-и-и выдох. Лучше становится? Нет? Еще раз: вдох. Задержи дыхание, почувствуй, как легкие расширяются. И теперь выдох. Ты всегда так сильно паникуешь? Вроде на вид кажешься веселым, улыбаешься даже, а внутри у тебя все будто копотью покрывается. Это ведь все не так страшно, как тебе могло показаться. Не так уж и сильно наши миры отличаются.       — Да здесь одни мужики, — недовольно проговорил Сону.       Ты это понимаешь как наличие только одного пола в нашем мире. Но на самом деле у нас три пола.       — Три пола? Ниф-ниф, наф-наф и нуф-нуф? Мужчины, женщины и «используйте по отношению к нам местоимения оно/это/господи, что это»?       Хватит язвить, вот теперь Сону действительно услышал что-то похожее на тяжелый вздох. Чтобы тебе было понятнее, мы начнем с бет. Это самый многочисленный пол. На самом деле внутри него тоже можно было бы выделить еще два пола, то есть разделить бет, которые могут родить ребенка, а, следовательно, у них есть матка, и бет, которые могут оплодотворить другого человека, потому что у них есть… ну… все то, что нужно для оплодотворения. По крайней мере я уже долгое время упорствую в этом плане, потому что мне кажется неправильным просто запихивать самый большой пласт населения в какой-то один отдельный пол — будто их выкидывают куда-то за черту этой жизни. В обществе уже давно укоренилось мнение, что беты — это просто недоделанные омеги или альфы. Они невосприимчивы к феромонам, у них нет ни течки, ни гона, и зачастую это самые обыкновенные люди. Многие знакомые мне альфы и омеги относятся к бетам как к мусору, даже если те пробиваются вверх. Ты уже мог это отношение сегодня видеть: муж Хисына, Джейк, терпеть не может Сонхуна… ну, того парня, что позаботился о тебе после солнечного удара.       — А ты? — вдруг спросил Сону, потому что ему показалось это важным. — Как ты относишься к бетам?       Он ожидал услышать неплохо или хорошо, они же такие же люди, потому что ему хотелось верить, что Сону, несмотря на свой статус злодея в его первой жизни, все равно оставался добрым человеком, но молчание затягивалось, ответа так и не было.       Думаю, наконец-то раздалось в его голове, что я сейчас чувствую себя как человек, который долгое время жертвует на благотворительность. Беты… их много. Их очень много. Это ведь только альфы и омеги — потомки благородных кровей, а беты всегда оставались где-то внизу, и я… я действительно сочувствую им. Я хочу им помочь. Но это раздражает. Я ведь сделал все для того, чтобы они пришли и попросили о помощи, но мне начала надоедать сама мысль, что мне придется им помогать. Вот как-то так я себя чувствую. Я не ненавижу их; а вот что именно испытываю к ним — сказать трудно… Честно признаюсь: твой вопрос сбил меня с толку.       — Думаю, если бы ты спросил меня, как я отношусь к женщинам или к мужчинам, я бы тоже не нашелся с ответом, — усмехнулся Сону. — А есть кто-то, кто родился бетой, но ему все равно удалось пробиться в элиту?       Есть, конечно. Пак Сонхун. Но мы можем его не считать, потому что он вроде как изначально родился в элитной семье, так что у него были кое-какие привилегии.       — Это тот, кто позаботился обо мне после солнечного удара?       Да, он самый. Он приемный сын семьи Пак, хотя вроде как приходится им родственником. Я, честно говоря, не особо вдавался в подробности. Знаю лишь, что он был фигуристом, но завершил карьеру после того, как ему вскрыли горло лезвием конька.       — Что?! — от неожиданности услышанного Сону оттолкнулся от деревянного столба и выпрямился в спине.       Это был несчастный случай. Он катался с напарником и, видимо, не справился с одним из элементов, так что рухнул прямо на лед, и получилось так, что напарник оступился, как-то не так повернул ногу… Страшное зрелище. Кровь мгновенно залила лед, потом еще пришлось размораживать всю воду, чтобы избавиться от следов… С тех пор Сонхун больше не катается. Он побывал на волоске от смерти и чудом остался жив. Сейчас он занимается семейным бизнесом, в спорт больше ни ногой. Помогает Джею, моему… точнее теперь уже твоему жениху.       — Джей… — незнакомое, но уже не раз упоминаемое имя ему ни о чем не говорило. — Он альфа, правильно?       