Часть 3

      Сквозь палатку таращит слепой глаз луна. Игоря и Диму раздражает, что Антон никак не устроится в спальнике, ворочается и шелестит. Пока не выйти — Дмитрий Темурович и Екатерина переговариваются снаружи, моют посуду, тушат огонь. Вот это совместный досуг, конечно. Не без нервов, но время сейчас такое. Антон закрывает глаза, представляя себя хоть с кем-нибудь. Вот с Ирой бы они доделали все ответственные дела и разошлись по палаткам. Ни вам наблюдения за ночным небом, ни общего смеха, любви на кончиках губ, в горячем дыхании среди течения ночи. Как Антон маме скажет, что на Ире не женится? Он взрослый человек, а кроме фамилии передавать нечего, титулы и имения в прошлом.       Кто-то хватает за ногу. Через спальник. Антон, подскочив, раскрывает рот, легкие воздухом наполняются. Помирающий от смеха Нурлан прикладывает палец к губам. Он сидит на корточках перед расстегнутой палаткой. Леша нервно переступает, точнее, пока только его видимая половина. Соседи спят.       — Пошли курить.       Никого. Антон теперь на чащу по-другому смотрит. Вдруг незнакомец оттуда? Дух там, человеческий представитель. «Здравствуйте, я представляю интересы компании «Чаща и Ко». Наша компания занимается организацией инсульта жопы». Да никто в нечистую силу не верит, ерунда! Здесь, без Интернета, в отрыве от цивилизации, и мысли нецивилизованные нападают. «Одноразки» передаются по кругу. У Нурлана жижа специфическая, но по вкусу вкусно. Леша — фанат чего покрепче, Антон долго не может прокашляться под шипение остальных. Они пусть и отходят от палаток подальше, но в чуткости сна Дмитрия Темуровича сомневаться себе дороже. На всякий случай Антон смотрит в сторону лагеря, а то опять туман и петлять по тропинкам придется с этими двумя.       У Леши откуда-то «Фруттела». Конфета липнет к почищенным зубам, из-за пасты горчит, но ничего вкуснее городской химозы Антон сегодня не ел. Может, он засыпает вдали от костра и шепот с прикосновениями — образы, рожденные дремой? Потом возвращается Оксана, все немного оживляются после страшилки, и с границы между сном и реальностью Антон шагает в правильном направлении. Звучит правдоподобно. Но всякая теория требует доказательств. У пацанов спрашивать неудобно, докапываться безопасно до человека, которому Антон доверяет из присутствующих больше всего.       — Был в селе? — спрашивает Нурлан. Сначала присутствует некое замешательство, потому что до этого они с Лешей болтают, никого и ничего вокруг не замечая. Антон как раз завис, проверяя зрительно палатки, с его «одноразкой».       — В одном доме были. Женщина нам помогла, когда я и Оксана заблудились.       — Да чего вы так стесняетесь того, что замутили? — усмехается Леша. — Всем, блин, плевать!       — Я перед приездом изучил немного ситуацию, — Нурлан, расправив плечи, будто над ночью высится. Он красив; своим спокойствием и отношением к жизни. Антону вдруг хочется, чтобы Нурлан спрятал его от всех мыслей, сомнений, событий, которые происходили и будут происходить, в своих больших объятиях, может, запустил бы к себе под худи. — Люди живут без условий. Без всяких. Свет регулярно отключают, водопровод только на почте и в двух домах в центре. Ну и в церкви еще. Люди заказывают продукты за неделю. Их привозят на грузовике, ровно по запросу. Продуктового нет, как и остальных магазинов. Поликлиника работает по документам, но фактически здание пустое. В экстренных случаях прописано вызывать вертолет, но ради кучки пенсионеров никто и палец о палец не ударит.       — Почему они не уезжают? — Антон под шумок, если таковым можно назвать монолог, подваливает к Нурлану поближе. Теперь они стоят, касаясь плечами. Леша безэмоционально выпускает дым из ноздрей.       — Антон, — и от этого внутри все замирает, а затем обрывается. — Я из аула, который когда-то стоял на берегу Аральского моря. Много поколений жило в одном доме. Я маленький бегал, а моря уже не было. Высохло. Первые «камни», которыми я интересовался, были куски морской соли. Отец верблюдов разводит. А им потом отдавал. Ракушки собирал для сестры, она браслеты делала.       Надо к Оксане. Выпросить за любую цену фенечку.       — Родители настояли, чтобы я поехал учиться в Алматы. Я не спрашивал, почему они никогда не думали о переезде. У нас все просто: земля наших предков, а как собственный дом оставить? Культура имеет значение, особенно в аулах, в больших городах приезжие, там все смешивается. Лех, — Нурлан касается плеча друга, — поехали ко мне в аул, как уник закончу.       — А я тебя с женой познакомлю, — повторяет в очередной раз Щербаков. У него какая-то фиксация на этом этапе взаимоотношений. В детстве так носятся со светлячками в спичечных коробках.       