В продуктовом

      «Я бы хотел бы, как скульптор, лепить тебя из глины… Касаться твоего лица, проводить по нему пальцами и так много-много раз, а потом снова и снова опускать руки в поддатливую материю, пока не появятся знакомые черты. Я слепил бы тебе твой аккуратный нос, проскользив пальцами от переносицы до острого кончика, твои точёные скулы и подбородок. Я слепил бы тебе твои очаровательные глаза, но никогда бы они не получились такими же, как в жизни, такими какими ты смотрел на меня. Такими ты взглянул на меня последний раз. Я хотел бы ещё раз увидеть этот нежный взгляд, я его уже плохо помню. Я молю все высшие силы, которые существуют в этом мире, чтобы ты ещё раз мне приснился. Сквозь пелелену забвенья образ все ещё является мне, вводит в транс и насылает мурашки. Я хочу посмотреть на твоё лицо. И ты, чертовка, исполняешь мою просьбу: являешься мне в кошмаре».       Это место… Всегда такое пустое и холодное. Дарон шагнул в непроглядную темень, которая сгущалась вокруг него. Сделал пару шагов, а после этого началось самое неприятное. Среди барханов мрака проявляется корабль и чья-то худощавая фигура в пиджаке. Дарон уже знает, что будет дальше, и кто впереди него стоит — только вот, единственное, в прошлый раз он был в черном свитере на молнии, а этот пиджак… Тот самый, в котором он был на их первом-последнем свидании.       — Серж! — Дарон отчаянно хватает за руку кудрявого, который стоит на краю палубы и смотрит вниз, повернутый к нему спиной.       Это же не глупая сцена из титаника. И никак не похоже на романтическую трагедию, а та не трогает Дарона. Это самоубийство, которое ещё несколько лет назад было реальным, а сейчас находит отражение в вымышленном мире, в голове у Дарона. Вот оно его волнует. Малакян буравит взглядом кудрявый затылок. Он не знает, как остановить Сержа. Пытается убедить его словами, но это, судя во всему, бесполезно. А ведь раньше требовалось всего лишь немного надавить, но не теперь. Слова родного человека, который утратил репутацию родного в глазах у друга, потеряли вес. Серж будто бы его и не слышит.       — Не делай этого, пожалуйста, — Малакян жалобно просит, готовый уже встать на колени.       С чужой стороны только ледяное молчание… Серж остаётся безмолвным, только чуть вздрагивает, когда Дарон сжимает его кисть и всхлипывает. Вокруг них мир угасает и теряет прежние краски. Тает закат, тухнут звезды, и небо зарастает черными облаками. До этой секунды все держалось лишь на вокалисте рядом, но теперь, когда он уходит, свет начинает угасать. Ядро, центр мира Дарона решил сбежать из этой жизни. Ему тут было тесно. Теперь будет навсегда хорошо и свободно. Океан огромен. Под водой будет столько времени отдохнуть от жизни, от Дарона и остальных. Дарон ясно представляет смиренную улыбку вокалиста, обернувшегося водорослевым одеялом. Его гниющее тело припорошено песком, а оголённые кости грудной клетки стали приютом для мелких рыбок, но — он счастлив. Не это ли лучшая для него судьба? Стать защитой для мелких слабых организмов и приносить большую пользу, чем если бы он остался на суше, но навсегда оставил бы микрофон и сцену. Только он не понимает, что Дарону он определённо дороже чем малькам и гуппи.       — Ну пожалуйста. Прошу, — Малакян вот-вот разрыдается на месте, он отчаянно трясёт друга за кисть.       Но рука не слушается Дарона, пальцы сами собой разжимаются. Он никогда бы не отпустил, но тем не менее, это почему-то происходит. В какой-то момент все тело поразила вспышка слабости, будто электрический разряд. Серж даже не оборачивается — Малакян все ещё не видит его лица, — и тот падает вниз. Уговоры на него не подействовали. Дарон не остаётся стоять на месте, с шумным всплеском ныряет за ним в океан. После этого все звуки вокруг затихают. Это довольно жутко, Дарон слышит только журчание воды в ушах. Гитарист спешит спасать своего друга-суицидника, загребая все глубже, но — как жаль — в этом кошмаре всё уже решено за него. Сон всегда повторяется, не удостаивает Дарона изменениями в сюжете, и тот не в силах как-то это изменить. Как он не старается рассекать воду руками, кошмар каждый раз заканчивается тем же: разбросанные в стороны кудри скрываются во мраке иссиня голубого цвета очень быстро, а конечности мертвенно виснут в водном пространстве. Из-под чужих губ цвета льда вырываются пузырьки воздуха. Последнее трепетание ресниц, его попытка открыть глаза, тоже последняя, вялый взгляд из-под прикрытых век — прощальный. Сержа всё равно не получается ухватить, в руках у себя Дарон обнаруживает пустоту. Вокруг километры и километры воды, а он потерян, он теперь один. В самую последнюю секунду он понимает, что задыхается, и его охватывает животный страх. Дарон каждый раз готов умереть в шёпоте голосов сотканных из его мыслей, посреди фантома бесконечной воды, но просыпается. Его мучает вопрос: когда это наконец будет не сон?       