Часть 6

      Работа закончена за два дня до конца выезда, общее фото на фоне горы мусорных мешков сделано. Антон сидит у костра и чистит кроссовки: либо Арсений поделится, как обещал, либо сам купит в ближайшем населенном пункте. Скоро возвращать. И возвращаться.       — Как ты? — Оксана, отвлекшись от работы, внимательно в лицо вглядывается.       — Мне не дает покоя вырубка леса, — ерзая, признается Антон. — Неужели взрослые люди не понимают, что это будет иметь последствия?       — Ты с этим все равно ничего не сделаешь, — Оксана вздыхает. — Мы можем написать официальное письмо губернатору области, выложить скрин в любой экологический паблик и ждать, пока общественный резонанс до них дойдет.       — Я на минуту, — по другую руку оказывается Нурлан, теплым плечом прислоняется, и Антону в носках перед ним как-то неловко. — Сегодня после отбоя пьем. Отойдем подальше от палаток, к озеру. Часов с одиннадцати, вылезаем с интервалом в пять минут.       — Что пьем? — интересуется Оксана.       — Пробники ликера и целая бутылка водки. Приглашаем, в общем, — Нурлан, бросив быстрый взгляд на приближающегося Дмитрия Темуровича, торопится покинуть место преступления.       У реки совершенно другой вид. Радость, действительно, будто пациент, долго страдавший, наконец вздыхает с облегчением. Воде предстоит пережить фильтрацию, аэрацию и обеззараживание, но самое болезненное позади.       Арсений отказывается фотографироваться, и у Дмитрия Темуровича, который относится к фотоотчетам как к обязательной пытке, нет отговорок не вставать в середине со своей легендарной улыбкой. Антон весь день у Арсения крутится под боком. Они по-це-ло-ва-лись. Другие еще не догадываются? Тупые! Кто-то сравнивает Антона с Колизеем, и это никак не задевает. Раз глазами щенячьими на Арсения смотрится, ладно.       Он не отплевывается, даже трогает Антона во время поцелуя. Не из жалости. Это не последнее их взаимодействие точно. Если дальше взаимоотношения не зайдут, надо обсудить чувства как минимум, обменяться номерами, когда-то да повезет. Сегодня Арсения нет. Антон даже рад: пьяным он не натворил бы ничего хорошего.       — Я пойду к ним, — Антон вскакивает, бросает салфетку в огонь. Узелки на шнурках не хотят завязываться.       — К кому? — испуганно переспрашивает Оксана.       — К тем, кто сейчас на вырубке работает. Я хочу с ними поговорить, — заявляет Антон, отряхивая ветровку, на которой сидел, от земли.       — Я не думаю, что это безопасно.       — Поэтому я не предлагаю идти со мной.       Оксана тоже встает. Неожиданно покрасневшая, она смотрит снизу вверх, сжимает кулаки.       — Если пойдешь, я Дмитрию Темуровичу скажу. Он имеет право тебя не отпустить.       — Ты этого не сделаешь, — Антон качает головой.       — Думаешь?       — Я знаю.       Молчание. Оксана, сопя, отворачивается.       — У тебя два часа.       Издалека не видно людей, только блестящую в солнечных лучах технику. Или кажется? В глушь не отправляют машины с заводов, приезжают обычно облупленные, пыльные экземпляры, наклейки под лобовыми стеклами. Антон откашливается, пробираясь вперед: он пока не очень представляет, какую речь перед рабочими толкать, надеется на знания, полученные в университете или простым жизненным опытом.       Треск со всех сторон, напряжение заполняет легкие, как вода. На Антона ложится тень, растет с каждой секундой. Он мечется вправо, влево, потом застывает. Куда идти, если источник опасности неизвестен?       «Известен. На меня падает дерево, я не успею отбежать».       