Жижу надо экономить, да и с подзарядкой потом заморачиваться неохота. Пожав друг другу руки, трое расходятся. Антон задерживается перед своей палаткой, делает вид, что прячет «одноразку». Нурлан и Леша долго возятся у себя, судя по сонному мату, будят соседа. Кричит ночная птица, та же, что знаменует дорогу к лагерю первой ночью. Антон оборачивается, идет по траве, стараясь ступать тише. Палатку Оксаны запомнить нетрудно — в течение дня она туда не раз забирается, положить-взять. То, что Антон делает, лишь подтвердит сплетни и домыслы. Он расстегивает палатку. Из спальников торчат только волосы. Благо, совсем разных цветов, без оттеночных головоломок. В отличие от палаток парней, здесь не пахнет несвежими носками и футболками. Какие-то цветочки и ягодки, кислое вперемешку со сладким. И это Антон в палатку голову не сует, так, на почтительном расстоянии пытается вычислить Оксану. Наконец дергает за самый правый спальник.       Парфенюк, что спит по центру, открывает глаза. Первоначальный страх меняется прищуром, пока Оксана приходит в себя и всем выражением лица задает резонный вопрос «чего тебе, ради всего святого, здесь понадобилось?». Антон показывает Оле кулак. Пять лет ему, иначе не скажешь. Оксана требовательно тянет ладонь. Антон подает ей ветровку и только после этого помогает из палатки выбраться. Парфенюк без слов поднимает брови. Пока дешифрование настолько серьезных конструкций Антону недоступно, но он может предположить: «Не мешаю, голубки, я ведь и не верю, когда вы свои шуры-муры отрицаете».       — Ты серьезно? — шепотом возмущается Оксана, ежится и фыркает. — Завтра целый день раком над мусором стоять, а мы тут мерзнем!       — Кое-что вечером произошло, — объявляет Антон.       Он рассказывает все. Про обманчивые прикосновения, шепот, черную овчарку, свою теорию про дрему. Неожиданный порыв ледяного ветра — Оксана дрожит, и Антон заключает ее в собственные руки. Пожалуй, пальцы, предплечья, плечи, пусть тайно, но предмет его гордости, преимущество. В объятиях растворяется страшный вечер, так бы здесь и стоять, да. Дыхание Оксаны выравнивается; она сопит Антону в грудь. Из-за такой фигни подругу вытаскивает.       — Я не спала, — признается Оксана. — Но перед Парфенюк было бы странно вскакивать и бежать к тебе, будто я только этого и ждала.       — Понял, — Антон кивает.       — Я слышала ваш разговор с Нурланом.       — Если бы мама моя так жила, то не знаю… — Антон набирает в грудь воздуха, и Оксана обреченно утыкается в нее лбом. — Уговорил бы, хоть как-нибудь.       — У нас была практика в Пермском крае.       Им приходится расцепиться. Из палатки выбирается Денис и, шатаясь, направляется к ближайшим кустам.       — Руководитель решил, что ползать по шахтам — это прям мое, — продолжает Оксана.       — Верхнекамское месторождение, что ли? — Антона эти контурные карты с калийно-магниевыми солями до сих пор в страшных снах преследуют.       — Угу, — Оксана демонстративно показывает спину Денису, который справляет малую нужду, мыча под нос неизвестную мелодию.       Может, у кого-то в палатке вечер продолжается. И в таком случае Антон рад, что выпивка обходит его стороной; пьяным заблудиться, потому что поиски вечернего чужака не терпят, было бы просто отвратительно.       — Мы жили в вагончиках, а за продуктами бегали в ближайший город. И ты понимаешь, он буквально разваливается! По стенам домов ползут трещины, целые куски дороги затягивает в черные воронки. А там люди живут. Дети на площадках играют… У них будет шанс выбраться из этого места, а что там забыли одинокие старые женщины?       — Жилье, может быть, — пожимает плечами Антон.       Денис, застегнув ширинку, поворачивается к полуночникам и поднимает руки. Антон плотно сжимает губы: пусть это только алкоголь, ничего больше.       — Так в этом и проблема, что от их жилья ничего почти не осталось. Дома проваливаются! И с этим никто ничего не делает!       Оксана так активно жестикулирует, что Антон во избежание лицевых травм перехватывает запястье. Под пальцами — что-то странное. Антон задирает чужой рукав: бледные волдыри покрывают кожу. Денис, тем временем, не дождавшись ответных приветствий, заползает обратно в палатку. С первого раза попадает в свою. Достижение, блин.       — Это что?       — У тебя таких нет? — Оксана, поморщившись, выдергивает руку.       — Вроде нет.       — Я думала, это от купания на озере. Значит, аллергия на что-нибудь. Парацетамол выпила, пока не чешется.       