Глава 15. Искренность

      Саймон       На базе жизнь текла своим чередом. Мы проводили стандартные тренировки, выполняли рутинные задачи, но всё казалось каким—то пустым. Островских отсутствовала уже больше недели, и это начало тревожить меня больше, чем я готов был признать. Не то чтобы я особенно скучал по ней, но её неожиданное исчезновение с радаров вселило какое—то странное беспокойство. Айдар из Новосибирска сообщил, что она не выходила с ним на связь с того дня, как мы ее забрали из России. Это никак не могло быть хорошим знаком.       Сидя в углу комнаты, я курил, погружённый в собственные мысли. Все эти мысли о том, что она может не вернуться, мешали мне сосредоточиться. «Сукин ты сын, Райли», — подумал я, раздражённый собственными переживаниями. «Она ведь тебя всегда бесила, почему теперь ее отсутствие стало для тебя точкой беспокойства?» Я попытался сосредоточиться на карте России, разложенной на столе. МакТавиш стоял к ней спиной у окна, молча наблюдая за базой. Он ждал вертушку с ранеными, которую командование России обещало прислать. Трое раненых бойцов, один из них в тяжелом состоянии.       Мои мысли снова вернулись к Илоне. Я вспомнил, как она смотрела на меня во время нашего последнего разговора. Смешанные чувства в её глазах — раздражение, разочарование, возможно, что—то ещё. Она всегда меня бесила своим упрямством. Её попытки доказать, что она способна на большее, чем просто быть солдатом, но за этим раздражением я начал замечать, что—то ещё, что—то, что мешало мне просто вычеркнуть её из своих мыслей.       «Чёрт бы тебя побрал, Илона, — подумал я, вспоминая её лицо. — Ты умела довести меня до бешенства, но без тебя всё кажется странно пустым.» Я поднялся и подошёл к окну, глядя на вертушку, которая приближалась к базе. Сердце забилось быстрее, когда я понял, что среди раненых может быть и она, но старался думать позитивнее, хоть и давалось с трудом.       — Райли, вертушка на подходе, — прервал мои мысли МакТавиш. Я кивнул, стараясь не показывать своего волнения. Надежда на то, что Илона будет среди не раненых, была слабой, но она была. Даже если это значило, что мне придётся снова с ней ругаться и мириться, лучше это, чем видеть ее измученное лицо.       Мы с МакТавишем вышли из штаба, спешно направляясь к вертушке, которая только что приземлилась. Плохое предчувствие грызло меня изнутри.       Неделя без Илоны, неделя молчания, и даже, если она здесь... Но в каком состоянии?       МакТавиш и я молчали, только обменявшись тревожными взглядами. Моё плохое предчувствие только усиливалось, словно что—то тяготило изнутри. Вертолет МИ—8 с российским флагом на борту уже садился, его лопасти поднимали пыль и мелкие камни, заставляя нас прищуриться. Вертушка стояла с ревущими винтами, поднимающими столбы пыли. Она выглядела так, словно прошла через ад и обратно: покрытая пятнами грязи и обгоревшими следами. Лопасти стихли, мы приблизились к трапу, на носилках выкатили солдата.       Я почувствовал, как моё сердце сжалось, когда увидел, кто лежал на носилках. МакТавиш выругался, а я замер, не веря своим глазам. Я снял свои черные очки, стараясь лучше разглядеть, но остался в балаклаве.       Илона лежала на носилках, вся в крови, одежда пропитана потом и пылью. Раны на теле были видны даже сквозь грязь и кровь, лицо бледное, на виске багровое липкое пятно, а из уголков губ тянулись дорожки запекшейся крови. Глаза её были закрыты, а дыхание – тяжёлое и хриплое.       МакТавиш выругался, а я на мгновение замер, пытаясь осмыслить увиденное.       — Состояние критическое, нам нужна помощь, — обратился командир Илоны к МакТавишу, вытащив нас из оцепенения.       Я увидел, как её рука безжизненно свисала с носилок и я, не раздумывая, взял её ладонь в свою и крепко сжал, почувствовал холод и безжизненность.       — Как же так, — прошептал я, зная, что она меня не услышит.       Чёрт! Как это могло случиться?       Я сжал её руку, но пришлось отпустить, когда подбежали офицеры—медики. Они забрали Илону и сопроводили её в госпиталь. Из вертушки тем временем вышли ещё двое солдат, морпехов, которые выглядели куда лучше – просто прихрамывали.       Я смотрел на них с немым укором, не понимая, как так вышло, что из всех именно Илона оказалась в таком состоянии. Я хотел кричать, рвать и метать, но лишь мысленно уничтожал их. Если бы ко мне сейчас кто—то подошел, то я бы без раздумий бы вдарил ему по наглой харе, но фингал под глазом какого— нибудь бедолаги был бы просто подтверждением моего неконтролируемого гнева.       "Какого хрена?! — мысленно выругался я, не понимая, как так вышло, что Илона в таком состоянии, а эти двое отделались лёгкими травмами. — Почему она? Почему не они?"       Я смотрел им вслед, злоба и отчаяние смешались внутри. Эта чертовка меня всегда раздражала, но сейчас я не мог избавиться от чувства, что её отсутствие, её страдания, бьют по мне сильнее, чем я готов был признать. Может быть, потому что она была больше, чем просто боевой товарищ. И эта мысль раздражала меня ещё больше. Моё внутреннее возмущение и злость кипели. Какого черта они в порядке, а девчонка еле дышит? В голове крутились проклятия, я мысленно уничтожал каждого, кто допустил это. Мысли путались, эмоции переполняли.       Почему Илона? Почему именно она должна была пострадать так сильно? В моей голове звучал внутренний монолог, полный ярости и беспомощности. Я знал, что она значила для меня больше, чем просто напарник. Её храбрость, её упорство – всё это восхищало и раздражало меня одновременно. И теперь она лежит на носилках, между жизнью и смертью.       Этот момент обнажил мои истинные чувства. Я не мог больше отрицать то, что Илона мне не безразлична. Но даже если я это понимал, что дальше?       Я следил за тем, как её уносят, и внутри меня росло осознание – я должен сделать всё возможное, чтобы она выжила.       — Черт возьми, — пробормотал я, ощущая горячее раздражение.       "Черт возьми, Илона, ты просто обязана выжить", — думал я, глядя на её исчезающую фигуру. Её лицо, её решимость, её ненавистные, но такие важные слова. Она ведь всё ещё мозолит мне глаза, но черт возьми, как же я надеюсь, что она выберется.       МакТавиш уже во всю беседовал с командиром. Я остался стоять, глядя на землю, пытаясь собраться с мыслями. Всё это время я был раздражён, её присутствие выводило меня из себя, но сейчас всё изменилось. Мысли о её ранении, о том, что она может не вернуться, пронзили меня, как осколки гранаты.       Мои ноги будто приросли к земле, а сознание разрывалось между желанием помочь и яростью на весь мир. Я смотрел на вертушку, пытаясь понять, что же мы могли сделать иначе.       Илона... Эта деваха, которая так раздражала меня своим присутствием, вдруг стала центром моих мыслей. Да, она была бойцом, хорошим бойцом, но больше того – она стала частью нашей команды. И, возможно, чего—то большего для меня. Но всё это сейчас не имело значения. Главное – Илона, я не позволю тебе уйти. Ты должна остаться с нами. Ты должна выжить.       