Что-ж, ему это снится снова. Здесь, на Севане. Только теперь место океана в Лос-Анджелесе занимает озеро в Армении, окруженное горами. То есть, Севан. Дарон отрывает голову от мокрой подушки, пропитанной его слезами. Задыхался он как раз в ней. Все тело холодное, в мурашках, и пульсирует болью. Теперь он думает по-другому: на деле ничего в его жизни не поменялось, а он тешил себя сладким самообманом. Малакян поднимается, не издав ни звука, садится, и окидывает тоскливым взглядом комнату. Кошмар разбудил его рановато. Пока все в утреннем мыле, он может разглядеть только её очертания. Все пространство заполнено солнечным светом, Дарон заснул с открытыми шторами. Он сложил руки на одеяле, нервно терев одну о другую, постепенно он просыпался. Слышно щебетание птичек и опять голоса, уже громче и живее. Сейчас Дарона радовала только одна единственная хорошая новость — он завтракает любимыми хлопьями. Он удачно успел купить молоко вчера, а времени было изрядно (даже не забыл!).       Дарон признаётся себе: он давно хочет, чтобы этот сон воплотился в реальность. Смерть ему мерещится фееричным освобождением от тягостной сути жизни. Он три года её ждёт, но никто, кроме Шаво из-за одного инцидента, не знает об этом. Не перестаёт ждать. Дарон не уведомил друзей, но он считает, что ему тоже не помешала бы замена в группе, тем более нетрудно будет найти гитариста лучше чем он, с этим проблем не возникнет — вот так он думает. Идеально было бы, если нашёлся бы его двойник-гитарист, который будет готов дожить его жизнь за него. И очень хорошо, если тот бы дописал его первый сольный альбом. Дописал бы, да даже может еще лучше, чем сам Дарон, и на концертах ещё бы отжёг. Малакян долго находился без желания купаться в свете прожекторов на высокой сцене без своего кудрявого партнёра по этому занятию. Есть ли кто-то достаточно похожий, кому можно было бы нарисовать родинку на носу и отправить вместо него? Надо бы найти образец помоложе, чтобы был бодрее… Желающий всегда найдётся.       Попытка суицида у Дарона уже была, один раз. Это было ужасно. Из всех этих трёх лет самый ужасный момент, который особенно неприятно вспоминать. С ним у Дарона пополнился список неприятных воспоминаний, который включал в себя те «сладкие» предновогодние деньки. Потом после этой нелепости перед всеми было стыдно — что самое страшное, об этом узнали его родители. Их причитания Малакян был в состоянии выдержать, но как после такого смотрел на него Шаво… Этот взгляд с нахмуренными бровями он запомнил. Строгий, потемневший от злости, хотя глубоко внутри в нем виднелась жалость к чужому слабоволию. Друг воспринял этот поступок со стороны Дарона как попытка предательства, типа: «Бро, тебя что, настолько не волнуют мои чувства?» Шаво обиделся (можно ли это так назвать?) и даже не говорил с ним пару дней — это было совсем не похоже на басиста, который раньше являлся самым близким товарищем Малакяна, каким гитарист его знал. То самое страшное случилось, как прошёл год со смерти Сержа. Именно тогда Дарон угодил в больницу с проблемами в сердце, общим плохим самочувствием, с которыми бонусом повыскакивали всякие психи — кстати, в дальнейшем те привели его к постоянному посещению кабинета психотерапевта. И так, в это отвратное время, проведённое взаперти, и появилась в светлой его голове идея совершить суицид. Вдохновение к нему снизошло именно в его одиночной палате с серыми стенами и высоким потолком. Наверное, самое удачное место для размышлений в таком духе.       Он проигнорирует голоса разъяренных медсестёр, но сделает это с полным осознанием: если ничего не выйдет, он точно после этих выкрутасов будет помечен как «проблемный пациент». Его план прост и не замысловат, на разработку сложного он не был способен. Итак, в общих чертах: ночью, когда присматривающая за ним женщина заснёт, а она всегда, рано или поздно, засыпает, он проберётся на крышу здания — самый лёгкий вариант, где ему не потребуются подручные материалы, такие как верёвка и другая чепуха — и там уже разберётся, как действовать дальше, когда подойдёт к краю и отпустит взгляд вниз, на крохотные кустики с милыми цветами рядом с больницей. Ему повезло: здесь было много этажей, поэтому то, что произойдёт дальше, обещает быть мгновенным и безболезненным. Раньше он не приносил проблем, и за ним следят в полглаза и не мучают анализом его ментального здоровья. Никаких распросов о его самочувствии, например, о чём он болтал сегодня с голосами в голове, или кто являлся ему сонным параличом этой ночью. Но если им и было бы интересно, Дарон сказал бы… Серж. Кстати, его голос и правда частенько ему мерещится.       