Озеро питается от других вод, не от речных. Если отрава просачивается сквозь землю, плохо. Источник, вода из трубы, может быть достаточно небезопасной, чтобы мыть посуду. Под кожей внезапно загорается зуд. Антон убеждает себя: самовнушение — однако желание скинуть одежду и осмотреть тело под светом фонарика крепнет.       — Ты себя хорошо чувствуешь?       — Спать хочу, — Оксана улыбается и зевает, прикрыв рот ладонью.       Антон долго смотрит, потом кивает. Тем более палатка, в которой спит Дмитрий Темурович, шевелится, жужжит молния — на выговор натыкаться второй раз за выезд невыгодно. Над лагерем занимается морось, ленивая, но теплая. Проводив Оксану до палатки, Антон наливает себе воды из запасов. Не привык считать литры днем, и все тут. Дмитрий Темурович разбирается со своими потребностями на почтительном расстоянии от лагеря, моет под трубой руки листовым мылом. Наверное, находка Екатерины с онлайн-маркетплейса.       — Через четыре часа вставать. Давай спать, — говорит Дмитрий Темурович.       — Вас не пугает лес? — решается Антон, засунув обе руки в карманы.       Дмитрий Темурович трет глаза, заодно смочив их ледяной водой. Из-за мороси трава вокруг оживает, шепчет, и гнилой тростник шепчет. Антону бояться нечего, но он все-таки боится.       — У Игоря дома проблемы. Он не спал несколько ночей. Новые впечатления, дружелюбная среда… — Дмитрий Темурович вздыхает. — Мы отчасти отрезаны от цивилизации. Я полагаю, человек в лесу — иллюзия. Не переживайте, мы с Катей вас в обиду не дадим.       — Спокойной ночи.       Особенно крупная капля шлепается на кончик носа. Антон считает, что под шум дождя уснет быстро.

***

      Еще перед тем, как разбить лагерь, приходится убирать мусор. Расчистить немного пространство. А сегодня по плану — уборка береговой линии. После дождя землю развозит, и резиновые сапоги пригождаются сразу же. Антон даже успевает ухватить свои «ласты». Нурлан в сороковом страдает, правда, но они договариваются меняться каждые два часа.       Пара перчаток и мешок для мусора из развлечений сегодня. Ну разве способна физический труд на свежем воздухе заменить бездушная машина? Читать с иронией. Дмитрий Темурович разбивает волонтеров на группы и за каждой закрепляет свой участок. Со средней скоростью участки за день поменяют дважды, и на результат можно будет полюбоваться. Антон в группе с Нурланом и Парфенюк. На соседнем участке трудятся Дмитрий Темурович, Игорь и Оксана. Антон все никак не попросит у ее фенечку, и эта ерунда почему-то ломает все настроение.       Консервные банки. Пластиковые пакеты. Куски ржавой проволоки. Пластиковые бутылки. Комки ниток и лески. Деревянные балки. Поддоны. Стеклянные бутылки. Губки для мытья посуды. Вилки. Ложки. Ножи. Шампуры. Обувь без пары. Емкости от духов или дезодорантов. Тубусы от зубной пасты. Втулки от туалетной бумаги разваливаются в руках, они наполовину врыты в землю.       И как. Много. Бычков. Если Дима сигарету бросит также, Антон натравит на него примерно всех. Серьезно, что за свиньи, которые считают место отдыха, свое отслужившее, огромным мусорным мешком? В носу плотно сидит неприятный запах.       — Привет.       Это происходит, когда Антон нагибается за… носком. Нурлан вообще показывал несколько минут назад такого же цвета тапок, видимо, владелец совсем рассеянный. Если не шутить, отчаяние накроет после первого мешка, набитого под завязку. Теперь все эмоции вытесняет страх. Антон просто не успевает забыть интонацию, шепот, прилипший к шее.       Он резко разгибается, носок в руке — как оружие. Незнакомый парень, пожалуй, ровесник Антона, наблюдает. Хитрые голубые глаза, аккуратный нос, темные волнистые волосы распущены, их хочется погладить. Поза не вызывающая. Парень протягивает руки к мешку.       — Я знаю, это вчера был ты! — шипит Антон.       — Прости?.. — с какой-то беспомощностью переспрашивает лжец, провокатор и актер всех актеров.       Тут становится спокойнее. К застывшим посреди работы направляется Дмитрий Темурович. И парень не обращается в бегство, не вздрагивает. Просто смотрит на Антона, который продолжает — для остальных, — вести себя как помешанный.       — Здравствуйте! Чем могу помочь? — осведомляется Дмитрий Темурович.       Парень тянет улыбку, и от этого в уголках светлой радужки вспыхивают лучики. День сегодня, к слову, пасмурный.       — Здравствуйте! Я из села, — незнакомец качает головой в сторону домика странной женщины, а может быть, и леса. — Увидел много людей, решил узнать, что происходит. Хорошим делом занимаетесь. Я хотел бы помочь, если можно.       Сапоги у парня резиновые, черные. Антон пока в состоянии смотреть вниз. Но сияние Дмитрия Темуровича можно и так почувствовать.       — Конечно! Я принесу перчатки и мешок. Антон Шастун вам все расскажет и покажет. Можно вас сфотографировать для отчета?       — Не стоит, — чересчур поспешно отвечает парень. Ага, не так крепка твоя броня, нечисть проклятая! Конечно, и тут найти оправдание просто, но Антона не проведешь. — Я предпочитаю делать подобное втайне. Надеюсь, примете мою позицию.       — Без проблем, — хлопнув напоследок Антона по плечу, Дмитрий Темурович отходит.       Поискать глазами Оксану. Она стоит над мешком, широко расставив ноги, и чешет предплечье. Слава Богу, рукой без перчатки. Сыпь, кажется, за ночь не лечится, Екатерину надо предупредить, вдруг что-то серьезное.       — Итак… — незнакомец уже облачен в перчатки. Он, кажется, недоволен, что голубой не подходит к штанам и куртке цвета хаки. Так некоторым и надо.       — Ни слова тебе не скажу, — цедит Антон, с новой силой хватаясь на полулитровую бутылку, покусанную плесенью.       — Почему?       — Ты знаешь.       — Ты обиделся?       Антон бросает бутылку в мешок и сразу же подбирает.       — Послушай, я…       — Смотри! — Нурлан поднимает над головой бутылку из-под алкоголя. На полустертой этикетке к названию бренда «Козел» приписано «Ну ты и» сверху и «Митя» снизу. Антон смеется как можно громче, изолируя себя и остальных от этого вруна.       Врун работает наравне со всеми. Даже больше, потому что от обеда отказывается. Нравится ему в мусоре копаться, и ладно. Все молчит, Антону вдруг стыдно становится, поэтому он без слов держится рядом. Потом наступает вечер, сил нет говорить. Группа, где Щербаковы и Екатерина, находит самый настоящий «клад». В банке из-под растворимого какао-порошка спрятаны заржавевшие монеты, пять по пятьдесят копеек, и фантики.       Костер коптит. Небо, на удивление, ясное, но без луны. Млечный Путь в этом месяце не поймать. Звезд хватает. Антон сидит, задрав голову. На плече сопит Оксана; у нее болит голова, опять. Усталость такая, что плевать, кто подумает, а кто воздержится. Впрочем, все волонтеры растекаются по траве без сил. Незнакомец куда-то подевался в общей суете по сбору мешков и перчаток. Дмитрий Темурович пытается из Антона вытянуть информацию про загадочного помощника, но быстро сдается. Нурлан целуется с «одноразкой», символически отворачиваясь и прикрыв рот ладонью.       Всем катастрофически без разницы. Решено не сидеть, сразу после ужина разбежаться по палаткам. Антон губами проверяет у Оксаны температуру: вроде нормальная. Екатерина, осмотревшая сыпь, выдает парацетамол, говорит, если улучшений не будет, придется идти в сельскую поликлинику. Леша, который курит неподалеку, лишь усмехается.       Несмотря на усталость, Антон не может уснуть. Дождь бы помог. Еще Дима под боком не успокаивается, показывает ожерелье, которое находит в земле и которое отмывает в ледяной воде, пока руки немеют. Игорь спит с того самого момента, как забрался в спальник.       Антон вылезает из палатки часу в третьем, чтобы отлить. Холодно и ясно. Джинсы в спешке надеты, поэтому ремень по завершению «дела» Антон не затягивает, только ширинку застегивает.       И лучше бы он шел к теплому спальному месту спиной вперед. В отдалении от лагеря стоит человеческая фигура. Рядом — поменьше. Антон ловит себя на мысли, что не испуган.       Незнакомец отворачивается, стоит приблизиться. Черная овчарка встает на четыре лапы, низко рычит, пока парень не командует глухо:       — Сидеть!       Антон берет вруна за плечи и вращает лицом к себе. В руках незнакомца — подозрительно знакомая одежда.       — Колизей «пометил». Я зазевался, не углядел. Забрал вот, выстирал. Обувь не удалось спасти, но я готов возместить в денежном эквиваленте. Ну, если только, — в темноте видно вспыхнувшие щеки, — это не миллионы.       Нет слов. Одни маты.       Антон сильный, сладкую тираду проглатывает. Но парня от собственных касаний избавляет, крепко скрестив руки на груди. Колизей, склонив не очень-то умную голову, вываливает из пасти язык. Ладно, умную, хозяина слушается, даже чужака не бросается обнюхивать.       — Кто ты?       — Я же сказал…       — Врешь! — отрезает Антон. Откашливается и, когда незнакомец поднимает взгляд, вопрошает: — Имя твое можно узнать? Или тоже секрет государственной важности?       — Арсений.       Восстанавливается тишина. Антон забирает резким движением одежду, с горькой усмешкой резюмирует:       — Вот и познакомились.       — Можешь Колизея погладить, — торопливо добавляет Арсений.       Только и только благодаря этому жесту Антон задерживается еще на пару минут и желает вруну спокойной ночи. А в палатке не до конца закрывает молнию, высовывается в щелку: Арсений и Колизей идут к чаще.       Вот прямо туда. Врун несчастный.