Ветки царапают руки, уши, шею. Благо, Антон соображает закрыть глаза и загородить лицо предплечьями. От удара содрогается земля. За спиной кто-то глушит мотор.       — А чтоб тебя на части разорвало, энгрэ бэтэк! Ты бессмертный, что ли? Не видишь совсем, тут люди работают? Как встал, так и стоит, смотрите на него! Тебя парализовало, или поджопника для ускорения дать?       Антон решается открыть глаза. Из кабин выбираются мужчины, блестящие от пота, волосы на головах и торсах покрыты светлой стружкой.       — Руслан, че' ты на пацаненка кричишь? Он вон сам чуть Богу душу не отдал, — говорит самый молодой, с ежиком рыжих волос. — Ты в порядке, лягух-путешественник?       Антон переступает с ноги на ногу, сгибает руки. Кивок выходит каким-то виноватым.       — Забились! — рабочий кивает и машет рукой. — Давай шуруй отсюда, нам работать надо.       — К сожалению, я не могу этого сделать, — на выдохе смелеет Антон, на лбу высыхает испарина, сердце не успевает замедлить предсмертный галоп.       Тишина. Взгляды ощупывают Антона, оценивают исходящую от него угрозу.       — Молоды нынче начальники стали, — с гадкой улыбочкой вступает седой тонконогий мужчина.       — Не! — каркает лысый, с пузом из-под грязной майки. — Это «хубернатор» послал нам «хонца»! А «хонец» «храмоту» потерял!       — Ты их этих, что ли, из волонтеров? — хмуро интересуется рыжий. — Ваша черная собака по ночам здесь воет?       Антон смотрит в чащу. С этой стороны вид лишен жуткого обаяния, вызывает скорее жалость. От коричневой коры, чудится, исходит тепло. Деревья рубят, кровоточащие смолой пеньки выкорчевывают. Корни, окостеневшие щупальца, обращены в немой мольбе к небу. Жмутся отчаянно друг другу кусты с короткими прямыми ветками-пальчиками. К горлу подкатывает ком. Невовремя, совершенно невовремя.       — Чего затих? — интересуется по-доброму рыжий.       — Там село, — бормочет Антон себе под нос. М-да, с такими вдохновенными речами далеко пойдет. — Чащи не будет — села не будет.       — Не мы решение принимаем, энгрэ бэтэк! — снова заводится невидимый и самый грозный рабочий.       — Мы вырубаем только первую линию, — объясняет рыжий с легкой улыбкой, руки большими пальцами — в карманах. Интересно, ему не холодно по пояс голым? — Засадят на пробу заново. По результатам и думать будут, рубить, не рубить, и все остальное. Не веришь?       Антон пожимает плечами, неосознанно копируя позу оратора. Лишь бы рабочие не подумали, что он боится или сейчас заплачет. Рыжий идет к Антону, переступая через ветки, улыбается двумя рядами прокуренных до желтизны зубов. Ладонь незнакомая — в белых полосах шрамов, поплывшая татуировка на костяшке указательного.       — Пойдем. Нам помощь не помешает. Ветровку в кабине Руслана оставь. Через пять минут как несвежий носок пахнуть будешь.       Антон вываливается к озеру с другого берега. Слипаются глаза. Чудики, сбившиеся кучкой у тростника, машут руками, улыбки блестят в надвигающихся сумерках. Рассвет сейчас примерно в пять восемнадцать утра.       — Дурак ты, Антон, дурак, — Оксана, добежав, врезается носом в грудь, тараторит недовольно. — Я Дмитрию Темуровичу наврала, что ты к Арсению ушел. В десять почти решила им правду сказать. А если бы ты пропал? Представь, как бы я дальше жила? Это все равно что человека убить!       — Прости меня, пожалуйста, — шепчет Антон, проводит рукой по ее волосам. — Сейчас все хорошо. На самом деле они…       — Потом расскажешь. Отпусти. Я пьяная. Если не отпустишь, расплачусь.       Арсения среди волонтеров нет. Тоска наваливается: Антон готов на все, ради чего? Два дня влюбленности, и шрам вместо воспоминаний. Если в детстве можно пережить разлуку с мальчиком, с которым вы сдружились на отпуске, то сейчас так просто не отделаться.       — Что будешь?       — Ликер, — Антон подставляет стаканчик, подобранный с земли.       — Лицо попроще сделай, — взгляд у Нурлана тяжелый, но алкоголь льется под угасающий гул голосов.       Антон делает глоток. На голодный желудок, ой тупой.       — Возьми мою куртку, — рука Нурлана касается носа, Леша на заднем плане втихую лакает водку. — Простынешь в одной футболке.       Ветровка у рабочих осталась. Завтра, по пути к Арсению, нужно забрать. Угораздит же. Влюбленность осознанная, но без всякого будущего. Насколько Антон знает, месторождений в округе нет. Арсений, если и решится переехать, то не в Воронеж. Нужно выпить еще, к ликеру капнуть водки. Дмитрий Темурович с Екатериной завтра будут умирать от запаха перегара в палатках.       — Тебе хватит, — шипит Оксана откуда-то сбоку. Антон, потерев лоб ладонью, забирает ее стакан.       — Это тебе хватит.       — Дурак!       Нурлан сидит по соседству. Леша бездумно дергает его за рукав, запрокинув голову: звезды сегодня редкие. Денис и Оля целуются с языком, наплевав на остальных, Мягкова, судя по позе, поясняет Эльдару за жизнь. Дима Масленников смотрит в стакан, шевелит губами. Игорь сидит лицом к лесу, глаза широко раскрыты. Люди, ставшие семьей. Каждый — со своими тараканами, как правило, немного Антона раздражает, но общий чат не будет после выезда заброшен.       — Антон?       Развозит быстро. Что и требовалось доказать. Антон думает, может, в пробнике и не ликер. Он обнаруживает себя, лежащим на коленях у Нурлана, причем на значительном расстоянии от остальных тусовщиков. В желудке — сосущая боль, мышцы глаз ноют при каждом движении. Говорят, среди геологов нет трезвенников. Антон для себя выбрал принцип не пить на работе, будь это офис или «поле». Волонтерский выезд можно считать «полем»? И где, спрашивается, принципы?       — Хочешь, анекдот расскажу?       — Тащи, — Нурлан поддерживает за плечи, когда Антон неуклюже садится.       — Что сказал корейский геолог, обнаружив месторождение?       — Сдаюсь. Ну?       — «Так вот где собака зарыта»! — Антона распирает от собственной гениальности, он смеется, уткнувшись Нурлану в ладонь. Эта ладонь непонятно как и когда становится объектом его интереса.       — Ты чего? — тихо спрашивает Нурлан, наклонившись совсем близко.       — Ты такой красивый…       С девушками не получается — даже к лучшему. В координации переработки и добычи горючих ископаемых или просто в «поле» мужчин больше. И в ограниченных условиях куда проще завести служебный романчик. Разве только есть общая черта этой профессии: процесс важнее, чем результат. Все упирается в сроки полевых работ. Потом пути непременно разойдутся. Вот Арсений. Вот Нурлан. Оба будут по окончании выезда далеко, с обоими шанс пересечься ничтожно мал. Нет. Мир тесен для людей, которые его не знают.       Антон зависает в нескольких сантиметрах от лица Нурлана. Тот, помедлив, берет за подбородок, тянет на себя и чмокает в щеку. Видимо, эмоцию в глазах Антона он распознает как разочарование вселенского масштаба, сплюнув, коротко вдыхает через нос.       — Басе!       В Арсения Антон влюблен. В Нурлана — не влюблен. Вот и все отличие. Ни один из них не становится ближе.       — Я не хотел тебя поцеловать, если что, — настаивает Антон, отводя взгляд.       Компания вдали поднимается на ноги; со стороны выглядит комично. Нурлан оживает, стоит Леше махнуть рукой с зажатой в ней бутылкой.       — Я так и понял. Сходи завтра к своему Арсению по-нормальному. Не как сегодня.