Был, определённо, вопрос о надёжности плана. Не хватало одной веры, в осуществимость всего, что напридумывал гитарист. В некоторой степени Дарон позаботился о деталях — разузнал расписание обхода здания охранником, — но алгоритм его замыслов все ещё был неидеальным. Он рассматривал и другие способы достижения своей конечной цели. Верёвка в кладовке была, но кладовку закрывали на замок — не вариант. Были и другие идеи, но в каждой был тот или иной косячок. А самое главное: Дарон совершенно не брал во внимание, что продумать свою смерть было гораздо легче, чем, отпустив, прыгнуть. Малакян представлял, как будет красиво лететь вниз, как в потоках воздуха будут развеваться его волосы, как раскинет руки по сторонам — на все это он потратит лишь несколько секунд, но они покажутся вечностью, — и как все закончится, только измученное тело в больничном халате достигнет земли. При этом всем, гитарист даже не был уверен, сможет ли он сделать шаг в пустоту, как поведёт себя, когда будет так близок к совершению суицида. Неизбежно все его намерения оставались намерениями.       По ночам он ворочался без сна, катался по койке, наблюдал серый потолок. Мог пролежать так до утра, погруженный в свои мысли. Как давно он был на улице? Мало отличалось от его обычного досуга, но его не оставляло ощущение тюрьмы, только элитной и смягченной. И еда была одинаковая, и кофе за завтраком не было, ну и самая вопиющая наглость: у него отняли сигареты. Сам сюда бы не сунулся, особенно со знанием всех минусов, просто Шаво отправил его сюда — оказал услугу, называется. Ну, теперь Дарон умрёт от сердечных проблем с меньшей вероятностью, зато вырос шанс умереть, наложив на себя руки. Надо отдать должное, один раз басист навестил с подгоном в виде семечек и тортика. Они, правда, хорошо пообщались, душевно, но после этого визита Малакян с небес вернулся в прежнюю больничную рутину. Днём Дарон, вялый, с краснющими глазами, тот, который раньше предпочитал много не высовываться, но развлекать себя было нечем, много бродил по больнице — светил своими мешками под глазами, — не по своему желанию общался с медсестрами и докторами, проходил всякие процедуры. Все что он делал было пронизано его беспристрастием. Он никогда не контактировал с другими «заключенными», их существование он игнорировал. Его узнавали, но, к его счастью, заговорить никто так и не попытался.       Сегодня был особенный день. Точнее, была уже ночь. Дарону потребовалось время, чтобы это осознать. Пустота в душе гармонировала с пустотой потолка над его головой. Лампы уже не жужжали так неприятно, свет от них заменил тусклый свет с улицы, от луны и звезд, хорошо видневшихся на высоте здания больницы. Свет выходил из высокого окна, закрытого жалюзи только наполовину. Дарона начинало постепенно все тут бесить: и эти дурацкие окна с дурацкими жалюзи, стены и их цвет, запах лекарств, доктора, все как один бесхарактерные фигуры в белых халатах, таблетки, которых он жрал неизмеримое количество. Малакян с шумным вздохом нервно мнёт белое одеяло. Идти ему, почему-то, уже никуда не хотелось, хотя раньше он был полон энтузиазма. Ну, в первую половину суток. Та, между прочим, прошла незаметно. Все это время он ходил по больнице уже по-другому. Это заметила одна из медсестёр и спросила, чего он такой счастливый. Дарон не дурак, не стал делиться своей радостью с больно любопытной медсестрой, молча улыбнулся и ушёл, оставив ту пялится на его спину в замешательстве. Малакян на ужин ел больше обычного — а обычно он недоедал, — потому что, по его мнению, ел в последний раз. Всю тарелку макарошек вычистил и попросил вторую порцию. Произошло как с медсестрой: в столовой тоже удивились его аппетиту и провожали изумленным взглядом. Дарон всех оставил без ответа. После наступили безмятежные сумерки, в которые в палатах все от нечего делать смотрят любимые вечерние программы по телевизору, в которые Дарон по своим прежним стандартам не покидал своей серой комнаты со шторкой около кровати и медицинскими приборами. Телевизор он смотреть, естественно, брезговал.       Ночью Малакян встал с койки под её жалобный скрип и осторожно открыл дверь в коридор. Да, ожидаемо, никого рядом с его палатой не оказалось. До лифта было рукой подать. Дарона сильно смущали камеры в коридоре, смущали и раньше, но он сомневался, что мог их отключить. Ему оставалось только надеяться, что все спали. Не одни только медсестры могли его тут поймать, а с охранником он ведь не справится. Малакян уже почти доковылял до лифта, как чья-то тень мелькнула в проходе — гитарист отшатнулся. Как из ниоткуда перед ним возникла маленькая фигурка в форме медсестры с тёмными прямыми волосами в карэ. Сразу пошли неудобные вопросы:       — Куда направляемся?       — Туалет, — буркнул Дарон.       — Он в другой стороне, — и она схватила его под руку и повела прямо к двери, а потом чуть ли не силой втолкнула туда.       