Самый настоящий, чистокровный, доминантный. Он идеален во всем. Он пахнет как альфа, он ведет себя как альфа, он злится как альфа, он думает как альфа, он — эталон для всех остальных. У него буквально нет изъянов. У него даже член идеальный, знаешь, большой такой, упругий, с этими чертовыми венками, головка идеального красного цвета…       — Избавь меня от этих подробностей, пожалуйста, — поморщился Сону. — Не понимаю: меня тошнит от этого описания или я завидую?       Альфы невероятно важны в нашем обществе, как ни в чем не бывало продолжил внутренний Сону. Обычно они занимают верхушку власти, заседают в парламенте, становятся директорами и вице-президентами огромных конгломератов. Они сильны физически, у них твердые характеры, они спокойны и убийственны. И чтобы как-то себя сдерживать, чтобы научиться выплескивать свою энергию, которая больше напоминает неконтролируемое пламя, они женятся на омегах, на которых могут… срываться? Знаю, звучит плохо, но только омеги могут выдержать это.       — Значит, альфы — местная элитная группировка, которая открывает двери только для «своих», — хмыкнул Сону. — Меньшинство, обладающее правом управлять большинством. Не так уж наши миры и отличаются, в этом ты оказался прав.       А омеги — это мы с тобой. Вернее будет сказать, только я. Но ты управляешь телом, так что…       — Дай угадаю: омеги — другая часть меньшинства, но это запуганное меньшинство? Они имеют больше привилегий, чем беты, но с ними поступают хуже, чем с бетами?       Не хочу этого признавать, но ты прав. Абсолютно прав. Мы живем худшую жизнь, но богатство и благородное происхождение компенсируют все наши страдания. Единственное наше предназначение в жизни — это рожать альф. Пока наши мужья обращают на нас внимание, пока они нас любят, мы можем называться счастливыми, однако чувства любого альфы такие же переменчивые, как вода в бегущем ручье. Пройдет время — и от них ничего не останется…       В его голосе Сону уловил отчетливую тоску: будто он был намного, намного старше своих лет и пережил нечто такое, что оставило на его сердце глубокую рану. А затем Сону вспомнил, что находился в теле человека, который уже однажды умер из-за разлюбившего его альфы.       Если быть точнее, то я умер не из-за Джея, с грустью хихикнул Сону, пытаясь скрыть собственные чувства. В первой жизни я действительно был просто ужасным человеком, и моя смерть оказалась вполне логичной. Но я… в первой жизни я правда любил Джея. Я мечтал выйти за него замуж с самого детства. А тут появился Чонвон, и Джей узнал, что они истинные, и дальше они влюбились друг в друга, и я издевался над Чонвоном, так как сильно ревновал, и поэтому Джей разозлился на меня, и затем вся эта революция, и я…       Сону показалось, что он услышал что-то вроде тихого, бессильного всхлипа.       …А затем я умер, а проснулся в своей комнате в этот же самый день, и я понял, что нужно что-то менять в своей жизни. Сразу же сказал Джею, что Чонвон — его истинный, собирался отказаться от свадьбы, но никто бы не позволил, и поэтому решил выйти замуж за Ники, лучшего друга, и оказалось, что он был в меня влюблен, однако сейчас понимаю, что это было лишь притворством, потому что именно он меня убил; и вот во второй жизни, он будто кивнул сам себе, во второй жизни я действительно умер из-за того, что чувства альфы изменились. А может, он просто никогда меня не любил…       Сону наконец-то нашел ответ на свой вопрос: чувствовали ли они одно и то же? Как оказалось — конечно чувствовали, иначе Сону не мог бы объяснить ту пустоту, что разверзлась внутри него; будто черная дыра, она поглотила все остальное, не оставив света. Он долго пытался понять: нужно ли ему что-то ответить или же внутренний Сону справится с этими чувствами самостоятельно? Он не мог слышать, что происходило внутри него — да и где, в конце концов, находился внутренний Сону: в сердце или в голове? — но отчего-то ему казалось, что где-то в глубине один из них проливал горькие слезы.       — Мы можем кого-нибудь из них убить, — предложил между делом Сону.       Ха-ха, что?       — Ну, знаешь, они ведь оба убили тебя в предыдущих жизнях…       Но ведь это было в предыдущих жизнях. Значит, сейчас на их руках нет моей крови.       — Превентивно убьем. Ну, знаешь, просто чтобы не рыпались.       