Часть 5

      В голове раздается хруст. Антон грызет сухари, обдирая небо: благодаря кипятку слизистая практически лишена чувствительности. Зато горлу легче, воспоминания о каждом крике впустую не отдаются болью. Арсений бредет впереди в обнимку с термосом. У них что-то вроде перерыва.       Село состоит из пяти улиц, которые сходятся у храма, три из них — нежилые. Колизей вполне может забиться в угол заброшенного участка, тихонько скулить под гнилым крыльцом. Улица один и два прочесаны вдоль и поперек. Антону нужно быть сильным, в горле зреет ком; нельзя плакать, нельзя, а то Арсений совсем расклеится. Он уже опускается в кривое заплесневелое кресло, стараясь спрятать голову между коленями.       — Ну ты чего? Пойдем, — просит Антон, пальцы тянут за воротник водолазки, задевая горячую шею, пульсирующий под кожей зеленоватый сосуд.       — Я надеюсь, что с ним все в порядке, — доносится глухое. Однако от прикосновения Арсений замирает, через паузу позволяет себе выдохнуть.       — Конечно, в порядке! — Антону не то спать, не то есть хочется. — Колизей — нормальный мужик, сейчас свои мужские проблемы порешает и вернется без «бэ»!       Жил бы себе Арсений без тупых шуток и дальше. Но нет. Эту опцию из тарифа общения с собой Антон исключить не в состоянии. Арсению доступна какая-то экстра-плюс-ол-инклюзив версия.       — Давай ты посидишь, а я до конца улицы прогуляюсь, — предлагает Антон. — Мне садиться нельзя, а то усну.       Арсений хватает за руку. Сначала Антон грешит мыслями на поцелуй, но спустя мгновение к тыльной стороне ладони ластятся щекой.       — Полно вам, Ваше Сиятельство! — тихо смеется он. — У нас такого в городе нет.       Арсений мычит что-то невнятное. Потом у Антона загружается распознавание речи в состоянии стресса, получается похожее на «что ты имеешь в виду?»       — Мы не выражаем… эмоции так открыто.       — Может, — усмехается Арсений, перебирая пальцы Антона, — зря я мечтаю о переезде.       — Ты мечтаешь о переезде?       — Если бы не лес, я бы уехал отсюда по достижении восемнадцати лет. Я ведь закончил одиннадцать классов на домашнем, и все.       Антон одергивает себя. Вопросов много. В чем заключается магическая способность чащи? Не отпускает она своего единственного слугу или всему виной человеческая воля? Как назло, «одноразку» Антон не взял, а не курить с каждой впустую потраченной секундой хочется сильнее. Развернуться — Арсению в качестве оправдания предъявлено непереводимое ворчание, которое способно немного продлить его отдых.       Сухая трава цепляется за ноги. Не пускает. На другой стороне дороги проложен путь, стебли испуганно прижаты к земле. Антон соврет, если опознает эти следы. Страх подает голос, победный клич внутри, он резонирует в ногах дрожью. Главное, не останавливаться. Между домами пробирается скорбный вой ветра. Антону слышится «тебе не следует здесь находиться, идиот». Может, он и прав. Но страх — всего лишь уловка организма, из-за которой пропускаешь все самое интересное в жизни.       Дорога — черная лента под стойким свечением сумерек. Каждый дом, каждое дерево выглядит так, будто сейчас вот-вот на Антона бросится. Режиссеры ужастиков на такой повод припрятывают шепот «останься», объемный звук в наушниках, все дела. Антон включает «фонарик». Собственные пальцы приобретают какой-то неестественный оттенок бледности. И если Арсению она добавляет титул девятнадцатого века по умолчанию, на Антоне будет уместно сравнение только с личинками.       Крик ночной птицы. Антон дергается, чуть не уронив телефон в лужицу. Легкие напоминают передутые матрасы для бассейна, «свежий» воздух царапает горло. Видимо, это компенсация за неозвученный вопль. Тысячу раз еще пожалеть о собственном желании повыпендриваться перед Арсением, показать, какой Антон смелый и предприимчивый.       Итак, он здесь один, потому что, очевидно, выживают не только сильнейшие, но и студенты-геологи (еще, по законам ужастиков, самые ленивые). Сердце отчаянно стучит по ребрам, и в сверхактивном воображении Антона это звук приближения гибели. Рука инстинктивно щупает полуразрушенную изгородь. Пара рывков — ржавая трубка приятной тяжестью ложится в ладонь, оружие готово.       Антон собирается защищаться, как интересно. Мир медленно задыхается от своих же ошибок, село — крошечный винтик в системе.       Деревянная доска отделяется от гниющего фасада, со стуком падает на землю. Эхо издевается, Антон крутится на месте, впрочем, не исключено, что шалит вестибулярный аппарат. Все чувства обострены. С Оксаной такого не было, пусть поводов для беспокойства куда больше.       Антон потерян и тогда, и сейчас. Просто по-разному.       Дома смотрят обвиняюще. Антону не надо представлять, что один из них моргает. Не надо. На участке стоит «лада», наполовину ушедшая в рыхлую землю. Краска шелушится, как после солнечного ожога. Антон поднимает фонарик. Скелетообразная оболочка нежилой постройки. Пустые глазницы, и на первом этаже — единственное застекленное окно, пыльное, в дрожащей паутине. Длиннющая фигура выглядывает из него. Высокий худой силуэт с большой головой. У сердца, кажется, совсем дела не замечательно: в грудной клетке готовится государственный переворот. Может, Антон галлюцинирует это село, чащу и Арсения. Они друг от друга далеко, никакой гарантии, что услышит единственный спутник и проигнорирует фигура в окне. Вместо крика горло самым подлым образом сжимается.       