Дарон раздражённо вздохнул и стал ждать, пока за дверью раздастся цокание каблуков, а потом начнёт удаляться, пока не затихнет. Малакян вышел, опять осмотрел тёмный коридор, опять направился к лифту, но в этот раз шёл быстрее, не изображая из себя немощного. Дарон нажал на стрелочку, вызывавшую лифт, влетел внутрь, нажал самый верхний этаж, и когда он был внутри этой маленькой коробочки с кнопками и зеркалом, которое открывало вид на его убитую морду, он чувствовал как его собственное сердце нетерпеливо отбивает секунды до конца. Долго себя и свои новоприобретённые морщинки в зеркале он не рассматривал, спокойнее было смотреть в ноги и не думать обо всём, что сейчас неминуемо произойдёт. Стоял, слушал миленькую музыку, какая обычно бывает в лифтах.       Доехал, поднялся по лестнице, дверь на крышу открывалась без ключа, ветер сразу ударил ему в лицо и подействовал на него отрезвляющим образом. Дверь распсхнулась с громким хлопком: Дарон оглянулся, чтобы проверить, не разбудил ли он кого-нибудь из персонала. Накатили навязчивые мысли о неправильности того, что он делает, но было слишком поздно об этом размышлять. Он не побоялся, подошёл к краю, взглянул вниз, ровно как и хотел, и увидел что ожидал увидеть — то там и было, все по плану. Внизу фонари и вывески освещали те самые кусты с цветочками. Было страшно и холодно, его больничная роба легко продувалась, ткань развевалась на ветру, Малакян придерживал кончики. Его окружили звуки ночного Лос-Анджелеса: сигнализации машин, скорой помощи, рёв мотоцикла где-то вдалеке, а здесь на крыше к этому всему прибавлялся еще и шум ветра. Мысли о том, что всем этим он жертвует ради «воссоединения с другом» не так уж и гложили разум. Это все — осточертевший ему город, потерявший краски. Мысли же о родственниках, о друзьях, о Шаво и Джоне Дарон отгонял — не было времени плакать, он уже слишком близко.       И кто знает, может последний пункт его плана осуществился бы, если бы не медсестра. Та самая, которая остановила его в коридоре. Она выбежала на крышу, не стала ждать разрешения: схватила его и потащила обратно с криками:       — Чёрт, я знала, что за тобой нужно было проследить!       Дарон обмяк в её руках и висел как тряпичная кукла, пока его затаскивали обратно в помещение. Тащить его тушу было той еще задачкой для миниатюрной женщины, но он хотя бы не сопротивлялся: сразу принял поражение. Теперь он был еще более опустошен. В ту ночь весь корпус поднялся на уши, и новость о его попытке самоубийства узнали абсолютно все. Ещё удивительно, как молва не просочилась наружу… Дарон даже не знает, за что больше ему стыдно: за саму попытку, или за то что она была неудачной.       Дарон, к своей радости, уже забыл какие элементы входили в длинный выговор, который ему сделали. Но воспоминания об этом дне все равно сильно его мучают. Он уже, конечно, не такой сорвиголова… Тогда Шаво навестил его во второй раз и ему все рассказали. Он долго злился, но забрал Дарона из больницы от греха подальше. И правильно сделал — ему мгновенно стало лучше. Частично, из-за визитов к психотерапевту, которые ему навязал Дарону всё тот же Шаво, а родители поддержали его идею. Как будто бы за эти три года Одаджян практически превратился в его семью, в старшего брата, который чувствовал долг защищать друга от всяких напастей. Вероятно так получилось, потому что у них было общее горе.       Дарон, чтобы наконец отвлечься и включиться в жизнь, стал рыться в чемодане в поисках спасительных хлопьев, но вместо ожидаемого, достал оттуда мятую коробку со сладким песком всех цветов радуги и крошками. Он разочарованно всплеснул руками, обратно забрался на кровать, планируя переждать голод в постели — в его стиле было бы проваляться так целый день, — но тот спустя только десять минут усилился и был уже нестерпимым. Делать было нечего: гитарист стал собираться на улицу. В конце концов, ничего страшного, пойдёт есть в ближайшее кафе. Может быть, так даже лучше. Он вышел в футболке, потому что сегодня было значительно теплее. К тому же, теперь он не чувствовал необходимости скрывать своё лицо, и это достаточно приятно. Потому ли это было, что он лучше тут сливается с местными, или потому, что все тут ему казались доброжелательными и учтивыми — не стали бы его тревожить, — Дарон не знает. Малакян хрустел кедами по песчаной дорожке, разглядывал маленькие домики вдалеке, и у себя в голове размышлял о том, кто может в таких жить. Мимо подобного он сейчас и проходил — тот самый, по адресу из сообщения. В нём мог жить какой-нибудь простой армянский дедушка, или приезжал, как на дачу, зажиточный армянин средних лет, а может там живёт счастливая армянская семья. Единственное, для него оставалось загадкой, почему ему прислали этот адрес: стоило ли Дарону ожидать неприятностей?       