***

      Под байковое одеяло можно положить лапник, полынь, но рядом с рекой ничего подходящего нет. Антон, сидя наполовину в спальнике, ощупывает лопатки и позвоночник. Игорю это зрелище кажется жутким: соседи внутри палатки не задерживаются. Антону больно и обидно. Проворочался всю ночь, и ни дельных мыслей, ни минимальных удобств, ничего. Принц на горошине.       Небо абсолютно белое. Солнце на нем — будто фонариком через простыню светят. Пренебрежение вчерашним вечером на волонтерах сказывается: все, кто, в отличие от Антона, высыпаются, вялые и мотивации для предстоящей работы не имеют. Сегодня — доделать береговую линию, до темноты залезть в воду, поснимать с тростника жестяные банки. Дмитрий Темурович за завтраком смеется: фотоотчет отменяется, лица подопечных будут отсвечивать.       — Антон! — голос Оксаны вытряхивает из задумчивости. — Это тебе.       Фенечка. По ширине напоминает напульсник, зеленая, приглушенным оранжевым надпись «Paradise». Иронично, особенно если оглянуться. Антон кивает, коротко улыбается и ставит между собой и Оксаной кулек сухарей: она свой давно съела.       — Не поверишь, — сглотнуть. Решение врать подруге дается не просто, но в противном случае у Оксаны появятся вопросы. Антону бы ответить хоть на один. — У входа в мою палатку лежала наша одежда. Чистая, аккуратно сложенная. Я тебе отдам.       Оксана, видимо, принимает уже всю чертовщину этого места, поэтому округляет глаза и отходит. Небольшая разминка перед рабочим днем. Антон отпрашивается и залезает в палатку. Он планирует сейчас очень сильно подумать, чтобы днем подбить Нурлана петь по очереди какие-нибудь попсовые песни, Парфенюк наверняка будет сходить с ума.       Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. Дырка на большом пальце не удручает. Роняет Антон зубную щетку в реку, пока чистит зубы около трубы, и ладно; достает-таки, намочив до локтя рукав, абсолютно бесполезную теперь вещь. Ей только кроссовки чужие чистить. Нурлан, кстати, о судьбе своей обуви не справляется. Со стороны впечатление, что выезд — ради Леши, остальное — второстепенное.       Маугли. Слово, ускользавшее все утро, бьет в голову. Вот, Антон думает, что Арсений, если не нечисть, то своего рода Маугли. Впрочем, темные волосы пусть и длинные, но подстрижены аккуратно. Одежда магазинная, целая, как бы ни звучало. Да и та, которую Арсений Антону отдает, пахнет обычным жидким средством для стирки и лишена специфических отметок. Колизей вычесан, металлические бляшки на ошейнике натерты до блеска. Если Арсений не лжет, действительно живет в селе, а гулять с собакой ходит в лес ну просто потому что — любовь к насекомым? — ничего не вяжется. Песня про кровожадное дитятко и молчаливый вечер у костра. Хоть бы пикнул Арсений, когда его абсолютно чужой человек коснулся.       Антон выглядывает из палатки. Волонтеры возвращаются с пробежки и теперь распределяют между собой инвентарь. Две бригады начнут с уборки тростника, остальные продолжат чистить береговую линию. Взгляд ищет среди раскрасневшихся лиц одно. Арсений. Точно нечисть, иначе не занял бы мысли так крепко и надолго. Антон усмехается про себя: ну и имя. Разве так ребенка в селе называют?       — Привет. Ты в порядке? — Екатерина подходит, стоит Антону вылезти из палатки; он в новых носках, на запястье фенечка, следовательно, спокоен и уравновешен. — Можно с тобой поговорить?       Антон наклоняется к ней, поправляет нервно манжеты ветровки. От неба он слепнет, в глазах как минимум темнеет.       — Я хорошо себя чувствую. Буду работать вместе со всеми, не переживайте.       — Пойдем прогуляемся. Выспался?       — Так устал, что долго не мог заснуть, — Антону необходимо посмотреться в зеркало. Неужели все настолько плохо?       Екатерина, сунув руки в карманы куртки, первой ступает на тропинку. Эта к озеру.       — Дима разрешил. Пойдем. Или можем посидеть в палатке, у меня есть печенье.       За спальниками заныкана жестяная коробка. Мама в такой нитки с иголками хранит. Екатерина освобождает гостю место, раскладывает несколько вышитых подушек. Это не палатка, а шатер восточной принцессы.       — Угощайся. Воды? — Екатерина садится по-турецки, и на коленке чудом баланса держит пластиковый стаканчик. Из бутылки льется вода, Антон «залипает» почему-то.       