Медики удалялись в медпункт, а я так и не пошевелился, сжимая кулаки. Образ прежней Илоны с её сарказмом сменился на полумертвое тело напарницы. Этот образ останется в моей голове навсегда. МакТавиш встряхнул меня за плечи, приводя в чувства.       Когда медики наконец взяли её под свой контроль, я почувствовал пустоту. Словно что—то вырвали из меня. Остатки её крови остались на моей руке, и я вытер их об униформу, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Я тяжело посмотрел на Джона, и он без слов понял, что лучше меня сейчас не трогать. МакТавиш убрал руки, отошел в сторону и нервно закурил.       Возле давно затихшей вертушки сидели два морпеха и о чем—то болтали. На фоне двух русских мужиков, что активно спорили с командованием насчёт раненой Илоны по рации, морпехи выглядели убого. Что—то в моем мозгу щелкнуло, я, наконец, отлип от земли и пошёл в сторону американских морпехов. Взбесило, что один из них позволил себе улыбнуться в такой момент.       — Что, смешно, мать твою? — я схватил его за грудки, не сдерживая ярость. Морпех от неожиданности выпучил глаза, и я почти почувствовал, как его сердце забилось быстрее.       — Как, чёрт возьми, это произошло? Почему она в таком состоянии? — Я тряс его, заставляя вымолвить хоть слово.       — Я.… я не знаю... она просто... — парень запинался, и я был готов влепить ему промеж глаз, но воздержался, когда к нам подбежал русский лейтенант.       Морпех пробормотал что—то невнятное, и я отпустил его с таким презрением, что он чуть не упал.       — Спокойно, друг, — сказал он с сильным акцентом, кладя руку мне на плечо. — Я объясню. Ситуация была безвыходная. В России очередь на операцию была бы больше двух дней. Единственный способ спасти её был тут, хоть и далеко.       Я отпустил морпеха, который тут же отскочил назад, как ошпаренный. Лейтенант угостил меня сигаретой, и я, нервно затянувшись, почувствовал, как ярость слегка утихает.       — После выполнения задания, мы должны были покинуть зону огня, но нашу вертушку сбили, — продолжал русский. — Она получила тяжёлые ранения в бою, до инцидента на другой точке так же была ранена, но полевые медики успели ее заштопать. Повреждены лёгкие, сотрясение, раны в ноге, плече, руке... Кровь на виске — результат удара головой.       Я кивнул, пытаясь осмыслить всё это. МакТавиш стоял рядом, тоже нервно куря, его лицо было каменным, но я знал, что внутри он переживает не меньше меня.       — Как всё началось? — спросил МакТавиш, и лейтенант начал рассказывать.       Оказалось, что бой был ожесточённым за точку эвакуации гражданских, проблема оказалась шире, потому что враг рвал в клочья армию России и количество раненых среди военных и гражданских взлетело до небес. Илона проявила невероятное мужество, защищая своих товарищей, что меня вообще не удивило. Она была в самом центре огня, получив ранения одно за другим, но продолжала сражаться. Когда вертушка потерпела крушение, она чудом выжила, но её состояние было критическим. Русский рассказал о её роли в задании: захват здания, чтобы занять стратегическую позицию для обстрела. Она уничтожала врагов со снайперской винтовки, с ювелирной точностью снимая одну цель за другой. В тот момент я гордился её мастерством, но это чувство быстро сменилось тревогой, когда он рассказал, как Илона вела огонь из "Джавелина", уничтожая вражескую технику.       — Вражеский вертолет запустил в её сторону снаряд, когда Чур целилась во вражескую технику, взрывной волной её отбросило.       Представляя эту сцену, я ощутил, как в груди закипает ярость. Эта миссия была адом для всех, но для Илоны особенно.       Русский лейтенант Денис подозревал, что её состояние ухудшается, но Илона, упрямая, не подавала виду. Она уже была ранена до того, как взвод добрался до места проведения задания. Денис говорил, что она держалась с невероятной стойкостью, продолжала сражаться, несмотря на боль и усталость. Я ощутил, как сердце сжималось всё сильнее.       — Мы не могли достучаться ни до одного госпиталя, все врачи заняты, а от полевого толку нет, — закончил лейтенант. — Не спасли бы.       Я стоял, глядя на морпехов, и ощущал, как ярость постепенно уступает место беспокойству и страху. Илона была сильной, но даже самые сильные иногда ломаются. И в этот момент я осознал, что её присутствие стало для меня чем—то большим, чем я готов был признать, мысли о ней не отпускали. Перед глазами стояли её израненное лицо и изможденное тело. Всё это время я пытался убедить себя, что мне безразлична её судьба, но теперь я понимал, что это не так. Она для меня не пустой звук. Эти чувства бесили и раздражали меня, но я не мог их игнорировать.       Я чертовски переживал за неё. Зачем? Она просто напарница, часть команды. Но почему—то её судьба так волнует меня. Беспокойство за напарницу только нарастало. С каждым словом МакТавиша я всё больше понимал, что не могу потерять её.       — Давай в госпиталь, — сказал МакТавиш, бросая окурок на землю и затаптывая его ногой. — Надо убедиться, что с ней всё будет в порядке.       Я кивнул и, глубоко вдохнув, пошёл следом. Внутри всё кипело, но теперь это было смешанное чувство — ярость, беспокойство и, как бы мне ни хотелось это признать, привязанность.       Я повернулся к МакТавишу, который уже направлялся в госпиталь следом за медиками. Моё сердце было тяжёлым, а мысли кипели. Я думал о том, как она сражалась, как продолжала держаться, несмотря на все ранения. И теперь она лежала на носилках, и её жизнь висела на волоске.       МакТавиш и я шли в сторону госпиталя, но дальше, чем в комнату ожидания нас не впустили. Госпиталь представлял собой серое, унылое здание, чьи стены пропитались запахом антисептиков и боли. Комната ожидания была тускло освещена, со старой мебелью и холодным полом, который усиливал гнетущую атмосферу.       Я увидел, как врачи суетятся вокруг неё. Тяжело дыша, я упал на стул, не в силах отвести взгляд от Илоны. Боль возможной утраты боевого товарища была невыносимой. Она раздражала меня, доводила до белого каления, но сейчас я бы отдал всё, чтобы она осталась жива.       Глядя на её бледное лицо, я вспомнил все моменты, которые мы провели вместе. Её смех, её упрямство. Теперь всё это могло исчезнуть в одно мгновение. Я чувствовал, как внутри меня поднимается ярость и безысходность. Какого чёрта она оказалась в таком состоянии...       Я понимал, что сейчас наша судьба в руках врачей. Я мог только надеяться и молиться, чтобы они успели спасти её. Но глубокая, болезненная рана в душе от этой несправедливости останется со мной навсегда.       Я поймал себя на том, что снова нацепил черные очки, чтобы не видеть, что происходит вокруг. Оставался только в балаклаве. Это было нелепо, но, видимо, я надеялся, что кто—то скажет мне, что это просто кошмарный сон. Но реальность была беспощадной.       