Еще один... (Мегуми Фушигуро, Нанако Хасаба, Сукуна Рёмене, kid!Сатору Годжо)

— Нет. Официант ставит перед ними две чашки кофе. Звучит щелчок фотоаппарата, инстаграм Хасабы пополнится ярким солнечным фото круассана и эстетичных голубых чашечек с латте. — Ты даже не дослушал, — Нанако закатывает глаза и поправляет ворот своего ядерно-зеленого плаща. — Это на неделю. За ребенком охотится Кендзяку. Мне будет спокойно, если мы сможем оставить мальчика под присмотром. Кендзяку. И все снова упирается в этот проклятый мозжечок. Мегуми трет ладонями щетину и мечтает больше никогда не выходить из дома. Мегуми мечтает бросить шаманство, мимикрировать под офисный планктон, купить дом в глуши, завести двух собак и жить тихо. Никаких проклятий, никаких заданий. Никаких старейшин. Он, Сатору, Сукуна, Юджи и Чосо. Их персональный остров. В этих местах Фушигуро смелее, обрывает все связи с семьей, шлет нахрен всех и живет свою лучшую жизнь. Реальность смотрит на него водянистым злобным взглядом белокурой суки с внешностью топ-модели. Мимико тоже хорошенькая, но ее сестра урвала себе всю смелость, обаяние и повадки шумного инфлюэнсера. Старейшины не одобряют ее вечные влоги, снятые на камеру урывки нормальной жизни и хамство, что прет из всех щелей. С другой стороны, из всех своих знакомых в мире шаманов, она вторая, кто ведет жизнь мечты и не жалеет ни о чем. — Почему вообще я? Почему все неожиданно решили, что хорошая идея скидывать мне детей? Хасаба смотрит на него насмешливо, вскидывая тонкую бровь. Она — офисная сирена из Инстаграмма. Она — кокаиновый шик. Модельная худоба и кола без сахара. Латте, кстати, тоже. Она отодвигает два кубика рафинада в сторону Мегуми. — Фушигуро… — Неделя, — он давит пальцами на покрасневшие от бессоницы веки и заранее планирует, как объяснить Годжо еще одного ребёнка, который будет жить с ними неделю. Господи. Они месяц притирались углами с Сукуной. Орали, воевали из-за всего начиная от чистки зубов, заканчивая режимом сна, кошка с собакой, фаллометрия между девятилеткой и реинкарнацией опаснейшего и сильнейшего шамана всего мира. Комедия в трех актах, где Мегуми носится из одного угла в другой и старается утихомирить. Хоть кого-нибудь. — Ты хорошая мамочка. Прям, весь такой горячий и заботливый. Вьешь гнездышко, воркуешь над ребенком. Был бы ты моей наложницей в эпоху Хэйан… — Он козел! Почему он спит рядом с тобой?! Ты обещал ночевать со мной во время кошмаров! И у меня вообще-то детская травма! Травма назревала в тот месяц только у Фушигуро, а потом все схлопнулось. В один момент и период адаптации между этими двумя превратился в привыкание. Ленивая словесная перепалка на завтрак, а потом он поймал Рёмена на том, что тот весело катает Годжо на шее. Тот свесив длинные ноги с чужих татуированных плеч что-то вещал о «красном» и «синем». И вот… еще один ребенок. — Как… как зовут вашего мальчика? Сколько ему? Когда привезете и… — Сугуру, — расцветает в миг Нанако. — Сугуру Гето. Он тихий, спокойный ребенок. Никаких проблем не будет. Неконфликтный. Просто золото. Ему восемь, почти девять. Я привезу его и вещи во вторник утром. Мегуми ощущает, что нажил себе еще как минимум одну головную боль. /// — Нет, — подозрирельно хором выдают Сатору и Сукуна. Рёмен колдует над водяной баней, растапливая густой темный шоколад и масло на брауни, пока Годжо, почти незаметно, ворует толстые ломтики сладости, что не успела растаять из стеклянной миски. У него все пальцы перепачканы, а в уголках губ забавные темные разводы. — Куда еще? Ты детский сад тут организовываешь? — Он идеальный сосуд Кендзяку, если тот захватит тело мальчика сейчас, через десять лет, в лучшем случае, и с его техникой поглощения проклятий, от этого мира останется ровным счетом нихрена. Так что за ребенком следят во все глаза. Можно и во все шесть глаз. Сатору фыркает и складывает руки на груди, недовольно прижимаясь к теплому боку Сукуны. Неделя обещает быть тяжелой.