Печенье песочное, густо посыпанное сахаром. Не из этой коробки явно. Очередь Нурлана носить большие резиновые сапоги, Антон еле слышно вздыхает, потом делает глоток, стискивая зубами край стакана. Чтобы тянуть время,       — О чем поговорим? — с некоторой застенчивостью спрашивает. Дмитрий Темурович — точно счастливый человек. Очень счастливый.       — Я заметила, у вас с Нурланом одна пара нормальных сапог на двоих, — говорит Екатерина.       — Если честно, да.       — Попробуй достать те, которые будут как раз.       Антон крутит пятитысячную купюру в пальцах, словно забыл, как «бумажки» выглядят. Интересно, деньги спонсоров или Екатерина достает из своего кармана, предварительно посовещавшись с Дмитрием Темуровичем?       — В селе, хотите сказать?       — Ну да, — Екатерина берет печенье, откусывает. Кончик розового языка слизывает с губ крошки. — Я там не была, но думаю, самый простенький магазин обуви должен быть.       — Мг-м, хорошо, понял. Может, еще какие-нибудь поручения, раз уж я… — Антон запинается, наткнувшись на взгляд Екатерины. Красивая. Но смотрит строго, за барьер, прямо на то, о чем Антон умалчивает. Откровенность с кураторами наверняка не возбраняется, но с ними до конца года в университете пересекаться.       — Купи конфет. Любых, только не мармелад, — Екатерина пожимает плечами, подтягивает ноги, согнутые в коленях, к подбородку. — И парацетамол. Быстро уходит.       — Погода меняется, а у Оксаны аллергия на озерную воду. Ну, мы так думаем.       — Антон, послушай меня, — Екатерина убирает из чужой руки стаканчик и садится прямо. — Я понимаю, что это за место. Как удручают масштабы работы, кажется, мы топчемся на месте. Попробуй воспринимать себя как врача. Пациент — река, и мы вместе ее лечим. Медленно, но скоро улучшения будут видны невооруженным глазом.       — Еще ходят тут и вторгаются в процесс лечения всякие, — бормочет Антон.       — Что?       — Хорошо, что нам помогают, говорю, — Антон улыбается. Идея, которая приходит ему в голову, слишком хороша. Забота Екатерины трогает, но чувства от небольшого терапевтического сеанса смешанные.       — В общем, — Екатерина, выложив немного печенья на собственный спальник, закрывает жестяную коробку, — сегодня ты выдыхаешь, гуляешь по селу, выбираешь себе красивые сапоги. Возьми телефон: если в девять вечера не вернешься, мы с Димой пойдем тебя искать.       — Вам не кажется, что я нужнее здесь? — покраснев, уточняет Антон.       — Один день, — Екатерина подмигивает. — Завтра будешь сдавать двойную норму мусорных мешков.       Антон выбирается из палатки полным сил, вдыхает глубоко. Он сразу замечает Оксану, машет правой, и фенечка болтается на запястье.       — Что случилось?       — Мне дали поручения. В село пойду, — Оксана в перчатках, Антон убирает мизинцем прядь ее волос, что зацепилась за ресницы. — Как сыпь?       — Лучше. Но чешется — жуть…       Мягкие кроссовки ступают по тропинке. Пыли практически нет — неужели и сегодня дождь? Антон идет, засунув руки в карманы, мокрая ладонь сжимает купюру. Уже мышцы сводит, но потерять деньги страшнее. Дом странной женщины — мимо, в окнах отражается небо, на дворе никого нет. Антон не желает быть замеченным. А вдруг Арсений — сын или внук женщины, и легенда про чащу и дитятко является их защитой от людского любопытства? Только что им скрывать? С таким мышлением только триллеры писать. Антон про себя усмехается.       Село страдает от дождя куда больше, чем «нежилая» местность. На дорогах лежат доски, листы фанеры, днища тазов. И тихо. Ни шума техники, ни голосов, ни криков животных. Через изгороди висят безвольно ветви деревьев. Некоторые цветут, явно на последнем издыхании скидывают жухлые лепестки. Антон замечает, что ни двери, ни калитки не закрыты. Но разобрались: одежду никто не крал, во всем виноват Колизей.       Антон шагает беззвучно вроде, а на пороги все равно высыпают люди. Возраста мамы — сердце вдруг болезненно бьет — и старше. Кто-то с кухни, в застиранном фартуке, кто-то в рабочих рукавицах, сжимает полусгнившее древко инструмента. Женщины пытаются расшевелить землю, но судя по болезненному ее румянцу, и в этом году успеха не ждать. Антона смущают взгляды; он кивает селянам, продвигаясь вперед. Рядом с людьми виднее недостатки домов, их наклоны, ступеньки во всех направлениях, дверные проемы, которые таращатся на белое небо.       