Нет. Нет-нет-нет.       А пора перестать себя обманывать. Воздух здесь ничуть не свежий, если честно, привкус после несколько вдохов буквально «я лизнул ржавый бампер». Обычные сигареты куда приятнее на вкус. Вот и пропаганда курения для загаженных мегаполисов.       Вернемся к окну. Антон ведь с места не двигается, фонарик светит в одну точку, не считая мелкого дефекта — руки трясутся. Силуэт движется или это игра теней? Шаг вперед. А если там Колизей? За стеклом ничего не видно, Антон решает поискать вход. Участок заросший, и следов не наблюдается, а значит, все не так страшно.       Вздох. Смирение, нет, Антон настоял бы, что отчаяние. Скрип двери, жалкое подобие мха пытается блокировать движение. Свет «фонарика» нервной полькой крадется в комнату.       Голова? Абажур, повисший на одном проводе. Руки и продолговатое туловище? Съехавшая гардина.       — Колизей? — севшим голосом зовет Антон.       Ничего. И никакого движения, разве что морось щепок в дальнем углу. Реакция дома на гостя лавинообразна. Пора возвращаться, через долгий судорожный вдох.       Воздух густеет. Шаги — аккомпанемент к далекому крику, почти истеричной мелодии:       — Ой ты чаща моя темная, Чаща темная да безутешная, Что ты дитятко свое проводила, Проводила дитятко в путь-дорогу. Не заглядывай, чаща, в мои окна, Не топчись, чаща, на моем пороге, Не пей воды из моего колодца. Нет, чаща, у меня твоего дитятка, Дитятка твоего ненаглядного, А своих детей я тебе отдала, Чтобы дитятко твое большим выросло…       Арсений светлый. Красота тихая и, как ни странно, живая. Да, он больше как статуя или смазанный силуэт на картине маслом, но что-то дает образу одушевленность. Вокруг глаз Арсения — воспаленное, тревожное мерцание. Антон касается его плеча, шеи. Голос не нужен: поберечь связки для дальнейших поисков. Тишина. На другой улице трава скошена, и по пыли кроссовки ступают бесшумно.       — Один из наших видел в лесу длинный черный силуэт. Это ты в лесу маскарадные вечеринки устраиваешь?       — Сомневаюсь. Я если шишки и собираю для игр с Колизеем, то те, которые на земле лежат.       Небо меняет цвет. Дома теперь жилые, похожие на поделки детсадовцев из бумаги. Именно те поделки, которыми занимаются не родители. Антон проверяет время. Если они Колизея не найдут, Арсения нельзя отпускать одного в чащу. Даже будучи скептиком, свободным от песен странной женщины. Размышлять как взрослый. У Арсения вряд ли кто-то в городе есть. И что, Антону его тащить с собой, получается? Домой, к маме? С какими, интересно, формулировками. Арсений — не котенок, хотя, признаться, да, не котенок, но еж, — за взрослого человека брать ответственность полностью глупо.       Они выходят к церковной ограде. Антон чувствует, что футболка мокрая от пота. Он снова пялится на экран блокировки, словно ища у минут оправдание: почему не нашли? Дома позади. Окна темные, некоторые форточки распахнуты, кто-то храпит с присвистом и так сладко, что ночь без сна закрывает Антону веки. Те странные старики, сухие, пятнистые от пигментации, скорее дремлют по инерции. Нельзя вот так жить и ничего не менять, не двигаться с места. Антон и дома усидеть не может, при полном наборе удобств. Другое, особое поколение, и друг друга не понять.       Арсений облокачивается на изгородь и отшатывается, едва та издает жуткий скрип. Луч «фонарика» щупает водолазку, упирается в пряжку ремня. Засмущавшись, Антон телефон убирает. Понятно, что всколыхнувшееся желание схватить Арсения и целовать его лицо — последствия, неуместное для бодрствования время плюс стресс.       Тихо щелкает дверь. По ту сторону изгороди. Стук шагов, пожалуй, неприятное шарканье. Антон отвлекается от Арсения — тот пьет из термоса, адамово яблоко перекатывается под кожей, ее хочется лизнуть, укусить, — и замечает Степана Никитича. В старческих руках подрагивает ружье. Этот сторож вряд ли сталкивался с грабителями.       — Кто там?       — Здравствуйте! — кричит Антон, Арсений испуганно поворачивается.       — Тише! — шикает Степан Никитич. — Люди спят. Ты кого это привел?       — Это Арсений. Он потерял Колизея.       — Вы не видели? — поперхнувшись, спрашивает Арсений. — Немецкая овчарка, окрас черный, в ошейнике.       — Вы всю ночь тут шатаетесь, миленькие? — Степан Никитич гремит цепью на воротах, охает, причитает. — Замерзли наверняка, устали, ноги совсем не ходят…       — Так вы видели или нет? — не лбу у Арсения образовывается упрямая складка.       — Вой слышал вечером, — вздыхает Степан Никитич. — В стороне леса.       — Ну он же не мог побежать прямо к рабочим? — Арсений смотрит Антону в глаза умоляюще, ища подтверждения своей мысли.       — Не мог, — подтверждает тот. — Это было бы просто не логично.       — Привал, сынок, привал, — Степан Никитич, приобнимая за плечи, ведет Арсения к храму. — А утром мы все село на ноги поднимем. Здесь людям заняться нечем, под каждой травинкой проверят.       