В другой стороне, вдали от насиженных мест виднелось кладбище. Оно было скрыто за деревьями, но Дарон его заметил, потому что кладбища — с недавних пор еще один его триггер. Последнее надгробие, над которым он стоял — надгробие Сержа. Большой камень с большой территорией вокруг, окруженный забором. Чуть ли не каждый квадратный сантиметр был закидан цветами от поклонников. Часто на камне появлялись надписи вроде: «никто не будет петь лучше тебя», «вечная память», «мы тебя любим», прочие сердечки и сентиментальности. Цепляли внимание и такие, редкие: «Серж жив» и «это было убийство» — всё что запомнил Дарон. Да, гроб, закопанный в этом месте был пустым. И на похоронах Дарон видел его пустым, но все всё равно плакали. Сержа так и не нашли в океане, и это не удивляло, это было весьма ожидаемо. Полицейские говорили, что так может случиться. Дарон сам тоже сначала не верил в смерть Сержа, но это было скорее от шока — так организм пытался защитить его. Он едва удержался от того, чтобы нанять частного детектива и провести собственное расследование. Потом разум все-таки взял верх, на это повлиял и Шаво, который мирился с бреднями Дарона, тот высказывал ему их по телефону. Одаджян посоветовал ему обратится к специалисту — только не детективу, а психологу — еще тогда, ну и сам помогал как мог. Например, Шаво отвозил его на чужую могилу впервые только в начале этого года. Прежде Дарон всё не решался, его держал страх, но когда Одаджян предложил ему съездить вместе — он согласился. Вместе с Шаво делать это было гораздо легче, чем одному. Шанс такой редко выпадает, все равно же когда-нибудь придется. Все талдычили ему о сраном «принятии», абсолютно все, включая Шаво и психотерапевта. Дарон пытается, но по нему не видно, потому что получалось у него это ужасно.              Дарон чувствовал сплошной стресс в последнюю неделю, он не знает почему. Шаво заехал за ним рано, и после они ехали очень долго, Дарон не знал куда девать себя и свои мысли. Он попытался говорить с Шаво, но тот не был настроен на разговоры. Малакян вздохнул и отвернулся к стеклу, обратно. Словно опять тот день. Одним из вереницы диагнозов Малакяна было ПТСР, и Дарон чувствовал его присутствие сейчас, как никогда раньше.       Стоя у могилы, Дарон понимал, насколько всё-таки большое влияние оказал усопший. Это было видно и по количеству цветов, и по надписям, и по тянущей боли в груди. Дарон смеялся сквозь слёзы:       — Господи, какая же у него дурацкая фотография тут… Могли бы выбрать получше…       Малакян обнаружил заведение еще ближе, чем то, в котором он был вчера. Это было очень кстати, потому что долго гулять в поисках с утра пораньше, у него желания не было. Дарон зашёл внутрь. Это место — что-то типа кофейни, и поэтому не было странно, что оно так рано работает. Оно и было рассчитано и на ранних пташек: тут уже были посетители и пили кофе, которого тут было много разных видов и сортов. Царила дружеская атмосфера — кажется, все тут друг друга знали. Только Дарон сюда зашёл впервые. Он опустился на диван в самом углу, к нему тут же подбежала официантка и, приветливо улыбнувшись, быстро протерла стол и положила на него меню, а потом удалилась. Люди были, но их было мало — много пустых столиков, поэтому времени на обслуживание тоже требовалось мало. Тут тоже было окно с видом на Севан — этот вид почти всегда обеспечивал тысяч десять драм сверху на обычную цену. Впрочем, Дарон от этого ни капли не страдает. Он не стал досконально изучать все блюда, остановился на классике — блинчиках, после чего долго выбирал кофе, изучая огромный список его вариаций. Взгляд его остановился на странном названии: «кружка кофе», если с армянского.       «И так называется этот кофе? Полный идиотизм», — подумал Дарон.       Из-за любопытства, выбрал именно его, но заранее не закладывал больших надежд на кофе с таким дурацким названием. У него приняли заказ и он стал ждать, подложив под подбородок руку. Место достаточно приятное: Дарон уже рассматривал вариант завтракать тут каждый день. Это была крайне заманчивая идея, но свое окончательное решение он примет после того, как попробует свои блинчики с шоколадом и оценит их на вкус. Они уже обещали быть лучше, чем дешёвые хлопья, и уж точно лучше чем то, что от них осталось после перелёта. Да и обстановка тут ему нравилась: в оформлении прослеживался традиционный армянский стиль, но с ним не переборщили, играла ненавязчивая музыка, люди были все спокойные и не шумные: вписывались в атмосферу заведения. В противоположном углу кофейни, кстати, стояло фортепьяно. Неужели это место балует даже живой музыкой? Малакян, убаюканный размеренным инструменталом, доносившимся с колонок, даже позволил себе расслабиться и, прикрыв глаза на секундочку, откинулся на диван. Но, как бы все тут ему не нравилось, без подвоха быть не могло: тут мелодия сменилась, после чего гитарист вздрогнул, резко ударив по столу, тем самым приклеив к себе несколько осуждающе-непонимающих взглядов: в помещении заиграл его чёртова Lonely Day, от которой у Дарона кровь стыла и глаз дергался. Гитарист узнал её с первой ноты. Раньше Дарон слушал свою музыку, он слушал SOAD, но это стало невыносимым после смерти друга. Его голос всегда веял за собой воспоминания. Он уже никогда не будет звучать как прежде. Малакян не мог вернуться обратно в расслабленное состояние и подумывал пойти попросить переключить, но… что-то он даже заслушался. Он поймал себя на том, что напрочь забыл, как звучит его собственная песня. А она звучит… как описание для каждого дня из последних трёх лет. На бэквокал подключился голос Сержа — Дарон сползает ниже по дивану и закрывает рот рукой, стараясь удержать свой беспристрастный вид, но глаза его всё равно заблестели.       «Нет, явно не время сейчас себя распускать — люди смотрят. Можно и до дома дотерпеть».       Еще одно явное достоинство кофейни — быстрое и качественное обслуживание. Дарону принесли его кофе довольно оперативно, при условии, что оно требовало особенной техники приготовления. Однако, сейчас для Дарона это является скорее минусом, чем плюсом. Когда к нему подошли, Дарон постарался сделать самое безразличное лицо в мире, чтобы никто ничего не заподозрил. Он с благодарностью принял маленькую белую кружку у официантки и сразу немного отпил на пробу: опять что-то на армянский лад, бодрит, и даже не так плохо, как он себе представлял. Вкус, приближённый к традиционному армянскому кофе, но более смягченный и нежный. Приятно. Потом он глотнул больше, прогоняя кофеином из головы тревогу. Да, действительно, это немного помогло. «И если ты уйдешь, я хочу пойти с тобой, и если ты умрёшь, я хочу умереть с тобой», — и Дарон хотел, но ничего у него не вышло. Всё-таки хорошо, что он сейчас был здесь, иначе бы он не попробовал этот замечательный кофе — закрыв глаза, он делает ещё глоток.       К тому времени, когда Дарону принесли блинчики, песня уже сменилась на прежний милый гитаристу инструментал и он окончательно успокоился. Мелодию открыло тихое фортепьяно. Она плыла и извивалась, пока к ней присоединялись другие инструменты, преимущественно струнные. Оркестровое исполнение. Малакяну этот почерк показался очень знакомым — возможно, какой-то армянский композитор, известный Дарону. Таких немного.       «Но впрочем ближе всё-таки к… Нет, не то», — размышлял он.       Тем временем гитарист отрезает кусочек блинчика и нанизывает на вилку. Объёмный вкус шоколада сразу растекается по языку и он жмурится от наслаждения, вздыхая. Да, он ещё сюда вернётся, определённо. Ради кофе и блинчиков, а нужно ведь еще и другие позиции попробовать. Он расправляется с порцией быстрее, чем допивает кофе, которого в этой маленькой чашечке было немного. Прежде чем он успевает подозвать к себе официантку, чтобы попросить счёт, к нему подходит мужчина и ставит руку на стол, устремив улыбчивый взгляд на Дарона.       — Вы сюда раньше не приходили. Откуда вы тут? Я здесь всех знаю, хозяин этой кофейни, — поинтересовался мужчина.       Малакян никогда не расположен к разговору, но всегда вежлив.       — Я уеду уже через неделю. Не волнуйтесь, вам не придётся терпеть моё неприметное присутствие, — усмехается Дарон.       Правда вежлив, в своём понимании этого слова. Владелец кофейни смеётся в ответ и продолжает:       — Я, кажется, вас знаю.       — Вполне вероятно, — отвечает Дарон. — Как не знать, раз вы всех тут знаете… Кстати… Извините, а вы случайно не…       — А?       У Дарона совершенно спонтанно появилась идея. Этот мужчина мог помочь ему с таинственным адресом из сообщения. Малакяну это было действительно любопытно… Хотя спрашивать ему было крайне неловко. Это странный вопрос. Он чувствует себя слетевшим с катушек сталкером…       — Вы знаете этот адрес? Кто по нему живёт? — Дарон быстро вынул телефон из кармана джинсов и открыл ту злополучную смс-ку от «Сержа», повернув мобильный экраном к чужим глазам.       — Естественно, он мой хороший друг. Севак. Он придумал рецепт нашего кофе, который вы, кстати, заказали. «Кават кофе» — главная наша фишка. Он практически наш сотрудник, но даже от денег отказался… Знаете, хороший он человек.       «Севак?! Нет-нет-нет, причём тут он?!» — Дарон мысленно удивился, но в жизни не подал виду.       — Спасибо. Мне понравилось кофе. И блинчики. И м… музыка, — с последним Дарон замешкал, вспомнив про Lonely Day.       — Мне тоже безумно нравится этот кофе, спасибо Севаку. И музыка мне нравится, вот например композиция, которая сейчас играла… За авторством неизвестного, — загадочно сказал хозяин кофейни.       Долго они болтать не стали. Дарону было некомфортно и ему, честно сказать, не нравилась компания незнакомого мужчины. Может быть, он всё же сюда не вернётся. Вдруг опять станут к нему еще приставать. Ему принесли счёт, он всё оплатил и ушёл, от щедрот оставив чаевые.       Когда он шёл обратно, стало еще теплее, и люди высыпали на берег Севана, чтобы позагорать. Хотя был уже не совсем сезон, некоторые даже купались, потому что жара сошла ещё не полностью. Малакян был без желания мучать себя в холодной воде и был без плавок, поэтому он прошёл мимо, но прошёлся взглядом по лежакам, полотенцам и зонтикам в поисках свободного места. Ну, у него еще много дней, совсем нечего будет делать — пойдёт на пляж. Каким-то образом его взгляд ухватился за мужчину, который был совсем далеко и нельзя было детально его разглядеть, но что-то в нём привлекало внимание. Мужчина, вроде, тоже его заметил, потому что принялся спасаться бегством, быстро собрал манатки с пляжа и исчез за углом. Испугался? Дарон фыркнул. Обычно он убегает от незнакомых людей, а не они от него. Он то вроде не страшный, ну он так думает. Он же маленький.