Прошло еще какое—то время, прежде чем я почувствовал, что начинаю терять терпение. Каждая минута казалась вечностью. Я шагал взад и вперед по коридору, чувствуя, как усталость и тревога переполняют меня. Я знал, что не могу сделать ничего, чтобы помочь, но бездействие было выводило из себя.       МакТавиш, казалось, был воплощением спокойствия, хотя я знал, что и ему это дается нелегко. Он всегда был таким — хладнокровным и рассудительным, особенно в трудные моменты. Внезапно он поднял голову и посмотрел на меня, словно прочитав мои мысли.       — Райли, — тихо произнес он, — ее сослуживцы сделали всё, что могли. Теперь осталось только ждать.       Я кивнул, хотя внутри меня всё кипело.       Минуты сменились на часы. МакТавиш спокойно сидел на жестком стуле и будто вообще не шевелился, отрешенно смотря в одну точку на полу. Я же не мог так долго сидеть сложа руки и ждать хрен пойми чего. Эти мысли крутились у меня в голове, пока я шагал по коридору, стараясь хоть немного размяться и отвлечься. Но это не помогало. Голова была забита хаотичными мыслями. Я вспомнил её лицо, измученное и бледное, с дорожками запекшейся крови. Сжав зубы, я пытался прогнать это изображение из головы, но оно возвращалось снова и снова.       "Чертова война," — мысленно ругался я.       После того как Илону увезли в операционную, я не находил себе места. Каждая секунда казалась вечностью. В голове крутился один и тот же вопрос: "Выживет ли она?" Я с ужасом вспоминал её измученное лицо, полное боли и страдания. Ожидание было невыносимым, каждый звук в коридоре заставлял сердце сжиматься. Внезапно в дверях появился один из врачей, выражение его лица было серьёзным. Он подошёл ко мне и МакТавишу и сказал, что есть проблема — у них нет достаточного количества крови её группы и резуса.       — Нам срочно нужен донор с той же группой крови и резус—фактором, иначе мы её потеряем, — сказал врач, глядя прямо на меня.       Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Без раздумий снял свои черные очки и спросил:       — Какая у неё группа?       — Одна из редких, B отрицательная, — ответил врач.       Я на мгновение закрыл глаза, вспоминая, что у меня такая же.       — У меня та же группа, — вымолвил я, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги и решимости одновременно. — Берите у меня.       Врач кивнул и поспешил организовать всё необходимое. Я же пытался понять, как быстро всё это произошло. Только вчера Илона раздражала меня своими вечными вопросами и непреклонностью. А теперь она лежит на операционном столе, и я — её единственный шанс на спасение.       Когда меня привели в палату для забора крови, я начал думать о её несносном характере. Она всегда шла вперёд, несмотря на страхи и боль. И хотя я часто показывал свою раздражительность, внутри я понимал, что она заслуживает уважения.       Я сидел на жутко неудобном стуле, закатал левый рукав и молча наблюдал, как медбрат накладывает жгут перетягивая мою руку выше локтя.       — Сжимайте и разжимайте кулак, — проговорил медик, готовясь поймать вену. — Зажмите кулак, — в эту же секунду я почувствовал, как игла входит под кожу, — Разожмите кулак.       Врач снял жгут и закрепил иглу, и велел ждать.       Время тянулось бесконечно медленно. Каждая капля крови, передаваемая из моего тела в пакет для переливания, казалась каплей надежды. Я думал о том, как бы мы все изменились, если бы она не вернулась. Как бы пусто стало в нашем отряде без её непоколебимой воли и смелости.       Сидя на стуле, я смотрел на свою руку и вспоминал, как держал её ладонь. Холод её руки, даже в тот момент, когда она была на грани жизни и смерти, придавало мне сил. И сейчас, в этот критический момент, я отдавал часть себя, чтобы она жила. В какой—то момент я почувствовал слабость от потери крови, но мысль о том, что Илона сейчас в руках хирургов, не позволяла мне расслабиться. Врач зашел в кабинет, отцепил от меня трубку и замотал место прокола и тут же всучил мне кусок мяса из контейнера, сказав, что мне обязательно нужно поесть и это не обсуждается. Я не стал спорит и молча, нехотя съел предложенное через силу, потому что аппетита не было совсем.       Я поднялся, опираясь на стену, и направился к выходу в коридор, где сидел Джон, погруженный в свои мысли. Внутри меня всё кипело от беспомощности и злости на ситуацию.       Операция длилась часами. Я сидел в коридоре, мысленно возвращаясь к нашим совместным миссиям, к её упорству и смелости. Упрямство этой дамы часто раздражало меня, но именно это качество делало её такой уникальной и важной для команды. Я знал, что она борется не только за свою жизнь, но и за нас, за родину, за идеалы, в которые она верит.       Я снова посмотрел на дверь, за которой врачи боролись за жизнь Илоны. Мои мысли метались между страхом и надеждой и чувствовал себя бесполезным, а это чувство было мне ненавистно.       "Если она не выживет..." — мысль не давала мне покоя. Я пытался отогнать её, ходя из стороны в сторону, но она возвращалась снова и снова, словно болезненное эхо.       — Райли, — снова раздался голос МакТавиша, — Сядь, отдохни. Мы нужны будем ей, когда она очнется.       Я неохотно присел на стул рядом с ним, продолжая нервно постукивать пальцами по подлокотнику. Время тянулось бесконечно медленно.       Прошло несколько часов, прежде чем из операционной вышел врач, за это время я успел выкурить пол пачки сигарет, от которых уже тошнило. Лицо хирурга было усталым, но решительным. Он подошел к нам и тихо сказал:       — Её состояние немного стабилизировалось, потеряла много крови. Её ждет долгий путь к выздоровлению.       Облегчение и тревога смешались в моем сердце. Я посмотрел на МакТавиша, который, наконец, позволил себе вздохнуть с облегчением. Мы оба знали, что впереди будет ещё много испытаний, но самое главное — Илона жива.       Я поинтересовался у врача, можно ли войти в палату, и он одобрительно кивнул, выдав нам халаты для посетителей. Войдя в палату, мы увидели спящую Илону, подключённую к аппаратам жизнеобеспечения. Кислородная маска закрывала часть её бледного лица. Из—под сорочки виднелись бинты, а руки, к которым были прицеплены катетеры, покоились на кровати. Её русые волосы были распущены и расчесаны. Дыхание было тихим, едва уловимым.       Она просто спала.       Я смотрел на неё с досадой и тяжело вздохнув, пододвинул стул к её кровати и уселся рядом, не сводя с неё глаз. Некогда веселая Илона, которая не боялась отвечать на мои шутки и издевки, теперь лежала здесь, не улыбаясь, не смеясь и даже не ворча на меня благим русским матом. Мы молча находились в комнате, каждый думая о своём. Не знаю, о чём думал Джон, но вид у него был более чем грустный и сочувствующий. Врач зашёл в палату и посмотрел на нас с сочувствием, понимая, что эти мгновения важны для всех. Я чувствовал, как каждый момент пронзает меня, будто ножом.       — Пора покинуть палату, сэр — тихо сказал он, словно понимая, что оставаться здесь дольше просто невозможно.       Джон неохотно кивнул и начал собираться, но я отказался:       — Я никуда не уйду...       — Но, сэр..., — когда врач попытался меня убедить уйти, я молча перевёл на него взгляд. Офицер подавился своими словами и сказал, что я могу остаться. Джон не стал уговаривать меня и молча вышел из палаты вместе с врачом. Глубоко внутри меня все кричало.       С этими мыслями я повернулся к ней стараясь не показывать, насколько меня потрясло все произошедшее, хотя глупо было скрывать, МакТавиш и так понял, что я не просто так не хочу уходить.       Я остался с Илоной и взял её ладонь в свои, ощущая, какие они холодные и поправил ее покрывало. Тишину нарушал лишь писк приборов, а в голове роились мысли. Почему всё так пошло?       Вспоминались её шутки, её дерзость, её способность выдерживать даже самые жёсткие мои комментарии.       Она всегда казалась такой непоколебимой, такой стойкой. А сейчас, лежа здесь, она выглядела уязвимой, хотелось закрыть от всего, спрятать. Её присутствие всегда раздражало меня, но, чёрт возьми, я никогда не хотел, чтобы она вот так лежала передо мной, вся израненная и истекающая кровью!       Я вспомнил, как впервые увидел её. Сразу понял, что она не из тех, кто легко сдаётся. Её боевой дух, её патриотизм – всё это меня поражало и теперь она здесь, между жизнью и смертью. Я чувствовал, как внутри меня нарастает гнев, беспомощность и страх. Гнев на то, что кто—то посмел её так изувечить. Беспомощность от того, что я ничего не могу сделать, чтобы ей помочь. Страх за её жизнь.       — Ты должна выкарабкаться, Илона. Ты не можешь сдаться сейчас, — прошептал я, сжимая её холодную руку.       Эти мгновения казались бесконечными. Тишина, нарушаемая лишь писком аппаратов, давила на меня. В голове крутились мысли о том, что, если она не выживет, это будет ещё одной раной на моей душе. Я привык терять товарищей, но эта потеря... Эта потеря будет особенной.       Время тянулось медленно. Я продолжал сидеть рядом, наблюдая за её дыханием, надеясь и молясь, чтобы она открыла глаза. Всё, что я мог сделать сейчас, это быть рядом, держать её за руку и надеяться, что она почувствует моё присутствие и это поможет ей бороться.       — Ты не можешь уйти. Ты нужна мне... — тихо сказал я, понимая, что эти слова я произнес впервые, но не зная, услышит ли она.       Я вспомнил недавние события из—за чего, девчонке даже пришлось уехать. Тренировочный зал казался мне полем битвы на тот момент, где мы с Илоной столкнулись эмоционально. Я помню, как яростно она выкладывалась на тренировках, стараясь быть лучше, быстрее, сильнее. Это меня бесило. Её стремление к совершенству, её желание доказать всем, что она достойна быть здесь. Я видел в этом слабость, попытку скрыть свою неуверенность за агрессивной маской.       Тот день в тренировочном зале был кульминацией нашей взаимной неприязни. Я был груб, сказал много неприятного. Обвинял её в некомпетентности, называл её слабой. Она не выдержала и в конце концов уехала домой. Тогда я не сомневался в своих словах и действиях, был уверен, что делаю это для её блага, чтобы закалить её, чтобы она стала сильнее.       Но сейчас, видя её в таком состоянии, я чувствовал горечь и сожаление. Я ошибался, она девушка, в первую очередь, и для девушки она сильна, даже слишком, я бы сказал…       Я взял её длинную прядь волос в руку, ощущая, какие они мягкие и гладкие, все тот же цветочный запах ее волос, что дурманил, когда она находилась близко ко мне. Её черты лица, которые мне понравились с самого первого дня её пребывания в ОТГ, теперь казались недосягаемыми и чужими.       Я тяжело посмотрел на девушку, проведя нежно пальцем по её горячей, как пламя щеке. В её состоянии было что—то, что вызывало во мне смесь отчаяния и тревоги. Её лицо было бледным, а дыхание едва уловимым.       "Илона, чёрт возьми, почему ты всегда стремилась доказать всем свою силу? Почему ты не могла просто... быть?" – мысленно я материл себя за это, за то, что не понимал её раньше.       От безысходности я опустил голову, взяв обеими руками её ладонь и прижав к своему лбу. Её пальцы были холодными, но я чувствовал, как они постепенно начинали теплеть.       Ненавидел себя за то, что довёл её до этого состояния, за то, что не увидел в ней человека, который борется не только с внешними врагами, но и с внутренними демонами. Я мог бы ее отговорить, даже, если бы эта чертовка проклинала бы меня всем сердцем; я бы просто надрал ей задницу, за то, что препятствует старшим по званию и я был бы прав. Да, твою мать, я мог поговорить с Шепардом, с ее начальством, да даже с Айдаром, но я этого не сделал, посчитав, что в этом нет необходимости, решив, что меня это не волнует и мне это не интересно... Теперь, в тишине медицинского помещения, я понимал, что в очередной раз упустил возможность уберечь человека. Она была той, кто пробудил во мне давно забытые чувства.       — Сможешь ли ты простить меня..., – шептал я, держа её руку и надеясь, что она услышит меня. Надежда на то, что она откроет глаза и улыбнется, это всё, что у меня осталось.       Так, в тишине и тревоге, я сидел рядом с ней, держал её за руку и чувствовал, как моё сердце разрывается от боли и сожаления. Но я знал, что должен быть сильным, ради неё, ради нас обоих.       Не знаю сколько я тут сидел и даже не заметил, как вырубился. Я проснулся, чувствуя, как рука затекла от долгого неподвижного положения. Тихое шевеление разбудило меня, и я сонно посмотрел в сторону Джона, который мягко потряс меня за плечо. Рядом с ним стоял медбрат, явно пришедший для осмотра.       — Ты как, дружище? — спросил МакТавиш, с тревогой вглядываясь в мое уставшее лицо.       Я тяжело вздохнул, отпуская руку Илоны, которая так и не пришла в себя.       — А сам как думаешь? — ответил я, едва сдерживая раздражение. Все, что я хотел — это оставаться здесь, рядом с ней.       Медбрат вклинился в наш разговор:       — Лейтенант, вам стоит немного отдохнуть. Нам нужно поменять капельницы и поухаживать за пациентом. Уверяю вас, все будет хорошо.       Неохотно поднявшись с кресла, я бросил последний взгляд на бледное лицо Илоны. Я чувствовал, как волна беспокойства накатывает на меня, но понимал, что сделать ничего не могу. Мне пришлось выйти на время, хотя это было последнее, чего я хотел. На улице МакТавиш и я закурили. Я глубоко затянулся, пытаясь унять дрожь в руках и мысли, кружащиеся в голове.       — Я понимаю твою тревогу, Райли, — сказал Джон, глядя мне в глаза. — Но ты не должен поддаваться эмоциям.       Я кивнул, понимая, о чем он, но не мог выдавить ни слова. Буря внутри меня бушевала, чувствовал беспомощность и гнев на все происходящее.       МакТавиш, заметив мой тяжелый взгляд, добавил:       — Мы не поедем ни на одно задание без нее. У нас есть время, чтобы дождаться, пока она придет в себя.       