Гостям предложено разместиться на клиросе. Полутемный островок, за балконными перилами тяжело свисает с потолка люстра, через ее блеск проглядывается иконостас. Стулья простые, сиденье и спинка из фанеры, но сейчас это мягче любого дивана. Арсений сникает; он придавлен новым напоминанием о единственном друге, вот и Антону резко неспокойно становится: подвинуться ближе, чтобы касаться плечами. Степан Никитич приносит три фарфоровые чашки и электрический чайник из смежной комнаты, которая, вероятнее всего, предназначена для священнослужителей. Антон вертит головой во все стороны. На одиноком пюпитре — молитвослов, желтые листы нот, камертон. Истертый круглый коврик.       На телефоне — низкий уровень заряда. Антон все равно открывает «Галерею», листает фотографии. Как бы смешно ни звучало, все эти расписания, конспекты, смазанные селфи, сохраненные мемы возвращают в реальность. А то еще одна такая ночь — и мозг решит, что Антон никогда села не покидал, и мира за лесом не существует, только поля и сухие деревья.       — У вас нет покурить? — а что, действительно, терять-то.       — Бросил, — отвечает Степан Никитич. — Пятнадцать лет назад, и вовсе не из-за церкви.       — А что случилось? — Антон крутит чашку, чтобы взяться за ручку. Тусклая роспись, видно, сервиз не одно десятилетие пылится.       — Дом сгорел, — Степан Никитич задумчиво трет ладонью щеку. — Никто не пострадал. Я вечером уснул в кресле с сигаретой. Как поглазел на головешки — понял: это все, что от моего труда осталось. Я ведь дом своими руками строил. А тут… Сигарета — и нет ничего.       Арсений равнодушно наблюдает за чаинками, что кружатся в темнеющей жидкости. Степан Никитич, оглушительно отхлебнув из своей кружки, интересуется:       — Откуда в итоге оказался Арсений?       — Да там… — Антон краснеет.       — Ты отпрашивался на целый день, чтобы меня проверить? — окей, за эту небольшую улыбку, блеснувший в полумраке клироса взгляд стоит пережить сколько угодно неловких минут.       — Я знал, что ты врешь, просто хотел убедиться, — пожимает плечами Антон. — А вообще меня по делам послали. У меня новые сапоги теперь, ты их не видел.       — Отца Вассиана сапоги! — Степан Никитич поддерживает беседу, чем может. — Такого же роста он был.       От чая прошибает потом. Антон с трудом снимает ветровку, накидывает на Арсения, который невозможным комочком жмется на стуле. Точно еж. Даже смешно, что когда-то кажется самой настоящей нечистью, неуязвимым злом. Хорошо бы поспать, час или два. Потом начнет светлеть, следовательно, поиски проще. Антон отказывается от этой соблазнительной идеи. Снаружи храма чудятся звуки, будто кто-то носится, вздымая пыль, тяжело дышит. Вероятно, иллюзию создает ветер: врезается в неровные стены. А на клиросе акустика усиливается. Становится не по себе. Они с Арсением тут сидят, а Колизей где-то совсем один, есть основания предполагать, в первый раз так долго.       — Скажите, пожалуйста, где туалет?       — Как выйдешь, у изгороди, рядом с церковной лавкой.       В сараюшке щелкает замок. Антон поддевает его пальцем: с несильного удара вылетит. На клиросе остается Степан Никитич, который пытается замочить пряник в чае, и Арсений, в той же позе, но глаза чуть менее осознанные — может, первым и заснет, Антон будить не станет.       Нужно помыть руки. На противоположном конце участка Антон видит колонку — такие же, только синие, до сих пор есть в городе и как хорошо летними вечерами совать под них голову! Как правило, сначала вода идет чуть теплая, а потом ледяная.       Вокруг ни одной живой души. Антон присаживается на корточки. Потом понимает, что давить на рычаг неудобно, и встает, подходит к колонке сзади. Светает. У утренних птиц нежные голоса, более жизнерадостные мелодии. Начинаешь смотреть на мир с позитивом, что ли. Болят ноги, спина, глаза. Обследуется Антон, обследуется перед трудоустройством, займется серьезно здоровьем, а то в первом же «поле» зачахнет.       Боковым зрением замечает движение. Резкий поворот, и тут же защемляет шею. Антон шипит, а Колизей спокойно на него смотрит. Их разделяет шагов пятьдесят, не больше. Сердце принимается выбивать торжественную дробь, в горле колюче оседают слезы.       — Ну, маленький, — Антон как можно медленнее двигается, показывает пустые ладони, — я не обижу, помнишь меня, я друг Арсения, Колизей, иди сюда, маленький…       Еще говорят, следует избегать прямого взгляда. Животные воспринимают его как угрозу. Ворота открыты, и Колизей в случае чего снова куда-нибудь убежит. Антон чувствует, что от собственных действий зависит исход ночи, дальнейшие взаимоотношения с Арсением и так далее и тому подобное.       Колизей, выдержав паузу, несется прямо к колонке. Антон успевает присесть и дальше ничего не видит: только слезы, язык по щекам, лапы переступают по футболке, не самое ароматное дыхание греет щеки. Лай несется в светлеющее небо, прямо над селом, лесом, озером, рекой.       Потом появляется Арсений. Пока Колизей преодолевает расстояние от одного до другого, Антон успевает прошептать, почти без звука: «Нашелся». В теле образуется желеобразная слабость, затекают ноги. Награда — утро, взгляд Арсения, перспектива поспать до возвращения в лагерь, Степан Никитич, который с электрическим чайником ковыляет к колонке и сейчас поможет подняться.