И я стану первым в стране омегой, которого приговорят к смертной казни, он глухо рассмеялся. И в четвертой жизни нам придется убивать всю судебную систему.       Они оба одновременно рассмеялись, хотя в комнате был слышен смех одного Сону. Если бы кто-то вошел прямо сейчас в комнату, он бы подумал, что Сону сошел с ума. Но звук быстро сошел на нет, и Сону, улыбнувшись, тихо спросил:       — Значит, все дело только в статусе? В целом все три пола мало чем отличаются друг от друга?       Ну почему же… Мы отличаемся половыми признаками. Альфы… скажем так, они все выделяются своим детородным органом. У них большой… толстый… всегда твердый, всегда в боевом состоянии…       — Опять не могу понять, завидую ли или мне тошно?       Омеги чем-то похожи на женщин из твоего мира. У нас есть матка, молочные железы — правда не такие большие, какие я видел в твоих воспоминаниях, но…       — Молочные железы? — удивился Сону. — Ты, наверное, шутишь. Как у меня могут быть молочные железы, это же смешно.       Ну… можешь потрогать. Я же говорю, они не такие большие, как у тех женщин, что я видел в твоих воспоминаниях, но они есть. Мы ведь все-таки выкармливаем детей. Ну что, убедился? хихикнул Сону. Да по твоему лицу вижу, что ты в шоке.       И правда, Сону не мог поверить в увиденное. Он стоял напротив зеркала, оголив грудь и прикасаясь к небольшим бугоркам, — терпеть не могу это слово — пытаясь осознать, что теперь, теоретически, Сону мог выкормить какого-то ребенка. Даже своего ребенка. Визуально его грудь нисколько не отличалась от обычной картины, однако если Сону встанет боком, немного прогнется в спине, глубоко вдохнет, то, конечно, увидит небольшую припухлость… не то чтобы бросается в глаза, но и игнорировать не получается… Распухала ли грудь во время беременности? А кормились ли дети грудным молоком? Сону плохо знал, какие изменения претерпевало женское тело во время беременности, однако он и с любопытством, и со страхом думал, что теперь это могло грозить ему самому.       Надеюсь, что ты не захочешь тщательно разглядывать матку. Может уже перестанешь трогать грудь? Выглядишь как извращенец. Если сейчас кто-то войдет…       Он не успел договорить — именно в это мгновение в комнату действительно вошли. Получившаяся сцена тянула на комедийную: застывший в дверях Чонвон до того лишился дара речи, что ничего не мог сказать минуту или около; Сону все еще стоял у зеркала, оголившись по пояс, и прижимал к почти привычно плоской груди руки; они мучительно долго смотрели друг на друга через отражение в зеркале. В конце концов Сону первым подал признаки жизни: смущенно откашлявшись, он натянул халат на бледные плечи и потуже затянул пояс.       — Ну что ты там стоишь? — стараясь, чтобы его голос прозвучал строго, спросил Сону. — Заходи. Ты чего-то хотел?       Чонвон моргнул раз, захлопнул разинутый рот, смахнул с лица это глупое удивление и, судорожно кивнув, вошел в комнату, прикрыв за собой дверь. Видимо, только сейчас к нему вернулось осознание, что ему стоило сначала постучаться, прежде чем войти, однако он был уверен, что господин до сих пор принимал ванную и, конечно же, он бы не стоял по пояс голый перед зеркалом во весь рост и не трогал свою грудь… Когда Чонвон устраивался на работу, его предупреждали, что господин Сону может показаться странным, но чтобы настолько…       — Стучаться.       Чонвон поднял голову и неуверенно посмотрел на Сону в ответ.       — Простите, что?       — Тебя не учили стучаться? — спросил Сону. Он не был рассержен или раздражен, даже не казался строгим или же излишне холодным. — Мне казалось, это одно из немногих правил, которым должен следовать слуга, разве нет? Стучаться, я имею в виду, прежде чем войти в личную комнату.       Кто-то в его голове присвистнул. Ого, да ты крут. Сону не успел ответить — хотя бы мысленно — на колкое замечание: именно в это мгновение Чонвон крупно вздрогнул и бросился к его ногам, умоляя его не увольнять за «столь грубую ошибку, за которую, без сомнения, я должен быть уволен, но…».       — Да поднимись ты, — удивленный, даже несколько шокированный подобным поступком Сону наклонился и схватил Чонвона за локоть. — Кто тебе сказал, что тебя уволят? Ну увидел ты, как я свою грудь мял, да ладно, я более чем уверен, что другие слуги у своих хозяев видели вещи и куда страннее. Ну чего же ты плачешь?! Господи, ну что такое, да не буду я тебя увольнять, хватит уже слезы лить.       — Простите, — Чонвон шмыгнул носом. Даже такой: раскрасневшийся из-за слез, с опухшим носом, с подрагивающей верхней губой, он все еще выглядел божественно красиво; казалось, он источал неясное ангельское сияние. Будь он девушкой, подумал Сону, мужчины были бы от него без ума.       Альфы от него тоже без ума, усмехнулся другой Сону. Не знаю, скольким из них он вскружил голову в моей первой жизни, но почти все альфы высшего общества буквально сходились в драке за его внимание. Я ведь уже говорил, что Джей — эталон для альф? Так вот знай, что Чонвон — идеал для омег. Несмотря на свое достаточно низкое происхождение, он прекрасно справился с возложенной на него ответственностью. Он хороший человек. Мне нужно было умереть и переродиться, чтобы наконец-то это осознать.       Сону был лицом незаинтересованным, а потому он мог понять их обоих: и Чонвона, и этого, который уже два раза перерождался. Насколько он помнил, детство Чонвона проходило в детском доме; по традиции жанра, над ним, конечно же, сильно издевались — без причины, потому что для ненависти причина никогда не требовалась, она была все равно что неизвестно откуда взявшимся пламенем — высеченная из искры, она постепенно, порой даже и незаметно, тлела, поглощая все вокруг себя. А уж детская ненависть и вовсе не знала границ; лишенные материнской любви, эти дети умели только забирать, а не отдавать; умели только ненавидеть, а не любить; умели только бить, а не ласкать.       Однако у Чонвона было какое-то другое сердце — стойкое, что ли, невероятное доброе, и никакие перенесенные в юности мытарства не сказались на его ангельском характере; его невозможно было запачкать, он сиял, подобно драгоценностям под прямыми солнечными лучами. Поэтому на фоне всех тех детей, все как один согнанных под клеймо «моральные уроды», Чонвон казался еще чище и невиннее. На фоне их беспричинной ненависти доброта Чонвона была похожа на милосердие Христа.       Неужели он не хотел отомстить? Разве он никогда не думал о том, чтобы заставить их пожалеть о содеянном? Сону скептически относился к издевательствам, которые пережил Чонвон — ведь он понимал, что его сестра в силу возраста не могла прописать обоснованные страдания, — поэтому и доброта Чонвона казалась ему насквозь фальшивой, потому что и она не имела никакой логики. Чонвон просто был хорошим, а дети из приюта — злыми. Вонхи еще не знала, что такое серая мораль, ведь даже книжный Сону изменился не в ходе глубокого личностного анализа, а лишь по ее, Вонхи, воле.       Ну уж спасибо.       Однако у книжного Сону была уже настоящая причина для изменений: он, в конце концов, умер. Во второй жизни им управлял страх повторить уже пройденный жизненный сценарий. Чем не мотивация для перекройки характера? Хочешь или не хочешь, но придется делать что-то хорошее — просто чтобы не убили. Расторгнуть помолвку, свести с любимым человеком какого-то безродного слугу, появившегося неизвестно откуда, остаться в неведении относительно будущего… Если так присмотреться, у Сону были причины для ненависти по отношению к Чонвону.       Удивительно… Какие у тебя интересные умозаключения. В твоей картине мира я, получается, не такой уж и злодей?              Но Сону не стал ему отвечать — просто не мог этого сделать вслух, а воцарившееся между ним и Чонвоном молчание изрядно подзатянулось.       — Ты что-то хотел? — спросил он у вздрогнувшего от звука его голоса слуги. Ну точно барышня с очень беспокойным сердцем…       — Да, я… я хотел сказать, что, кажется, ваш жених приехал. И, кажется, он немного в гневе.       Боже, нет...       — Все настолько плохо? — случайно вырвалось у обеспокоенного Сону, но ситуация сложилась таким образом, что на вопрос мог ответить как Чонвон, так и внутренний голос.       — Прошу меня извинить, но, кажется, я немного забыл, что должен был вам раньше сказать об этом, — начал было Чонвон, но Сону обратил внимание на другой голос.       