Эти слова немного успокоили меня. Я затянулся сигаретой и выдохнул, наблюдая, как дым растворяется в прохладном утреннем воздухе. Желание быть с Илоной не отпускало, но понимание, что мы будем ждать ее выздоровления, давало мне хотя бы немного покоя.       Слова МакТавиша, как всегда, были ободряющими и вселяли уверенность, что мы справимся, но внутри меня продолжала бушевать буря. Я думал о том, как она выглядела, когда мы увидели ее в том вертолете, обрызганную кровью и едва дышащую. Воспоминания о её измученном лице, её тяжелом дыхании, запекшейся крови на губах преследовали меня, не давая покоя. Я проклинал себя за то, что не был рядом, чтобы защитить её, чтобы предотвратить всё это.       Взгляд МакТавиша оставался твердым, поддерживающим. Он понимал, что я чувствую, но знал, что сейчас мне нужно держаться. Илона нужна нам живой и здоровой.       Я выбросил окурок и посмотрел на Джона:       — Я буду ждать здесь, пока она не придет в себя. Никаких заданий, пока она не будет с нами, верно?       МакТавиш кивнул:       — Мы будем ждать столько, сколько нужно.       Я закурил вторую сигарету. Дым наполнил легкие, но не принес облегчения. Мыслей в голове было слишком много, и они все запутались в один огромный клубок. МакТавиш шел рядом, не говоря ни слова, но я знал, что его беспокойство ничуть не меньше моего.       — Гоуст, — голос МакТавиша выдернул меня из мыслей. — Пошли в штаб.       Я кивнул, но мысли все еще были заняты Илоной, о том, как она храбро сражалась, как ее улыбка иногда прорывалась сквозь маску серьезности. Я вспомнил, как она умело управлялась с оружием, как справлялась с трудностями. Она была солдатом до мозга костей.       Черт, а ведь я привык к ее персоне. Ее отсутствие в последние недели только усилило это чувство.       Мы продолжали идти по базе, и я все больше ощущал гнетущую тишину вокруг. Каждая деталь, каждый уголок напоминал мне о том, что Илона, когда—то свободно тут ходила и докапывала других солдат, общаясь с ними на русском и от их недоумевающих лиц задорно смеялась. Она была той, кто всегда находил общий язык с каждым, даже с теми, кого я считал совершенно невыносимыми.       Почему именно она — этот вопрос не давал мне покоя. Почему судьба решила, что именно она должна оказаться на грани смерти?       — Как только появятся новости, я сообщу тебе, — наконец произнес МакТавиш.       Я снова кивнул, но это не принесло никакого утешения. Я думал о том, что, если бы у меня был шанс все исправить, я бы сделал все иначе. Я бы постарался, чтобы она не оказалась в этом вертолете, чтобы она была в безопасности.       Мысли вернулись к тому, что Илона для меня стала больше, чем просто боевой товарищ. Она была той, кто сумел пробить брешь в моей броне. Той, кто вызывал во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я уважал ее профессионализм и преданность делу. С другой стороны, я был зол на нее за то, что она так легко проникла в мое сознание.       Илона, черт бы тебя побрал, почему ты так осела в моей голове, одни мысли о тебе будоражили мое нутро, а если ты находилась рядом со мной, внутри себя, мое подсознание не хотело, чтобы ты уходила. Ты должна выкарабкаться, мысленно проклинал я ситуацию. Ты нужна нам. Ты нужна мне.       Мы с МакТавишем шли в штаб, и каждый шаг давался мне с трудом. Я чувствовал тяжесть происходящего и понимал, что эта ситуация изменила все. Теперь я знал, что не могу просто так оставить это. Я должен был убедиться, что Илона выживет, что она вернется к нам, потому что без нее все будет иначе.       Мы зашли в кабинет. Мои мысли были далеки от спокойствия, хотя я пытался сохранять внешнюю невозмутимость. Взгляд невольно упал на комод у двери. На нем стояла фотография в рамке. Джон, Роуч, я и Илона. Джон на фото слегка улыбался, а Роуч и Илона, показывая знак "Джамбо", счастливо улыбались.       Илона на этом фото выглядела красивой и жизнерадостной. Ее клыкастая улыбка всегда поднимала настроение, даже в самые трудные моменты. Я чувствовал, как что—то сжимается внутри при взгляде на это фото. Глубокий вдох, и воспоминания нахлынули.       Роуч сидел в кабинете, явно измученный после возвращения с задания. Он сразу начал расспрашивать МакТавиша об Илоне, беспокойство в его глазах было заметно. Я знал, что этот засранец неровно дышал в ее сторону, и это всегда меня раздражало. Но теперь, наблюдая за его переживаниями, я начал убеждаться, что сам испытываю к Илоне нечто большее, чем просто товарищеские чувства, хотя все же пытался убедить себя в обратном. Кажется, врал сам себе.       Неужели чувство собственности и ревности пробудилось во мне раньше, чем осознание, что я к Илоне тоже испытываю теплые чувства?       Мои мысли возвращались к тому моменту, когда я впервые заметил ее особенное место в моей жизни. Ее упорство, сила, и та чертова клыкастая улыбка. Чувство собственности и ревности возникли раньше. Роуч мог быть моим другом, но его симпатия к Илоне злила меня. Я помнил, как они всегда мило беседовали на заданиях, когда было затишье, в свободное время на базе, в столовой. А еще помнил, как Гарри на нее смотрел...       На напарника так не смотрят, так смотрят на элемент воздыхания, а я лишь мог стоять в стороне и наблюдать, как салага слюни пускает от одного ее вида и позволяет себе касаться рук Илоны или плеч, приобнять. Сейчас я смело могу себе сказать, что хотел бы оказаться на месте Роуча. С ним у нее хорошие отношения, даже слишком. "Неужели я и правда ревную?" — эта мысль врезалась в сознание, заставляя сердце падать куда—то в пропасть.       Я поднес фотографию ближе, внимательно рассматривая лицо Илоны. Как же я хочу снова увидеть эту улыбку, снова услышать ее саркастичные замечания и почувствовать ее манящий запах. Воспоминания о наших совместных миссиях, ее решимости и непоколебимой верности пробуждали во мне самые теплые чувства, что мне, как казалось раньше, вообще не свойственно.       "Что же с тобой стало, Саймон?.. Неужели ты превращаешься в тупого влюбленного сопляка?"...       Да, именно в него я и превращаюсь...       МакТавиш, наблюдая за моим состоянием, понял, что со мной происходит. Он знал, что сейчас не время для разговоров, но его взгляд говорил о понимании и поддержке. В кабинете было тихо. МакТавиш, Гарри и я сидели в напряжении, ожидая новостей, врач должен был прийти с минуты на минуту. Казалось, время остановилось. Когда дверь наконец открылась, вошел врач с серьезным выражением лица. Все взгляды сразу устремились на него.       — Мы провели полное медицинское обследование, — начал офицер медик, тяжело вздохнув. — Диагнозы следующие: множественные осколочные ранения, глубокое проникающее ранение в легкое, перелом двух ребер, тяжелое сотрясение мозга, прострел левой ноги, левой руки, правого плеча и сильная кровопотеря. Это я уже не говорю об ожогах, порезах и гематомах...       