***

      Цифры на экране блокировки сходят с ума: то липнут одна к другой, то меняются, едва засекать успеваешь. Без «немного» полдень, как выражается Арсений. Удивительно, что он соображает, от счастья некоторые дар речи теряют. Издали видны фигурки волонтеров: большинство бродят у берега с мешками. Бесцельно, Антон как никто в курсе, что собирать там нечего. Дмитрий Темурович — точно он, никто так не держится — то застывает у костра, то подходит к кому-нибудь, о чем-то говорит, подкрепляя слова скупыми жестами, то начинает подбирать невидимые пылинки, сухие листья максимум и бросать в случайный мешок.       Антон достает телефон, но ладонь Арсения ложится поверх. Колизей путается под ногами, с восторгом крутит мордой.       — Переживаешь?       — Почему? Все же кончилось хорошо, — натянуто улыбается Антон. У Арсения красные глаза, на кончике носа — паутинка, и весь он, блин, такой, что желание потискать не вызывает стыда.       А вот и фигурка Оксаны. Суетится, стягивает перчатки, садится у костра, поджав ноги, вскакивает, размахивает руками, отвлекая коллег от работы. С каждым шагом Антон все больше сомневается в способности здороваться. Своей. Арсений — жмурится, когда чужая рука убирает паутинку, — презентабелен вполне, в лице не меняется, хотя термос на ремешке бьет его по бедру.       — Не дергайте их, — командует Дмитрий Темурович.       Екатерина ставит два пластиковых стаканчика. В них плескается яблочный сок с мякостью — Антон такой не любит, тем более, они с Арсением напиваются чая у Степана Никитича после утренней службы, но если отказаться, чувствуется, содержимое стаканчика вольют в рот насильно.       — Все, как видите, в полном порядке, — решается произнести Арсений и даже застенчиво улыбается. — Живы и здоровы, Колизея нашли.       Оксана садится рядом, тычется лбом в плечо. Антон успевает заметить чересчур внимательный взгляд Арсения. Дмитрий Темурович тем временем без слов гонит волонтеров обратно к работе. Хорошая попытка, но нет.       — Курить, наверное, хочешь, — говорит Дима Журавлев и пулей бросается к палатке. Возвращается с полупустой пачкой и зажигалкой, протягивает, держа дистанцию. Колизей недовольно ворчит, лежа рядом с Арсением: резкие движения позволены только ему одному.       — Сколько? — хрипло спрашивает Антон, ему смешно, потому что выходит, как в крутом боевике.       — Бесплатно. Все бери.       Оля Парфенюк оглядывается на Дениса, виновато поджимает губы. Когда она наклоняется к Антону, поправляя волосы, от запаха парфюма сводит обонятельный центр.       — У меня есть несколько футболок «оверсайз». Если вдруг чистая одежда закончится, а стирать лень, — она подмигивает, — ты знаешь, к кому обратиться.       — Спасибо, — бубнит Антон с сигаретой между губ. Многовато неловких моментов для одних суток. Залезть в палатку, в реку — куда угодно, только не сидеть и не расплачиваться с остальными за их умение выражать чувства.       — Мне нечего тебе предложить, — усмехается Дмитрий Темурович. Лицо за ночь осунулось, глазные яблоки покрыты сетью лопнувших сосудов. — В пять часов на сортировку, работай не в полную силу, как сможешь.       — Понял.       — А вас, Арсений, мы держать не имеем никакого права.       — Мне несложно, — Арсений разжимает зубы, до этого сомкнутые на ободке пластикового стаканчика. — Колизей на свежем воздухе поиграет. Только мусор использовать для игр нельзя! — последнюю фразу он произносит громко, особенно выделяя для шерстяного ребенка слова «мусор» и «нельзя».       А потом? Как надолго Арсений пропадет? У Антона холодеет в желудке. Впрочем, его свитер остается на первом этаже лесного дома — это раз. Два — сегодня вечером, если будут силы, можно напроситься на водные процедуры. Выбор между бойлером и цепочкой из погреть-воду-набрать-холодной-смешать-намылиться-облиться-повторить очевиден. Это только сейчас, честное слово, а так Антону не противна мысль о постоянных походных условиях. В «поле» не теряются каждую ночь собаки.       