Только жилые дома. Ничего, что напоминало бы магазин. Из вывесок — выцветшие транспаранты, посвященные стахановскому движению. Селяне ждут, слушают молчание Антона. По-хорошему спросить бы про сапоги, поторговаться. Женщины, похоронившие своих мужей, может быть, хранят их вещи.       Храм. Небольшой или часовенка, Антон не разбирается. На дворе старик с сухой рыжей бородкой размахивает метлой так, что из ближайших луж летят брызги. К реке бы его — считай, один человек как три.       Антон останавливается, приглаживает непослушные волосы. Что он только с ними ни делал — и спал в шапочке, и мыл голову каким-то распиаренным шампунем с маркетплейса, — кудри, волосы с каждой попыткой закручиваются сильнее. Спасает стричься очень коротко, самому иногда подравнивать. Зря не потратил полчаса своей жизни перед выездом. Теперь как одуванчик.       Над входом висит икона. У Божьей Матери почему-то три руки.       — Здравствуйте!       Старик не спешит. Через пару взмахов останавливается, прислоняет метлу к стене, отряхивает руки хлопками друг о друга. Антон мнется у калитки; здесь сложены стеклянные банки, сиденье от стула, пыльный башмак. Крайне невыгодное место для профессиональных попрошаек. Антон себя, блин, так и чувствует. Но он с деньгами пришел. Не вампир, в самом деле, отдельное приглашение не требуется. Арсения бы сюда, тут проверка на нечисть стопроцентная.       В городе есть храмы. Туда люди, заходя, крестятся. Некоторые крестятся, только увидев купола. Антон не знает, как поступить. Старик между тем приближается, видимо, усомнившийся в сообразительности или смелости гостя.       — Здравствуй! Ты из волонтеров будешь? — вблизи оказывается, что глаза у старика молодые. В смысле, взгляд живой и морщинки вокруг словно и не возрастные.       Антон кивает. И как хорошо вписывается его план в диалог — от собственной «гениальности» страшно.       — Вам Арсений сказал?       — Что за Арсений? — хмурится старик. — Приходил парень, низенький, в очках, но он Дмитрий, я точно запомнил.       — Не наш. Арсений… — Антон невинно улыбается. — Чуть ниже меня, темные длинные волосы, глаза голубые. У него еще черная овчарка Колизей.       — Тут никто моложе шестидесяти лет не живет! — отмахивается старик. — Пойдем-ка в лавку. Что я, гостя дорогого на улице держать буду?       В груди холодеет. Из чащи, значит. Бдительность Дмитрия Темуровича Арсений успокаивает, но перед Антоном зря выделывается. Очень зря.       Церковная лавка представляет собой небольшой сарай за оградой храма. При входе лежит коврик, связанный из трикотажной пряжи. Внутри темно и пахнет ладаном. Старик выставляет чашки прямо на прилавок, разводит руками:       — Табуретов не завезли. На прошлой неделе последний сломался.       От порыва ветра, пожалуй, слишком внезапного, чтобы быть естественным, хлопает кусок картона, которым заклеено окно. Оставшись ненадолго один, Антон разглядывает закладки из бисера, книги с золотыми надписями, свечи разных размеров, цветов и форм. Делает шаг и сам же скрипа половицы пугается.       — Тебя как звать, сынок? — звучит совсем близко.       — Антон. А к вам как можно обращаться?       — Степан Никитич, — важно ответствует старик и последующее рукопожатие Антон запомнит как самое чинное в своей жизни. Вероятно, Степану Никитичу не так часто случается жать руки.       Видно, не терпится засыпать гостя вопросами. Антон обращается за молчаливой поддержкой к заварочному чайнику, к миске с конфетами «Мишки на дереве» и орешками со сгущенкой.       — Ты ешь, — убеждает Степан Никитич. — У меня зубов нет, ан нет, все заказываю. Больно сладкое люблю. А бывает, в чае размочу и ем. Но не то, сам понимаешь…       Итак, церковный сторож-дворник-кем-бы-он-там-ни-был вряд ли маньяк. Поведением на маньяка смахивает Арсений. Антон упорно отказывается от картинок в голове, где он заперт с этим вруном в какой-нибудь хижине. Дальше не ужастик, а кино другого жанра представляется.       — Спасибо.       Разговор идет свободно. Антон оказывается втянут в него так плотно, что о цели своего визита заикается при пустой чашке и миске:       — Я хотел бы сапоги купить. На мою ногу. Еще конфет и парацетамол, — добавляет смущенно: — Или я не там смотрю, или у вас магазинов нет.       — Да кому ж надо тут магазины устраивать! — смеется Степан Никитич, и этот звук похож на треск старого проигрывателя. — Возят иногда, что попросим. А сапоги сейчас посмотрю. Служил у нас батюшка твоего роста, отец Вассиан. На крестный ход себе сапоги брал. Видел, Антон, что после маленького дождика вокруг храма творится? А в том году ливни шли.       — Сколько? — Антон, пошелестев карманом, находит купюру и хватается за нее покрепче.       — Буду я за старую обувь деньги брать, чего придумал! — с этими словами Степан Никитич выходит из лавки.       Антон оглядывается. В мыслях — Арсений. Арсений, наклонившийся, чтобы подобрать бутылку, Арсений, поглаживающий спину, Арсений, спокойный и уверенный, на прогулке с Колизеем. Есть же нечисть, которая способна околдовать, очаровать честного человека. Антон ни разу не честный человек, поэтому на него эти шуточки действовать не должны. Полистать ленту, вот что сейчас необходимо. Без телефона мозг сам генерирует контент, думает, так сказать, за себя и за машину. Спасибо большое, Антон же на выезде скучать планировал!       — Парацетамол нашел! — с порога заявляет Степан Никитич. — Не знаю, сынок, просроченный или нет, но возьми. Хуже не будет. Сапожки вот, хороши. Ну-ка, примерь обновку!       Антон проходит лавку в несколько шагов, обратно. Прыгает, и фарфоровые подсвечники на полках жалобно звенят.       — Спасибо огромное! Давайте я все-таки заплачу.       — Не вздумай! — Степан Никитич едва не бьет кулаком по столу.       — Неудобно как-то.       — В сапогах неудобно?       — Нет, в сапогах удобно, а…       — Если хочешь отблагодарить, помоги подготовить храм к вечерней службе.       Отцу Андрею лет восемьдесят, если не больше, но передвигается он вполне бодро. Черный подрясник — в брызгах луж. Антон вежливо отказывается от предложения прислуживать в алтаре. Во-первых, не умеет, во-вторых, смотреть на его позор собралось бы все село. Или нет; насколько быстро разлетаются новости, Антон не в курсе. Но на вечернюю литургию остается. Белое небо к вечеру, налившись синяком, разражается мелким дождиком. Холодает. Антон хватается за телефон каждые пять минут. Он не опаздывает. Опять не опаздывает. Все еще не опаздывает.       — Я пойду, — говорит Антон на ухо Семену Никитичу. Тот отвечает за все подсвечники, и умудряется подпевать пожилой женщине на клиросе. Вместе с Антоном здесь две прихожанки.       — Всегда будем тебе рады, сынок, — кивает тот, а дьякон, проходя мимо, грозно на Антона смотрит. Кадило со звоном двигается дальше. Дьякон опирается на трость, но в голосе его — необыкновенная сила.       Антон повязывает на голову ветровку. Из плюсов — вероятность того, что волосы завьются, уменьшается, из минусов — слышимость хуже. Шелест ветровки, стук дождя. Не думать о том, что боковое зрение существует, не думать об этом, пока идешь вдоль леса.       — Завтра снова дорога, Путь нелегкий с утра, Хорошо хоть немного Посидеть у костра…       Антон вытягивает мелодию так себе. И совсем он не Муслим Магомаев. Песня с Антоном в экспедициях, тех немногих, куда напрашивается и куда на практику посылают. Разумеется, геологи поют и другие, но именно от этой сладко щемит в груди.       — А вокруг голубая, Голубая тайга!       Сзади слышится треск веток, который не списать на «не расслышал». Сумерки. Лагерь мерцает точкой костра, но он далеко. А здесь, кроме Антона и липкого страха, никого нет.       Надо убедить в этом себя. Антон, зажмурившись, ускоряет шаг, поет громче и, очевидно, фальшивее:       — Возле речки таежной, У палатки вдвоем Мы с тобой осторожно В тихом вальсе плывем…       Шаги. Господи Боже, это точно шаги. Но есть нюанс: звук удаляется. Антону бы подумать, как хорошо все складывается, но перспектива отвернуться от здравого смысла внезапно кажется привлекательной. Черт.       — Арсений! Стой!       Сначала они бегут по прямой. Затем Арсений сворачивает к лесу, с неожиданной прытью пробирается в голодной сырой мрак. Антон запинается и падает на первой же кочке, роняет сапоги. А этот летит на четвертой передаче и даже не оглянется.       Ну и пожалуйста. Ну и не нужно.       Антон встает и отряхивается. Фенечка на месте, деньги на месте, парацетамол на месте, критическое мышление на месте. В конце концов, вранье Арсения он раскрыл, узнать правду — дело нехитрое. Методом исключения когда-нибудь дойти можно.       — Наши встречи не часты На таежной тропе — Мы за трудное счастье Благодарны судьбе. И палатка простая Нам с тобой дорога… А вокруг голубая, Голубая тайга!       Голос дрожит. Но хорошую песню постарайся — не испортишь.