Чонвон и Джей должны были встретиться сильно позже, но, похоже, это уже случилось. И я не совсем понимаю по реакции Чонвона, что произошло, но он не выглядит… смущенным? Кажется, когда он впервые встретился с Джеем в моей первой жизни, он точно был несколько сбит с толку. И после у них так быстро завязались отношения, что я и вовсе этого не заметил — просто оказался перед фактом, когда отец сказал, что Джей расторг помолвку.       — Да, некрасиво как-то получилось, — пробормотал Сону.       Услышав это, Чонвон поспешил оправдаться:       — Извините, я правда хотел сразу же сказать вам об этом, но когда я зашел, то увидел… и в общем…       Оденься прилично, наставлял тем временем Сону. Чонвон тебе не поможет, он работает первый день, так что знать не знает, где лежит вся одежда. Удивим Джея скромностью: возьми вот эти вот брюки, надень рубашку, сверху — свитер. И что, что жарко, что лето? Рубашка?! О чем ты, она слишком экстравагантная, эй! Возьми хотя бы просто белую, зачем же такую цветастую… Какие к черту кроссовки, Сону, ты что, хочешь их всех убить своим внешним видом?! Живо переоденься!       — Кто-нибудь умрет, если я выйду к жениху в таком виде? — осведомился Сону.       Абсолютно да.       — Думаю, вы выглядите прекрасно, господин, — ответил Чонвон.       Монолог внутреннего Сону не прекращался ни на минуту, пока они спускались в гостиную.       Откуда у него мог появиться вкус, он всю сознательную жизнь носил то, что мог себе позволить купить — а это, к твоему сведению, очень ограниченный выбор. Поверить не могу, что в самый первый день ты решил огорошить всех не только сумасшедшими поступками, но и сумасшедшим выбором одежды. Если еще кто-то не догадался, что в этом теле находится совершенно другая личность, то, думаю, сейчас они это поймут. И ты меня даже не слушаешь! Вот даже сейчас! Ты даже не знаешь, что отвечать Джею, как ему отвечать, что говорить, как поступить, а так спокойно идешь в гостиную, будто это не к тебе будет приковано все внимание!       Сону подумал, что внутренний он явно перегибает палку — Чонвон ведь сказал только о Джее, значит никого больше и быть-то не должно. Однако когда он вошел в гостиную, он сразу понял, что все-таки был неправ в своих рассуждениях. В комнате оказалось много людей — у нас здесь что, проходной двор? — и как только Сону оглядел всех собравшихся, находящиеся в помещении люди оживились, встрепенулись и наперебой начали разговаривать:       — Сону, с тобой все хорошо?       — Ты поранил ногу, тебе сейчас не больно?       — Боже мой, как же так!..       — Может быть вызвать врача, он тебя осмотрит?       А внутренний голос подсказывал: это Хисын — ты его уже знаешь, он мой старший брат; а это Джейк, его муж, мы с ним хорошо ладим; наверное, их общий сын где-то гуляет, потому что я его не вижу среди остальных; видишь того статного мужчину с проседью в волосах? Это мой отец, он, наверное, вышел из кабинета только потому что услышал, что приехал Джей… и, видимо, не только он, потому что вон там, у дверей, дальше всех, стоит Сонхун — странно, что он вообще здесь забыл? Кстати о Джее… а вот и он.       И действительно, стоило Джею появиться на горизонте, как толпа поредела, и около Сону оказалось удивительно пусто. Сначала, когда Сону только оказался в гостиной, он увидел его широкую спину. Его кожа казалась молочно-белой, а под лучами солнца и вовсе ослепительной. На его лице отразилась неясная смесь эмоций. Он, видимо, уже встретился с Чонвоном если не наедине, то хотя бы в этой комнате; значит, он уже должен был понять, что они с Чонвоном… как их там назвал Сону? Истинные? Сону рассмотрел лица собравшихся — молчание затягивалось, и он мог себе это позволить. Он обернулся, чтобы взглянуть на Чонвона, но слуги рядом не оказалось. Джей смотрел только на него.       Странно.       Сону не мог не согласиться. У него сложилось впечатление, что его жених должен был тут же, при первой же встрече с истинным броситься в ноги Чонвону; но ни Чонвона не было рядом, ни Джей не искал его по комнатам. Их что, нужно было толкнуть друг другу? Соединить их руки? Дать свое благословение? Но Сону мог сделать что-то другое.       Еще до того, как Джей успел что-то сказать, Сону посмотрел ему прямо в глаза и, собрав всю мужественность в кулак, громко, так, чтобы все вокруг слышали, провозгласил:       — Я требую расторгнуть нашу помолвку!