Арсений обещает вернуться. Факт удаляющейся спины, Колизея, который прыгает, забегает вперед и в целом очень рад дороге домой, не теряет своей жестокости. И Антон не знает, верить, не верить, чем заниматься пять часов до встречи. По умолчанию доступна опция «залезть в палатку, забраться в спальник, молчать». Почему нет? Оксана вопросов не задает, но рассказа о событиях сегодняшней ночи не избежать. Ненадолго появляется Игорь, удовлетворяется кратким «нет» на собственное «ты видел длинного человека?» и делится портативным зарядным устройством. Антон лежит, глядя наверх. Жизнь шагает куда-то не туда и, вероятно, чтобы не было скучно, забывает путь обратно. «Тот, у кого есть хороший жизненный план, вряд ли будет думать о чем-то другом». У Антона, может, план не настолько хорош? Все шатается, а вариантов, как действовать, примерно ноль. Арсения надо пристроить в эту схему. Его же не удастся сохранить приятным, волнующим сердце воспоминанием. Проклевывается один из принципов взрослой жизни. Антон кусает губы, лезет в телефон. Четвертый час дня. Невыносимо. Работать, работать, работать, Дмитрия Темуровича, хочется верить, за такого подопечного тактично не нагнут после выезда.       Вечером Арсений общается тепло. Как со всеми. Он ловко управляется с сетью, балансирует в лодке так, что не оторвать взгляд. Антон ускоряется, слишком, и Нурлан, стоящий на следующей итерации по сортировке, прикрикивает:       — Ой, койш!       Они-то с Лешей болтают без перерыва, как будто только сближаются. Антон закручивает фенечку под рукав, чтобы не испачкать. В мешке — гниющая тина вперемешку с консервными банками. Время почесать щеки, нос, потому что потом и перчатки нормально не стянуть, все равно испачкаешься.       — Как дела? — Оксана тащит за собой огромный мешок, очередной на разборку.       — Никак.       — Позови, как будешь готов поговорить, — говорит она, изобразив воздушный хлопок по плечу.       Антон еле держится. В конце концов мешок разобран, и с растопыренными руками он отправляется в сторону подруги. Нурлан и Леша курят сигареты из выклянченной пачки. Таков закон: халява всегда слаще.       У реки громко смеется Яна. Дима Масленников поднимает Арсения и шагает с лодки на берег, кружит, делает вид, что вот-вот опрокинет на траву. Колизей лает, наворачивая круги вокруг захватчика. Пока не определяется, возмущаться неэффективности собственной охраны или присоединиться к игре.       — Стоп, — радается голос Оксаны. Она объясняет: — Еще немного — и ты бы в меня врезался.       Антон кидает на землю ветровку, садится. Перчатки не снял, теперь вот оттирать уродливое пятно на рукаве неизвестно как.       — Я не понимаю, что происходит, — Антон шмыгает, пытаясь избавиться от тесной латексной хватки. Арсений что-то другим говорит, слова сливаются в шум, одни интонации, голос, который будет звучат во снах.       — Из-за него? — Оксана не называет имени, но контекст понятен.       — Странное место, — шепчет Антон. — Я не исключаю варианта, что отравленный воздух на меня влияет.       — Кстати, хочешь прикол?       — Ну?..       — По документам завода, который загрязняет воду, воздух и землю, не существует! Хотя мусор все равно пришлось бы убирать. Людей до последнего не останавливала плачевная экологическая ситуация, на шашлыки сюда катались. — Оксана моргает, пихает локтем. — Прости, отошли от темы. Я согласна, что здесь странно. Или непривычно. Но Арсений — твое персональное усложнение. Поговори с ним. Сойдитесь на чем-нибудь до конца выезда.       Арсений идет прямо к ним. Нет, не совсем, бросает мешки у Нурлана и Леши, оборачивается на требовательный зов Димы Масленникова, грациозно бросив перчатку в открытый для сортировки мешок. Колизей более дружелюбен: подлетев к Антону, вылизывает лицо. Крайне довольный, что грязными руками его отталкивать не собираются.       — Ты бы видел свое лицо… — Оксана фыркает.       — А что с моим лицом? — бубнит Антон.       — Я на твоей стороне, помни, — она поднимает стеклянную бутылку, явно пытаясь спародировать Ди Каприо с популярного мема. — Оля теперь занята Денисом, поэтому буди меня ночью, если понадобится.