***

      Арсению информация подана из первых рук. Антон шагает по первому этажу, размахивая руками, а единственный слушатель стоит спиной, перебирает у шкафа хрупкие переплеты. Колизей где-то во дворе, не мешает. И все же что-то не так. Потом Антона бьет нехорошим осознанием: если лес на месте, то и Арсений никуда из него не денется. Некролог, написанный стерильной бюрократической прозой, предназначен не для чащи, а для слабого ростка под названием «мы».       Монолог заканчивается. Дом — в мерном шуме генератора, Антон вытирает пот со лба и просит:       — Воды можно?       Дмитрий Темурович предупрежден, что Антон может в гостях заночевать. Опуская оправдания о настоящем душе, об источнике электричества, который позволит зарядить телефон и «одноразку». Конечно, все обо всем догадываются. Антон сейчас, краем глаза наблюдая за Арсением, не уверен в его намерениях.       Логичным будет спросить. Прямо, потому что времени на намеки и прочую ерунду катастрофически мало. Антону важно к чему-то готовиться, хотя бы примерно, только чужая душа — потемки, и глухое раздражение мешается в сладкий коктейль с нежностью.       — Расскажи про университет, — Арсений ставит стакан, проходит, задевая локтем. Так глупо, что оба топчутся, не могут найти себе места.       Неприятный зуд в носу. У Арсения много лекарств, и Антон пичкает себя по полной программе, клянется не свалиться с температурой в дороге. Организм, скорее всего, драматизирует лишнего и следует рассчитывать только на сопли. Только зажившее небо снова обожжено чаем, который далеко, в пустых комфортных беседах.       — Я учусь в Воронежском государственном университете, геологический факультет, кафедра гидрогеологии, инженерной геологии и геоэкологии, — отчитывается Антон, хватаясь за воротник футболки. Ветровка снята давно, лежит комком на диване. — Последний курс.       — Диплом пишешь? — интересуется Арсений из полуоборота, заправляет волосы за ухо.       — Ага.       — И о чем же?       — Исследование геохимических особенностей и экологического влияния концентрации металлов в окружающей среде при добыче и переработке горючих ископаемых, — Антон издает короткий смешок; больше похоже на признак того, что сдают нервы. — Я это забуду на следующий день после защиты.       — Интересно.       — Арсений, мы серьезно будем говорить об этом?       — Ну а что? — на Арсении мягкая клетчатая рубашка застегнута на все пуговицы, свободные спортивные штаны не позволяют увидеть ничего более. — Интересно. Только меня с детства интересовала палеонтология. Смежная область, что скажешь?       — Вроде у нас есть кафедра исторической геологии и палеонтологии, — Антон обреченно кивает. — Только зачем тебе?       — Праздное любопытство, если угодно, — отзывается Арсений.       — Ты понимаешь, — говорит Антон, — сейчас все будет хорошо. Займет много времени, сил и денег, но этим будут заниматься другие люди. Тебе нет необходимости здесь оставаться. Ты ничем лесу помочь не можешь.       — Когда веток сухих слишком много становится, я убираю.       — Арсений…       Антон обнимает сбоку, касаясь губами его уха, сжимает ладонь. Пусть лучше заткнется. Ни слова не говорит, дурак. Менять и меняться страшно, с возрастом тяжелее, возможно, поэтому в селе до сих пор живут старики.       — Это мой дом, — срывающимся голосом повторяет Арсений, не пытаясь вырваться из объятий. Кончик носа упирается ему в висок, как дикое животное, бьется под кожей венка.       — Ты же сам хотел переехать в город, учиться, работать, в конце концов.       — Да. Но пока меня не будет, вдруг проект изменят и лес надо будет спасать… — Арсений выдыхает. — Пусти.       — Не пущу.       За окнами лесного домика темнеет. Быстрее, чем на открытой местности. Слышно, как Колизей гремит миской, принимаясь за оставленный ужин. Антон оглядывается. Смог бы он оставить все, вещи, из которых по кирпичику собрана его личность? Телефон, например, может хранить пугающе огромное количество музыки, книг, их нельзя ощутить в полном смысле этого слова. Арсений же в руках Антона неуловим, взгляд поймать сложно.       — То есть ты принял решение остаться?       — Я должен.       Антону чудится лишним свет, который бинтует голову, расходяющуюся симфонию боли. Или температура поднимается?.. Арсений — навороченный сейф. Антон любит «Одиннадцать друзей Оушена», но мечта быть таким же крутым исчезает по достижении одиннадцати лет. Геология все-таки законна и лишена того риска, от которого киногерои сходят с ума. Жгучий интерес не имеет ничего общего с адреналиновой зависимостью. Арсений — растущее чувство отчаяния.       А что, если изменить сценарий? Антон наклоняется, сердце колотится, будто подыгрывает издалека Денису, который сейчас наверняка играет на гитаре, очередная песня согревает волонтеров вместе с костром. Его губы встречаются с щекой Арсения, и для обоих это настолько неожиданно, насколько и интимно. Голубые глаза раскрываются, губы приоткрыты в тихом вдохе.       Антон думает над своим поведением. Он искреннен в действиях, поэтому обзывать то, что происходит, «привязкой» — эмоциональной, пользуясь социальной незрелостью партнера, — неуместно. Если будет больно, то обоим. Без «если», все решится самым лучшим образом, Антон только покажет…       Он подводит Арсения к дивану. Самому яркому пятну на этаже, между прочим. Эмоции поглощают целиком, на удивление, комфортно. Антон переплетает их пальцы, рукава рубашки слишком длинные, приходится лезть за манжеты. Арсений неподвижен, в его взгляде что-то блестит. Напряжение в воздухе трансформируется в новое, пугающее. У Антона из знаний — фантазии, порно, может быть, еще пара видео из «Тик-тока», где восхваляется секс-просвет.       Губы скользят по лицу Арсения, поцелуй-вопрос, поцелуй-мольба. Лоб, виски, сомкнутые устало веки, брови, переносица, кончик лисьего носа, щеки, подбородок, скулы. Антон с ужасом думает, что места для поцелуев кончаются, а решение еще не принято. И тогда Арсений берет инициативу на себя. Вероятно, «инициативу» стоит заменить на «спасение ситуации». Прикосновение влажное и невыносимо горячее. Арсений целует, сминая верхнюю губу, впившись пальцами Антону в затылок. Последнее, пожалуй, лишнее, если только ненаглядное дитятко чащи не заманивает в свой дом, чтобы задушить.       Антон, чувствуя требовательные движения чужого языка, приоткрывает рот. Теперь убедительные аргументы раздает Арсений. Идут мгновения, и судорожное «что дальше?» сливается в одно желание. Голова в принципе плохо соображает, руки не встречают сопротивления, исследуя тело — точнее, целомудренно щупая одежду. С некоторым волнением Антон чувствует дрожь Арсения и поддерживает как нельзя вовремя. Поцелуй разорван, и губы крадутся по шее вниз. Арсений, ухватившись одной рукой за плечо, другой поспешно расстегивает пуговицы рубашки. Антон помогает, осторожно, шепчет на ухо, обжигаясь собственным дыханием:       — Сядь, я тебя не удержу.       Арсений выпутывается из рукавов, инстинктивно прикрывается. Антон, разместившийся у его ног на коленях, долго ничего не предпринимает, только гладит большими пальцами прохладную ладонь. Соблазнительна перспектива бродить взглядом по обнаженному торсу бесконечно, но увы, жизнь требует действий. Антон наклоняется, рассматривая особенно темную родинку, проводит языком по ее краям. Неуверенное прикосновение Арсения к волосам.       — Можно?..       — Попробуй. Думаю, мне понравится, — Антон ластится к рассеянным па пальцев. — Не смотри на меня так.       — Беспредел, — Арсений больше шевелит губами, чем издает звуки, но сейчас почему-то все понятно. — То смотреть на тебя, то не смотреть. Определись.       Руки Антона двигаются вниз, цепляются за пояс спортивных штанов. Пожалуй, рано. Сначала — к внутренней стороне бедер, легко кусая через ткань, погладить ягодицы, благо, руки длинные. Антон думает «господи, помоги», хотя никакая высшая сила не спасет. Он поднимает глаза и встречается взглядом с Арсением. Тот почему-то принимается поправлять волосы, втягивает живот. Голубой между веками растекается в каком-то хищном удовольствии.       — Арс, ты прекрасен, — Антон ободряюще улыбается, осторожно тянет за пояс штанов.       Арсений кивает, для надежности, видимо, промычав что-то утвердительное. Пальцы Антона работают над завязками и довольно быстро справляются. Вместе со штанами он цепляет и резинку трусов, откашлявшись, — а как бы пошло это ни звучало, прочистить горло на данный момент необходимо, — уточняет:       — У тебя это первый раз?       — Да, — Арсений вздыхает, обняв себя за плечи. — А у тебя?       — Наверное, тоже, — тихо смеется Антон. — Можно я тебя поцелую?       Что ж, это не идеально, но плывет все возможное и невозможное. Арсений приподнимает бедра, позволяя снять последние предметы одежды. Ничего, что бы Антон не ожидал увидеть, но сам факт доверия заставляет сердце мчаться вместе со здравым смыслом галопом куда подальше. Его рука обхватывает твердый член Арсения. Аккуратные зеленые венки, нежно-розовая головка, блестящая от предэякулята. Резкий вдох — Антон не реагирует, сосредоточившись на собственных движениях. Так же, как и себе, налажать шансов мало. Только если себя терзать можно как угодно и где угодно, здесь следует быть бережнее. Когда Антон начинает мысленно считать, поддерживая медленный и ровный ритм, приходится окончательно — или с концами, вспоминая некстати однокоренные слова, — похоронить конечность этого вечера.       И ту конечность, что главное событие этого вечера поддерживает. Антон заменяет пальцы на губы, но куда выше, дальше головки боится двинуться. Как назло еще зубами задевает, и Арсений ойкает, пребольно ткнув коленкой в грудь. Он вообще тихий: вздыхает, расщедряется на «а» и «о», но в основном молча корчится под Антоном.       К новому положению вещей удается привыкнуть. Антон решается задействовать в ласках язык. Пусть тело Арсения уже готово к кульминации, сжатое, словно пружина. Неизвестно, как Антон смотрится, дроча одной рукой основание члена, а языком обводя венки, широко вылизывая длину. Но он определенно не ошибается, выбирая подобную тактику.       Сквозь стон — первый, ура, первый стон — слышится шорох у двери. Антон отвлекается было, но на его голове тут же оказывается ладонь Арсения, с нежностью копошится в кудрях.       — Колизей… Не надо… Давай…       — Да вы иностранец, — шепчет Антон, но и его искусство ведения диалога на этом все.       Арсений прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Антон ускоряется: не сразу синхронизирует губы и руку, но, как известно, это дело практики. Бедра толкаются навстречу, и он к такому не готов, мгновенно выпускает член изо рта и кашляет, пытается восстановить дыхание. Арсений замирает, осмеливается взглянуть на Антона, цапнув ближайший плед и закутавшись по шею.       — Все? Я могу еще…       — Нет, все хорошо, — под пледом ноги Арсения дрожат. — Мне понравилось. Теперь твоя очередь. Ложись.       Антон окрылен этой ночью, тем, что Арсений ненадолго перестает с ним быть ежом — точнее, ежом, который свернулся клубком. Потерять контроль так просто. Перейти к изначальной цели, которая и целью-то на самом деле не была, разве что оправданием собственного желания касаться, любить этого странного длинноволосого парня. Слова извергаются, пока Антон пытается поудобнее устроиться за Арсением; «поудобнее» значит не упираться в его ягодицы стояком.       — Поехали со мной, пожалуйста! Поступишь в универ, я там всех знаю, всем про тебя расскажу, какой ты хороший. Там даже если тройки за сессию, стипендия все равно неплохая. А если без троек, даже жить можно. Комнату общажную должны дать, Колизей может пожить в нашей квартире, ты будешь приходить в любое время. Арсений, в любое, я обещаю, дубликат ключей сделаю…       Правда же, не те обстоятельства, в которых просьба считается серьезным предложением. Арсений накрывается пледом с головой и затихает до утра. Антон коротает время, играя с Колизеем, закидываясь таблетками. Вроде и руки с мылом моет, и лицо: запах из воспоминаний не выводится.