Я сжал кулаки, ощущая, как злость и беспомощность переполняют меня. Врач продолжал:       — Так же понизился гемоглобин, есть повреждение репродуктивных органов в связи с сильным ударом. — на последнем диагнозе меня бросило в пот, — Русские офицеры молодцы, они успели оказать доврачебную помощь. Если бы не они, сержант могла бы не выжить. Это чудо, что она вообще перенесла все эти ранения. Состояние ее стало медленно, но верно стабилизироваться. Но радоваться еще рано.       Врач положил на стол документы и вышел, оставив нас в молчании. Я не знал, что чувствовать. Радость от того, что Илона медленно восстанавливается, смешивалась с гневом и беспокойством из—за перечисленных диагнозов.       Почему это задело меня так сильно? Она всегда раздражала меня, и я сам частенько подначивал ее. Но, черт возьми, я не желал такой ей участи. Никогда.       — Райли, — раздался голос МакТавиша, прерывая мои мысли, заметив, как хрустнули костяшки пальцев. — Мы должны быть спокойны и уравновешенны.       Я лишь кивнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. В голове всплывали образы Илоны: её решимость, её сила. И вот теперь она лежит на больничной койке, едва дыша.       — Черт, — тихо выругался я, осознавая, насколько сильно мне не безразлична её судьба.       Мир вокруг словно померк, оставив только гул собственных мыслей и отчаяния.       Как только врач ушел, я почувствовал, как внутри все кипит. Все это время я старался держать себя в руках, но теперь эмоции взяли верх, и я не собирался больше сдерживаться, слишком много плохих новостей за последнее время.       — Да твою мать, что за чертовщина тут творится?! — закричал я, вбивая кулаки в стол.       Как я мог такое допустить?! Почему я не заикнулся даже о ее отстранении от задания, ведь еще тогда чувствовал, что все пойдет через жопу!       — Райли, засунь свой язык поглубже в задницу и продолжай работать, — попытался меня урезонить Джон. — Твой ор не поможет сержанту.       — Да хрень собачья! — прорычал я, ударяя кулаком по столу и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, не желая больше слышать никаких оправданий и объяснений... Злость и беспомощность захлестнули меня волной, а мысли кружились в голове, как бешеные.       Я не мог поверить своим глазам, когда увидел Илону на носилках. Её лицо было бледное, словно мрамор, а на губах запеклась кровь. Весь её вид вопил о боли и страданиях, через которые она прошла.       "Твою мать, как это произошло?" — думал я, сжимая кулаки до побелевших костяшек.       Я снял черные очки, не веря в происходящее. Даже через балаклаву я чувствовал, как холодный воздух обжигает мои щеки.       "Почему она? Почему не кто—то другой?" — мысленно кричал я, разрываемый противоречивыми чувствами.       Она раздражала меня, доводила до белого каления, но сейчас, видя её в таком состоянии, я чувствовал, как внутри что—то обрывается. Когда командир обратился за помощью к врачам, я лишь молча наблюдал, не в силах произнести ни слова. Меня трясло от злости. Вспоминая её лицо, её голос, я понимал, что, несмотря на всё, что я говорил и думал о ней, она стала для меня центром внимания. И вот теперь она лежала там, между жизнью и смертью, а я не мог ничего сделать.       Словно на автопилоте, я пошел в казармы, но в голове всё ещё крутились мысли о ней. Все эти недели я надеялся, что она останется в России, что будет там, где ее ценят, да она тупо морально привязана к своей команде в России, но внутри знал, что это самообман. И теперь, видя её в таком состоянии, я понял, насколько был неправ. Я не мог сидеть на месте, когда её жизнь висела на волоске. Моя злость кипела, и я не знал, как с ней справиться.       Снаружи я остановился, глубоко вдохнув холодный воздух, погода была не менее мрачной. Я должен был быть сильным для неё, но сейчас, в эту минуту, я чувствовал себя слабым, как никогда раньше.       Я ушел в свою комнату, уставший и опустошённый. Упал на кровать и уставился в потолок. Нервно стянул с себя балаклаву и швырнул её на пол. В голове хаос. Закрываю глаза, но сон не идёт. Вижу перед собой её измученное лицо, её раны. Кровь, пот, пыль – всё это всплывает перед глазами.       Чёртова Илона. Почему именно она? Почему это её вынесли на носилках, едва живую? Мысли не дают покоя. Что я чувствую? Злость? Безысходность? Чувство вины?       Да, наверное, всё сразу. Я испугался, увидев её в таком состоянии... Сердце сжалось от ужаса, когда я держал её ледяную, безжизненную ладонь. А когда пришлось отпустить, потому что подбежали медики, внутри что—то оборвалось. Я хотел спать, но не мог. Моя голова гудела от мыслей, чувства беспомощности и ярости. Илона... Она засела у меня в голове. Почему? Может, потому что её упорство и храбрость всегда раздражали меня, и теперь это раздражение стало чем—то большим?Чёрт, ненавижу признаваться в этом. Её отсутствие стало для меня болезненным. Засыпать не было смысла, мысли о ней терзали меня. Вспоминал, как она выглядела в последний раз, её лицо, её руки, всё покрытое кровью.       В конце концов, я просто лежал на кровати, уставившись в потолок, не в силах уснуть, погружённый в хаос своих собственных мыслей и эмоций.                                                                   ***       Прошла неделя, а Илона так и не проснулась. Состояние её не изменилось, врачи боролись за её жизнь, отчего я был раздражён вдвойне. Очередной день начался в столовой. Я молча смотрел на свою порцию, но ни одна ложка не лезла в горло. Аппетита совсем нет.       Сегодня обед был совершенно несъедобен, так же меня раздражали другие солдаты, что безмятежно разговаривали между собой, уплетая за обе щеки какую—то бурду. М—да... Это вам не тот борщ и котлеты в российской столовке, которыми нас угощали. Сидя за столом в углу, я тупо смотрел на тарелку, размышляя о событиях последних дней. МакТавиш сидел напротив, попивая кофе. Он выглядел усталым, но не терял самообладания, в отличии от меня.       — У Илоны ночью был приступ, — сказал он, отставив чашку. — Резкая нехватка кислорода, но всё обошлось.       Эти слова заставили меня тяжело вздохнуть и резанули по сердцу. Я пытался не показывать эмоций, но внутри всё кипело.       Я вновь посмотрел на капитана. МакТавиш и сам выглядел не лучше. Его глаза выдавали беспокойство и бессонные ночи. Роуч, сидевший рядом, вдруг заговорил. Его слова звучали неловко, как будто он сам не верил в то, что говорит:       — Я где—то слышал, что чтобы вывести человека из комы быстрее, кто—то из близких должен с ним общаться.       Мы с МакТавишем посмотрели на него, словно он говорил о каких—то сказках. Сопляк еще шутки шутить вздумал? Гарри, конечно, хороший напарник, но порой его слова звучали, как бред подростка в пубертатный период.       Я приспустил очки на нос и посмотрел на этого идиота, Роуч аж подавился, но откашлявшись продолжил:       — Говорят, что человек в коме, как в лабиринте. Он может блуждать и блуждать, так и не найдя выход. А знакомый голос может помочь ему выбраться, направить его на верный путь.       