Оружее. (Мегуми Фушигуро, kid!Сатору Годжо)

Мегуми Фушигуро тридцать. Или почти тридцать, как он любит повторять. Он заранее устал на жизнь вперёд, он бреет колючую щетину раз в три дня, выгуливает шикигами, как обычных собак, мучается от бессонницы и по утрам пьёт самый крепкий горький чёрный кофе из возможных. Сатору девять с половиной и он не знает, как можно пить что-то настолько отвратительное. Ему нравится бебичино или капучино на миндальном молоке с банановым сиропом. Так сладко, чтобы сводило скулы. Сатору девять с половиной и… Большую часть его клана порубили в фарш, пока он сам прятался слишком далеко и глубоко. Пока мать, смелая и яркая приказала сидеть в застенках и никуда не выходить, пока все остальные боролись за него… его прятали. (Потому что твоя сила, самое главное. Потому что она не должна достаться Кендзяку. Сатору, обещай мне, что не выйдешь отсюда?) Перед мысленным взором только оторванная рука. Матери она, отца или кого-то из многочисленных /когда-то/ тетушек и дядюшек, тогда сказать нельзя было. Летний зной, белый пух с тополя, что оседал в лужах крови на манер снега. (Так вот) Большая часть его клана гниёт в сырой земле. Оставшиеся дальние родственники, россыпь точек на карте мира. Америка, Вьетнам, Корея, Россия и Африка. Сатору думает о Юте Оккоцу. О кольце на его пальце. (Всегда жених, никогда муж, с усмешкой сказал Сукуна). Годжо почти десять и он приложение к собственной силе. Он знает об этом. Взбалмошный, наглый и тонущий во вседозволенности. Мегуми иногда хватается за голову, негромко ругаясь на разных языках. Но он всегда… всегда смотрит на Сатору иначе. Иначе, будто он важен сам по себе, без какой либо силы. Это он дует на разбитые колени, он разрешает съесть мотти на ужин и соглашается, хоть и нехотя устроить войну подушками. В семье так не делали. В семье никогда не говорили. Сатору сила, а не человек. Показывай лучшие результаты и тебя похвалят, так ведь? Держи мир на плечах, шестиглазый, хорошо? Будь защитой для остальных, это ответственность. — Он оружие, — скрипит голос человека, что может осыпаться в прах. Оружие. Так все говорят, Сатору если честно в это уже и верит. И поверил бы полностью если бы не… если бы не Фушигуро. Фушигуро, что пьет горсть белых таблеток от бессонницы. Фушигуро, что научил его складывать руки, как при теневой технике. Мегуми Фушигуро, что сидит рядом по ночам, когда липкие, кровавые кошмары настигают мерзкими звуками и воспоминаниями. (Вот, чья-то нога давит голову дядюшки, звук стоит такой, будто кто-то наступил в спелый арбуз…) Мегуми Фушигуро двадцать восемь. Его взгляд стеклянный, а сам в раз будто стал чёрно-белым. Как картинка на планшете, что надо раскрасить. И она окрашивается, алым. Годжо слышит звук чужого ломающегося носа, но не улавливает движения. Только позже видит, как Мегуми потирает лоб, а старейшины злым улием оберегают пострадавшего собрата, шипя змеиным клубком, что Фушигуро поплатится. — Правда? Он спрашивает только это, прежде чем поток проклятой энергии обрушивается на маленький клочок земли. Шикигами. Пол вибрирует от количества призванных тварей. Сатору девять с половиной, когда хмурый мужчина берёт его за руку и ведёт вдоль бесконечных коридоров. Сатору девять, когда ему говорят: — Не слушай их. Они все козлы, — краски возвращаются. И Мегуми Фушигуро становится собой. Небритым, сонным и вечно уставшим мужиком, что любит собак и не любит ответственность. — И… Бить людей плохо. Не делай так. — А звать козлами можно? — Можно, ребёнок. Можно.