***

      Антон просыпается один. Снаружи то ли очень ранее утро, то ли ночь. «Молния» палатки застегнута не до конца, видно лоскут тяжелого неба. В носу противно стынут сопли — последним водным процедурам иммунитет сдается, а все потому что Антон ждать не хочет и воду не нагревает как следует. Не заболеть бы. По возвращении нужно писать диплом, Павел Алексеевич отправит на преддипломную практику, на предприятие, которое, если понравиться начальству, станет первым местом работы.       Голоса. Дима Журавлев, Игорь и еще кто-то. Антон застегивается в спальнике до конца, некоторое время громко в темноте дышит. Говорят, так быстрее засыпается, при избытке углекислого газа. Но бессонница — что-то нервное, на уровне связи между людьми. Прислушаться. Третий голос принадлежит Арсению. Антон некоторое время барахтается, пытаясь выбраться из спальника. К кому еще может прийти Арсений, правильно? Вдруг что-то случилось, с Колизеем, с домиком в лесу? Медлить нельзя. Антон, согнувшись в три погибели, копается в рюкзаке. Одежду плотную, чистую, ориентированную хоть на всю ночь приключений. Не ляпнули бы соседи по палатке чего лишнего…       Взрыв смеха. За такое и от Дмитрия Темуровича замечание отхватить можно. Антон пыхтит, влезая в севшие после стирки носки. Замирает. Голоса звучат отчетливо, Дима и Игорь совсем теряют бдительность.       — Так ты чей, Сеня? Или ты от святого духа появился и с младенчества сам за собой ухаживал?       — Я не Сеня.       — Хорошо, Арсений, отвечай на вопрос, — с издевкой сдается Игорь.       — С отцом жил, с матерью. Мать уехала в город образование получать, когда мне было семь лет. Жил с отцом. Отца похоронил и вот… Один.       — Соболезнования, — недовольно отзывается Дима.       — Чего ты отсюда не уезжаешь? — судя по шелесту одежды, Игорь затягивает Арсения в крепкие мужские объятия. Антон сидит в одном носке, боясь лишний раз вздохнуть, будто ткань палатки от любого чиха колыхается и выдает его присутствие. Небо через щель палатки неизменно. — Здесь тоска какая, ничего нет! Теперь вот и для купания с рыбалкой река не годится.       — Тише, ребят разбудите, — шепотом пытается отойти от темы Арсений.       Посторонних звуков не слышно — Колизея нет рядом. Дома заперт, скорее всего. Антону с резко заболевшей головой очень хочется в это верить. Та ночь высасывает все разновидности энергии, и не то чтобы он настроен повторить.       — А мы и тихо. Поссать вышли. Непонятно, почему ты по ночам около лагеря ошиваешься!       — Поссать вышли вместе? — в голосе Арсения — неприкрытая, чертовски небезопасная усмешка.       — Ты не офигел часом, деревня? — переспрашивает Дима.       — Других развлечений нет? — Игорь задеть старается, да, но безуспешно.       — Я не могу оставить хозяйство и просто уехать в город, — отвечает Арсений. Поздно, с конфликта съезжать поздно.       — Чье это хозяйство оставить не можешь? — первым в атаку пускается Дима. — Есть у нас подозрения…       — По поводу твоего «хозяйственного» интереса, — Игорь хихикает. — Конкретные, не поверишь!       Пауза. Антону кажется, его сердце прыгает где-то в горле.       — Как пошло, — наконец говорит Арсений.       — А у тебя к Антону только светлые чувства, да? Никакой пошлости? — голос Димы приглушен препятствием, видимо, Арсению вколачивают правду-матку прямо в лицо.       — У вас на «курортный» роман четыре дня осталось, поторопись, Ромео! — восклицает Игорь.       Неужели Дмитрий Темурович не слышит? Антон, справившись с носком, хватается за кроссовки — их снаружи оставлять нельзя, от росы промокнут и заплесневеют.       — Будешь вместо дик-пиков наброски своего обнаженного тела голубями отправлять! — Дима расходится не на шутку. — Романтика!       — Перестаньте, — доносится тихое, Арсеньевское. — Пожалуйста, это несмешно.       — Никто не смеется! — под гогот Игоря убеждает Дима. — Любовь — это серьезно!       Антон дергает за «молнию» так, что вся палатка содрогается. Ночные комедианты оглядываются, и жалкими вспышками в их глазах пляшет страх.       — Что дальше? — с вызовом спрашивает Антон, судорожно сглатывает: Арсению надо улыбнуться, мол, теперь двое на двое, не пропадем.       Но запал противника испаряется. Игорь и Дима, бормоча что-то об отсутствии у людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией чувства юмора, скрываются в палатке.       — Ты чего здесь? — Антон, хмурясь, подходит ближе. Потому что нельзя глупо улыбаться, глядя на Арсения в собственном свитере.       — Пораньше пришел. Думал, тебя застану случайно, — тот теребит завязки фенечки на запястье, невинно хлопая глазами.       — У тебя все нормально? Где Колизей?       — Да вон бегает, — Арсений тянет за рукав. — Пройдемся?       Начинается дождь. Его почти не слышно: легкий шелест, словно кто-то перелистывает страницы. От колебаний воздуха качаются жухлые стебли. С такой скоростью Колизей носится по полю, за какой-то одинокой глупой птицей, к хозяину и обратно. Лижет руки. Самые кончики пальцев, блестят укором глаза.       — Ты знаешь, откуда у меня Колизей?       Пейзаж — колонны деревьев, темные тучи, едва затянувшиеся ранки неба. Влага поблескивает в стекле озерной воды. Антон мотает головой. Опять будет весь день как зомби работать, реагировать слишком эмоционально, и плевать.       Арсений растет «лыцалем», вместо доспехов — худи и обтягивающие джинсы, которые куплены специально для ежемесячных выездов в город. Тем не менее, роль если не спасателя, так спасителя едва не на лбу обозначена. И Арсений мечтает, чтобы как в книжках, которые в лесу — одно из главных развлечений, сразу после наблюдения за местной флорой и фауной. До самого темного переулка, где выжить бы со своей «немужской» походкой и любимым розовым цветом.       Будущий Колизей сливается с загаженным асфальтом. Из-за грязи не разобрать, что за порода и взгляд, обращенный к прохожему.       Арсений выделяет из пособия деньги на пиццу. Чтобы с картошкой по-деревенски, кисло-сладким соусом и напитком. Вертелись эти планы на одном месте — незнакомый пес завернут в новое худи, вызвано такси до села, с водителем еще пререкаться нужно.       Будить тогда в лесном домике уже некого. Пол на первом этаже, вместе с худи, испорчен. Спокойствие, однако, не нарушено. Арсений достает аптечку. Как Колизей скулит, стыдливо пряча нос между передними лапами. Плакать не решается. Арсений уговаривает потерпеть. Он обзванивает ветеринарные клиники. Выжимает над раковиной влажные салфетки без мыла и частично скрытыми руками касается боков. Маникюрные ножницы помогают избавиться от шерсти вокруг ран. Специалисты на место происшествия не слишком торопятся, те, которые соглашаются, прибудут через четыре часа. Должны торопиться. Арсений промывает ранки перекисью. Ошметков бинта хватает на пару оборотов. Они мгновенно пропитываются влагой.       Колизей тычется носом под коленку. Антон гладит собаку, у самого ошейника: под шерстью не различить рубцы. Садится на корточки и чешет за ушами, сложив губы умилением. Тискает, бормочет что-то в собачью морду. За выдохом сверху слышится улыбка.       — Потом приехал ветеринар, — Арсений останавливается, переводя лучащийся взгляд с Антона на Колизея и обратно. — Потратил на этого обжору сто тысяч триллионов миллионов и не жалею.       Предложение поиграть с Колизеем в прятки. Антон шагает в сторону, к чаще. Сыро. Арсений говорит, считать от шестидесяти до одного. Они тоже будут, отвернувшись во имя честной игры. Эмоции путаются внутри едва ощутимого тепла. Эхо проезжающего автомобиля настигает беспокойным стуком. Какой это, второй за последние недели?       Пятьдесят два, пятьдесят один, пятьдесят, сорок девять…       Кроссовки — явно обувь неподходящая. Антон не оглядывается.       Тридцать семь, тридцать шесть, тридцать пять, тридцать четыре…       Хитросплетения ветвей между деревьями. Сухие ветки образуют что-то вроде решетки. Покружив среди пеньков и кочек, Антон забирается на поваленное дерево, успевает удивиться, почему здесь растет такая же трава, что и на озере. Под подошвами трещит кустарник — вероятно, клюква или морошка.       Двадцать три, двадцать два, двадцать один, двадцать…       Раз — нога погружается в слои почвы, голодную слякоть. Все самообладание, все потоковые лекции по поведению в экстренных ситуациях бесполезны, когда дело касается самого Антона. Брызги. Гнойной пелены становится больше. Пахнет гарью. Антон, отскочив, падает на колени. Подобие болота самым подлым образом скрыто сухими ветками и комьями земли. Уши закладывает бешеным пульсом.       — Ты не двигайся, иначе оно тебя затянет.       Колизей суетится рядом. Разгребает лапами грязь, пока делается глубокий вдох, будто через что-то тугое и холодное.       — Нестрашно. Держись, — оценив взглядом обстановку, Арсений удовлетворенно кивает.       Антон, оперевшись на чужой локоть, встает. Джинсы покрыты пятнами, которые в каком-нибудь бренде сошли бы за дизайнерское решение. Ладонь Арсения быстрыми хлопками сбивает с денима грязь. Антон, потупившись, пятится.       — Спасибо.       Рабочий день пролетает быстро. Дмитрий Темурович ворчит, что Антон снова где-то ночью шатался или такие синяки под глазами без причин и нужно обращаться к врачу. Колизей путается у всех под ногами, в любимчиках у него — Екатерина, которая подкармливает мясными консервами и убеждает, что резервный запас еды как раз для подобных случаев. По радостному взгляду Оксаны Антон догадывается: они во взаимоотношениях с Арсением сдвигаются в лучшую сторону.       Вечером у костра сидят рядом. По другую руку подруга плетет фенечку, параллельно примеряя. Волонтеры не очень стесняются незнакомца, даже оживляются, несмотря на усталость, тащат гитару.       — Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Взлетные огни аэродромов. Здесь у нас туманы и дожди, Здесь у нас холодные рассветы, Здесь на неизведанном пути Ждут замысловатые сюжеты.       — Ты сегодня в лагере ночуешь? — шепотом интересуется Оксана.       Антон, вытягивающий силой слегка простуженных связок припев, давится. Хорошо, что Арсений занят обучением Колизея подвывать песне в ритм — молчание самого музыкального «волонтера» единогласно исключается.       — Так что? — Оксана смотрит долго и внимательно.       — Конечно, я ночую в лагере. А где ты мне еще предлагаешь? — возмущается Антон.       Можно притворяться тупым перед подругой, но не перед самим собой. Арсений никуда не приглашает. Кто они с Антоном друг другу, после нескольких встреч? Обилие чувств не гарантирует незамедлительных действий.       — Помню, меня завербовали в «записаторы», — рассказывает Эльдар. — Ну, еще до универа, наплели про всякую романтику, я повелся. Послали на прокладку трассы и строительство мостов в области. Помимо циферок научили параллельно работать с инструментами, тогда начальство смекнуло, что меня за копейки можно использовать.       — Плюсы СДВ, — хмыкает Игорь. — Сто процентов ты на фоне подкасты смотрел и музыку слушал.       — На продуктивность это не влияло, — Эльдар пожимает плечами. — Так вот. Нам с наблюдателем надо было закрепить пару наблюдательных точек. И вот идеальной была гора за нашим лагерем, через лес.       — И где? — спрашивает кто-то.       — Под Кировом. В то утро мы встали рано, вместе с поваром. Вот скажу, Варвара Петровна — лучшая! У нас тогда был завтрак из двух блюд и напиток, красота!       — Меня в одном «поле» поставили на продовольствие, — Дима Масленников улыбается, коротко взглянув на Арсения. — Так готовить и научился. Но тех инженеров первую неделю было искренне жаль. Из еды у меня получался только компот.       Тихий смех. Дмитрий Темурович через общее молчание подкидывает в костер сухих веток.       — Мы встали рано, — задумчиво повторяет Эльдар. — Взяли компас, снаряжение. Главное, мне наблюдатель дал топорик, чтобы рубить привязочный ход, а сам с ружьем налегке.       — Вечно они! — воинственно подтверждает Мягкова.       — Ага, а потом универ закончим и сами также с практикантами обращаться будем, — хитро сверкая темными глазами, замечает Нурлан.       — Идем мы через лес, — Эльдар повышает голос. — По расчетам, почти пришли, гора — вот она, совсем близко. Тут наблюдателю поссать приспичило. У него какие-то комплексы, сказал мне идти дальше, типа, догонит.       — Где я был, строго запрещалось одному куда-либо идти. Но это глухая тайга была, — говорит Денис.       — Да мне одному-то тоже не хотелось идти, — Эльдар разводит руками. — Я сказал, подожду, но наблюдатель уперся и в лес, напролом. Не будешь же ему приказы отдавать!       — Тоже верно, — кивает Денис, Оля Парфенюк требовательно жмется сбоку. — И что дальше?       — Пошел один. Только несколько часов иду — а вокруг лес. Влез на дерево, смотрю: гора как стоит, так и стоит. Я ни ближе, ни дальше. Проверил по компасу, опять иду, — Эльдар качает головой, вздыхает. — И каким-то образом вышел обратно к лагерю. Меня ругали очень долго. А наблюдатель пропал без вести. Каждый день группу посылали его в лесу искать. Ничего.       — У нас должна была корреспонденция ехать по какой-то мистической проклятой трассе, — Яна смеется, обнимает руками подтянутые к подбородку колени. — Мы просидели в «поле» на две недели больше положенного, ждали, пока начальство отбой скомандует. Из двенадцати писем дошло одно. Где обещали выговор за нарушение порядка. Мне-то все равно, я на практике, а ребята испугались. Транспорта не было, и мы сотню километров пешком топали до ближайшего населенного пункта.       Жужжит последняя «молния» палатки. Антон и Арсений стоят у остывающих углей. Гул голосов стихает, слышится короткое блеяние струн — где-то роняют гитару. Колизей роет передними лапами землю, суется носом, пачкаясь с искренним удовольствием.       — Ну что, — говорит Арсений, — мне пора идти.       Антон вздрагивает от звука его голоса, сердце стучит сильнее. В первую ночь спальник — самая удобная постель, на палатку бы променять городскую квартиру. Теперь все. Пазл жизни протягивает новую деталь. Она ведь и не подойти может, разрушить общую картину. Как взрослый человек Антон обязан справиться, что-либо предпринять.       Арсений покорно кивает, словно читает мысли, но обернуться не успевает. Ладонями Антон накрывает его горячие щеки, находит полураскрытые губы и целует. Ответные движения — пальцы через отросшие кудри, восторженное дыхание оседает теплом в уголке рта. У Антона положительно едет крыша, он заставляет себя оторваться, пока Арсений прижимается, светлые глаза задают столько вопросов.       — Спокойной ночи.       — Да, — Арсений делает шаг назад, облизывает губы. Колизей с готовностью вьется у ног хозяина. — Да, спокойной ночи.       — Приходи завтра, — просит Антон, в ветровке вдруг становится очень холодно. — Пожалуйста. Не могу без тебя больше.