Минутная тишина повисла в воздухе. Я уже жалел, что слушал его. Но МакТавиш подхватил:       — Тоже слышал о таком.       Я не особо воспринял это всерьёз, но решил попробовать. В душе я уже был готов на всё, лишь бы Илона открыла глаза. Её отсутствие стало для меня мучительным, и я осознал, как сильно успел по ней соскучиться и привязаться, хотя всегда себе говорил, что это того не стоит и мне оно не нужно.       Внутри меня всё кипело от противоречивых эмоций. С одной стороны, я не хотел показывать свои чувства, но с другой стороны, мысль о том, что Илона может никогда не проснуться, была невыносима. Я встал из—за стола и, не глядя на остальных, направился к выходу. Нужно было что—то делать, иначе я сойду с ума, а ждать с моря погоды не в моем вкусе.       Я быстрым шагом направился к палате, где лежала Илона. Каждый шаг отдавался в голове громкими ударами, а мысли путались. Почему я так реагирую? Почему мне не все равно? Я ведь до конца так и не понял, что я испытываю к ней, может это и не влюбленность вовсе, может мне просто жаль ее и она для меня хороший друг.       "Райли, сам себе—то не ври"... — как колокольный звон прозвучала ее фраза, она мне это сказала, перед заданием в Рио, когда я возмущался на счет новобранцев и как я их терпеть не могу всей душой.       "Ты меня, конечно, бесишь, Гоуст, но я уверена, что ты на самом деле не такой..."       Да, может я и правда не такой...       Эти вопросы крутились в голове, но ответов я не находил. Может, Роуч прав, и знакомый голос действительно поможет ей выйти из этого лабиринта. Войдя в палату, я увидел её, неподвижно лежащую на кровати. Лицо бледное, обессиленное, измождённое. Она казалась такой хрупкой, такой далёкой. Я сел рядом, пытаясь подобрать слова.       — Привет, Илона, — начал я неуверенно, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Ты, наверное, знаешь, что я не мастер разговоров. Но, черт возьми, мне нужно, чтобы ты вернулась. Здесь все не то без тебя...       Я вспомнил моменты, когда она меня раздражала, когда её шутки казались неуместными. Но сейчас, сидя рядом с ней, я очень хотел от нее услышать, что—то подобное, даже, если она захочет покрыть меня благим русским матом. И я этому буду чертовски рад.       — Слушай, у нас тут не всё так весело. МакТавиш весь на нервах, даже Роуч пытается шутить, но это у него плохо получается. Мы все ждём тебя.       Слова давались с трудом. Я не привык делиться эмоциями, тем более такими образом, но ради неё я готов был переступить через себя.       — Ты должна бороться. Мы сражались бок о бок, и я видел, какая ты сильная. Ты не можешь так просто сдаться. Ты нужна нам... — я затих, взял ее бледную руку и поднеся тыльную сторону ее ладони к губам, поцеловав, договорил, — Ты нужна мне...       Я почувствовал, как голос дрогнул, но продолжал говорить, надеясь, что мои слова пробьются сквозь эту тьму, в которой она оказалась.       — Я знаю, что ты упрямая. И я знаю, что ты сейчас слышишь меня. Так что собирайся, черт возьми. Ты ведь не можешь так легко сдаться, правда? Ты же русская... А русские не сдаются.       Я наблюдал за её лицом, за каждой мелкой реакцией. Было ли это шевеление пальцев? Или мне показалось? Чёрт, я хотел верить, что она услышала. Каждая минута казалась вечностью. В голове мелькали воспоминания: её усмешка, острые реплики, её решительность в бою. И снова поднес ее руку к своим губам и понял, что она начинает теплеть, возможно из—за моей ладони. Как же я хотел снова смотреть в эти краповые глаза.       Снаружи было тихо. На базу пришла временная передышка, и эта тишина контрастировала с бурей, что кипела внутри меня. Я хотел кричать, вырвать её из этой комы силой.       — МакТавиш дал мне сегодня отгул, — продолжил я, пытаясь придать голосу спокойствие. — Видимо, он понял, что я не а своей тарелке, если ты не рядом. Все мы тут чувствуем твоё отсутствие. Так что хватит валяться, ты нам нужна.       Каждое слово было словно попытка зацепиться за реальность, за ту ниточку, что связывала нас. Я сидел рядом с ней, держа её руку, надеясь, что это придаст ей сил.       — И знаешь что? Ты обещала показать мне те места в Новосибирске, которые значат для тебя многое. Я это запомнил... Так что ты не имеешь права не выполнить обещание...       Я склонился к ней, шепча ей слова, которые должны были дойти до её сознания. Её лицо оставалось бледным, дыхание — медленным и прерывистым. Я знал, что она борется. Она всегда была бойцом. И сейчас я надеялся, что она не сдастся.       — Простишь ли ты меня... — произнес я гладя ее по голове, ощущая какие мягкие, словно шелк, волосы, — Ты всегда была сильной. Так что, ради всего святого, проснись и вернись к нам... Мы ждём тебя. Я.… жду тебя.       Но ответа не последовало.       Времени казалось бесконечно много. Я сидел рядом, держа её руку, готовый ждать столько, сколько потребуется. И я верил, что она вернётся. Все эти дни её отсутствие чувствовалось, как будто в команде не хватало ключевого элемента. Даже МакТавиш, обычно спокойный и невозмутимый, не мог скрыть своей тревоги.       Сколько раз я говорил себе, что она просто раздражает меня? Сколько раз я мысленно проклинал её за то, что она лезет туда, куда её не просят? Но теперь, глядя на неё, такую беззащитную, я понимаю, как сильно ошибался. Она была больше, чем просто боевой товарищ. Черт возьми, как я мог быть таким слепым? Каждый раз, когда она вставала на моем пути, это было не потому, что она хотела насолить, а потому что она была такой же преданной, как и все мы. И может быть, я даже преданнее меня. Я взглянул на её лицо, на котором не проскользнуло и намека на скорое пробуждение. Почему я, проклятый идиот, не могу помочь ей сейчас? Если бы только у нас было больше времени, если бы я врубил командира и заставил ее остаться... Но что уже говорить, самое ужасное уже случилось.       Дерзкая девчонка, которая игнорирует мое положение и статус... Я мысленно посмеялся. Да, в этом она была хороша. Она всегда знала, как вывести меня из себя, но также всегда была рядом в трудные моменты.       Тени прошлого всплывали в сознании. Вспоминались дни, когда мы работали вместе, когда она бросала вызов мне и всей команде своим неукротимым духом. Сколько раз она спасала нас, включая меня, рискуя своей жизнью. И теперь она лежит здесь, её жизнь висит на волоске, и я ничего не могу сделать, кроме как надеяться и молиться, что она вернется к нам.       Время текло медленно, и каждый момент казался вечностью. Снаружи, жизнь на базе продолжалась своим чередом, но для меня всё замерло. В комнате был только я, Илона и её тяжёлое дыхание.       Я продолжал говорить с ней, надеясь, что мои слова достигнут её, где бы она ни была. Надежда — это всё, что у меня осталось.                                                                         ***       Ночь была бессонной. Опять. Лежать на кровати я не мог, сидеть тоже не хотелось. Единственное, что оставалось, — вышагивать от стены до стены, надеясь, что это хоть немного успокоит меня. Время тянулось мучительно медленно. По соседству была команда Джона, и, видимо, он услышал мои громкие шаги, он вошёл в комнату, облокотившись на дверной проём с бутылкой алкоголя в руке.       — Не спится, приятель? — сурово спросил Джон, но его взгляд был полон понимания. Он знал, что сейчас мне тяжело, хотя и не мог ничем помочь, кроме как предложить выпить и обсудить всё.       — Да, — ответил я, тяжело вздыхая.       Комната была тускло освещена. Маленький столик в углу и пара стульев, всё, что тут было. Джон подошел ближе и поставил бутылку на стол. Я посмотрел на него, его выражение лица было сосредоточенным и слегка озабоченным.       — Давай присядем, — предложил он.       Мы сели за стол. Джон налил по рюмке, и мы молча выпили первую порцию. Я закурил, надеясь умерить свое нутро.       — Так что у тебя на уме, Райли? — Джон пытался вывести меня на разговор.       Я долго молчал, глядя в пустоту перед собой, затем заговорил, нервно перебирая сигарету пальцами.       — Ничего вразумительного... Одни только эмоции, которые уже трудно сдерживать, — затянувшись, я продолжил, — Она всё время крутилась у меня под ногами, бесила меня своими вечными вопросами, своими замечаниями. А теперь... я места себе не нахожу...       Джон внимательно слушал, не перебивая.       — Я не могу выкинуть её из головы. — слова давались с трудом, голос срывался.       Джон молча налил нам ещё по рюмке. Мы выпили, и я продолжил:       — Почему, чёрт возьми, я вообще о ней думаю? Ведь она всего лишь солдат, как и все мы. Но... её отсутствие... это как пустота внутри меня. И меня это чертовски бесит.       — Это нормально, Райли, — спокойно сказал Джон. — Мы все люди. Мы привязываемся, даже если этого не хотим.       Я кивнул, но слова Джона не приносили утешения. Всё, что я чувствовал, — это разочарование и беспомощность.       — Мы должны что—то сделать, Джон. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока её там... — я не закончил фразу, сжав кулаки от бессилия.       Джон понимал меня без слов. Мы выпили ещё раз, но алкоголь не приносил облегчения. Эта противная хрень только усугубляла моё состояние, но в такие моменты я хотел, чего—то подобного. Хотелось затуманить сознание, чтобы не думать о её израненном теле, о том, как она кашляла кровью, сидя в вертолете.       В памяти всплыли воспоминания, как Илона подшутила над новобранцами, которые к ней клинья подбивали. Илона тогда не заметила, но я просто кипел от злости. Но Илона, как всегда в своем репертуаре, добыла, где—то страйкбольную гранату и одним пинком швырнула ее в сторону салаг, те разбежались от страха. Лицо девчонки тогда было крайне довольным, а ехидный смех на замечание Джона, что это жестоко, только подкрепило ее самодовольство. Тогда я искренне оценил этот жест, больше те салаги так с ней не общались, а относились только с уважением, но я все же сломал нос самому наглому из них, меня он теперь за километр обходит.       Д-а-а.. надо научиться сдерживать свою злость, но, когда дело касалось Илоны, это было практически невозможно.       — Гоуст, — прервал мои мысли Джон. — Тебе нужно расслабиться. Своими нервами ты ей не поможешь.       Я молчал, глядя в пустоту. Внутри меня боролись противоречивые чувства. Илона раздражала меня своей дерзостью и независимостью, но она же была той, кто заставил меня снова чувствовать. И теперь она была в шаге от смерти.       — Что со мной творится... — проговорил я, будто только себе.       МакТавиш облокотил локти на стол и слегка улыбнулся:       — Смею предложить... Кто—то слюни пускает по сержанту.       Я посмотрел на Джона, не то, чтобы я не знал этого, просто не думал, что он сможет это проследить.       — Брось, Гоуст. Это нормально.       — Это идиотизм. — сказал я, стараясь отодвинуть эту правдивую мысль, надеясь на то, что Джон сдаться.       — Ты влюблен, Райли. — сказал, как отрезал. Я вновь затянулся, — Признай себе уже. Думаешь я не вижу, как ты на нее смотришь? Если бы тебе было все—равно, ты бы не ночевал в палате и не караулил ее.       Я тяжело вздохнул.       — А твоя реакция на Роуча, когда он с ней общается? Паренек время не теряет и активно завоевывает ее доверие и интерес.       Я опять вспомнил, как Гарри с влюбленными глазами бежит к Илоне, чтобы ей помочь в оружейке:       — Гарри просто не понимает всей серьезности жизни, вот и страдает херней.       МакТавиш налил еще по стопке, но слегка усмехнулся, посмотрев на меня:       — Не пытайся меня обмануть, Гоуст. Я слишком хорошо тебя знаю. То, как ты реагируешь на других вояк, что смотрят в сторону Илоны, выдает тебя со всеми потрохами.       Картинка тут же появилась перед глазами. Те псы просто облизывались на ее внешность и фигуру, не пытаясь узнать, что она за человек. У них было только одно — затащить ее в постель, что и выбешивало меня. У этих придурков только тестостерон и играет.       Часть меня хотела бросить всё и рвануть в госпиталь, другая же понимала, что это ничего не изменит. Я снова потянулся к бокалу, наполовину наполненному тёмным виски. Вкус был привычный, обжигающий, но сегодня он не приносил привычного успокоения. Я глянул на бокал и, тяжело вздохнув, поставил его обратно. Алкоголь сделал своё дело, и тело становилось тяжелым, как будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий.       Джон тяжело вздохнул и поднялся с места:       — Гоуст, тебе надо поспать. Завтра будет день и будет пища, — сказал Джон, и я знал, что он прав. Но мысль о том, что Илона не просыпается не давала мне покоя. — Только... себя не обманывай.       Если бы все так было просто...       МакТавиш, заметив, что я начал погружаться в сон, попрощался и ушёл в свою комнату, оставив меня наедине с моими мыслями.       Комната была тускло освещена, с тяжелыми шторами на окнах, которые не пропускали свет. На стенах висели карты и фотографии, напоминающие о прошлых миссиях. На столе, рядом с бокалом, лежали бумаги и рация. В воздухе стоял запах табака и спиртного, смешанный с легким оттенком старой древесины. Я сидел на стуле, который уже начал казаться частью меня самого.       Я снова взглянул на бокал, но вместо того, чтобы выпить, я просто вздохнул и закрыл глаза. Сон начал подкрадываться ко мне, тяжелыми волнами накрывая сознание. Я попытался сопротивляться, но бессилие и усталость взяли верх. Мысли о Илоне мелькали передо мной, как обрывки снов. В голове всплывали её улыбка, её слова, её решимость. Я осознавал, что в глубине души она стала для меня чем—то большим, чем просто боевой товарищ. Но эти мысли тут же сменялись раздражением и гневом на самого себя. Как я мог позволить себе такие чувства?       В тишине ночи, среди мрачных теней комнаты, я наконец сдался и отправился к койке. Голова упала на подушку, веки стали тяжелыми, и я провалился в сон, полный беспокойных образов и неясных предчувствий.