* * *

      У Дарона появилось еще больше вопросов после слов мужчины из кофейни. Тот ли это самый был Севак? Надо сказать, очень вряд-ли. Зачем бы кому то высылать гитаристу его номер? Малакян не получил никакого ответа, но духу у него не было заявиться на порог к этому самому Севаку и спросить, в чём дело. А вдруг это просто случайный адрес, который вообще ничего не значит? Нет, это бы не означало то, что Дарон приехал зря. Он сюда приехал вовсе не загадки разгадывать, а отдыхать, как советовал ему психолог. Он — турист. После кофейни Дарон много ходил, изучая местные достопримечательности, по типу храмов и других древних сооружений. Армения — вообще-то очень древняя страна с богатым наследием. Скучать, приезжая сюда, он не планировал. Ну если его припрёт, то он купит гида и съездит в горы, а там тоже есть чего интересного посмотреть. Ему точно не нравился расклад сидеть в снятом им домике всю неделю. Пообедав, он всё-таки туда вернулся и лежал несколько часов, смотря в потолок и при этом практически не моргая, но это была просто поблажка. Во время нее он позволил закупоренным мыслям вылиться наружу, что повлияло на его общий настрой негативно. После такого отдыха уже не хочется вставать, хочется перекатится на другой бок, если станет неудобно и лежать дальше, потом вновь вернуться на прежний, когда снова настигнет дискомфорт и повторять так раз за разом, пока не кончатся силы уже и на это. В конечном итоге у него атрофируются конечности и он заснёт, а потом помрёт от голода. Отличный план. Лучше предыдущего. Молодец, Дарон, в этот раз оказался находчивее. Той медсестре такие хитрые планы и не снились. Малакян отказался от этой идеи только потому, что здесь он мог пить ахуенный кофе, а в больнице — нет. Вот и весь секрет желания жить.       Сейчас Дарон оторвался от кровати, чтобы пойти в продуктовый — он заприметил один, пока гулял — и проверить, есть ли там такие же хлопья, которых к его глубочайшей печали постигла смерть храбрых — их задавило кучей одежды в чемодане. Скорее всего нет… Но в любом случае купить поесть никогда не будет лишним, верно? В общем, Дарон быстро добрался и вошёл в маленькое помещение без окон с люминисцетными лампами, издающими неприятный звук. Перед кассой выстроилась большая очередь. Он разочарованно вздыхает. Малакян обходит полки с овощами, даже не смотрит на фрукты, проходит мимо мяса — ему нужны только хлопья. И он их не обнаруживает. Дарон вздыхает опять, и берет рис — то есть первое, что попадается ему на глаза. Здесь все, конечно, не как в Лос-Анджелесе… Ассортимент поменьше, продукты другие… Разумеется никакой арахисовой пасты в пределе тысячи километров. Да, очевидно, но непривычно. Дарон прилетел сюда именно за этим: за ощущением иного, необычного, такого… хорошо забытого старого (даже пахло тут знакомо, хотя Дарон не уверен, от чего конкретно исходил такой специфичный запах). Малакян так давно его не испытывал. Воспоминания, записанные глубоко у него на подкорке, прекрасны.       Стояв в обнимку с пакетом риса последним в очереди пару минут, Дарон ничего не замечал. Игнорировал существование людей вокруг и остальные внешние раздражители, вроде жужжания ламп. Рассматривал кафельный пол. Когда следующим был он, перевёл взгляд на покупателя впереди. Мужчина с короткими кудряшками и в белой рубашке положил на стойку булочки в пластиковой коробке и потянулся в карман джинсов за кошельком. Он достал из него купюру и высыпал пару мелких монет, а затем забрал купленное обратно и поблагодарил кассира. Дарон прислушался — знакомый голос. Даже телодвижения показались знакомыми. И когда мужчина повернулся, всё стало ясно.       Сейчас он не может ошибаться — это был Серж. Его лицо, на которое гитарист сразу поднял глаза, оно было всё то же. Дарон сначала засомневался в увиденном. Эй, что, в самом деле, происходит? Пару секунд он потратил на то, чтобы его мозг обработал происходящее, а затем поверил в реальность всего этого. Все о чем думал Дарон в последние дни теперь не имеет никакого смысла. Все о чем думал последние три года не имеет никакого смысла. Все переживания и пролитые слёзы. И Серж с ним тоже замер. Для Малакяна во мгновение этот продуктовый магазин перестал существовать, и остался только человек перед ним, а вокруг ничего, пустота — вакуум. Ему внезапно снова не хватает воздуха. Это точно по-настоящему? Он правда не спит? Или он умер? Может снова задохнулся в подушке? Даже если нет… То вот-вот отключится и упадёт, заработав какое-нибудь сотрясение. У него уже дрожат ноги.       — Привет, — растерянно произносит Танкян — голос вроде бы остался у него таким же, негромким и бархатистым.       Да, это как-то странно. Умер три года назад, а теперь, внезапно, воскрес и первое что говорит при встрече это «привет». Рис выпал у Дарона из рук и Серж поспешил его подобрать, сунуть его ему обратно, а потом он рванул с места.       И пока темноглазый мужчина, широко распахнув ресницы, удивлённо смотрел на него, у Сержа появилось время сбежать. Он помчался к выходу, прижав к себе пакет с булочками. Дарон, оставив рис на кассе у недоумевающего продавца, устремился за ним. Серж успел выскользнуть из магазина и сцена продолжилась уже снаружи: Малакян зацепился за его ремень, а потом схватился и за рубашку, поэтому Танкян остановился. Очевидно, ему не хватило растаропности - а виной возраст?.. Серж на удивление быстро принял свое поражение, даже не предприняв ни одной попытки отбиться. Видимо, понял, что смысла убегать всё равно никакого — под сомнением, сможет ли он оторваться от погони, к тому же, с этого момента Дарон знает, что он жив, и где его искать. Знает то, что Серж так тщательно скрывал на протяжении целых трёх лет. Вся работа, идёт насмарку… Погибло все, что он сделал, идя к убогому отшельничеству, в котором стремился найти свой дзен. Малакян, схватил друга за плечи и повернул его к себе лицом. Танкян опешил. Дарон встал очень близко и, не веря в то что видит, долго рассматривал родные веснушки, приподнятые уголки глаз, тонкие губы — все, что отличало Сержа от других шести миллиардов людей. Появились морщинки на тех местах, где их раньше не было, а Малакян запомнил каждую, и помнил спустя годы. Рука Дарона легла на мягкую щеку мужчины напротив, аккуратно провела по ней — он хотел убедиться в том, что это была реальность, — отчего тот прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Лицо Сержа уже будто незнакомо, но в нем все ещё лежат пережитые годами ранее чувства и эмоции. Они остались в лобных складках, затаились, но им пришлось потесниться, ведь выделилось место для совершенно новых черт. Он больше не тот Серж, с которым они расстались после ссоры при лунном свете три года назад. Только перевернуть — увидишь его новые грани. Большой палец коснулся губ, Серж обратно поднял веки и, чуть нахмурясь, проследил зрачками за его движением. Боже, это как-то неловко.       Дарон заметил на лице друга смущение и отошёл назад, а его рот все ещё был приоткрыт от удивления. Он стал восстанавливать сбившееся дыхание, не отрывая глаз от Сержа. Вдох-выдох. Это он. Ещё раз, вдох-выдох. У него задрожали руки. Мозг протестовал против такой информации.       «Это он. Он. Неужели… Как такое может быть?..»       И теперь, раз он убедился, что он настоящий… Малакян сделал особенно длинный вздох, и… Замахнувшись, своей рукой яростно вмазал Танкяну в лицо. Тот не успел среагировать. Серж хрипло вскрикнул, отшатнулся, чуть не упав, зажмурился, и сразу же накрыл ладонью глаз, где теперь обещал быть синяк. Он согнулся от боли, после вернул свой взгляд на вспылившего Дарона, в свою очередь тот стоял, тяжело дыша от злости, а его кулаки были крепко сжаты. Малакян посмотрел Сержу в единственный открытый глаз и удивился, не найдя в нем не капли ответной ненависти. Он спокойно смотрел на него, прикрывая ушибленное место и лишь с лёгкой досадой поджав губы. А какой ещё встречи он ожидал, когда устроил Дарону несладкую жизнь, пропав на три года? Может быть, гитаристу стоило прийти с цветами? Малакян смотрит в его холодный взгляд, он холоден как и тогда, когда они были последний раз вместе. Неужели он ничего не чувствует? Даже сейчас?       — Ты, блять, самый последний подонок в этом мире… Ты так спокоен… Мне ещё раз тебя ударить? Хочешь? Я могу, — рычит Дарон, потирая кулак.       Серж отходит назад на пару метров, делает это молча. Теперь его брови теперь печально смотрят вверх, и даже в его темнеющих карих глазах словно бы начинают проявляться какие-то эмоции. Малакян теряется, когда видит у друга этот жалобный взгляд. Нет, Дарон слишком зол, простого очарования уже не хватит, чтобы заставить его сочувствовать Сержу. Несколько секунд тишины дало время Дарону осмотреть старого друга хорошенько. Он быстро пробегается глазами по Сержу сверху вниз. Да, тот определённо изменился за три года. Сменил имидж. На нём плотно сидела белая рубашка, на ногах были чуть свободные джинсы, обувь: даже немного банально — что-то вроде туфлей. Однако первым, что Дарон заметил, была его короткая стрижка. Так странно видеть его одновременно с ней и с короткой бородой. В ней уже появилась парочка седых волос.       — Серж, твои волосы… Блять, — Дарон внезапно — даже для себя — всхлипивает, после чего прикрывает рот ладонью и сотрясается в хриплом кашле. — Твои прекрасные волосы, чёрт, — он говорит шёпотом, едва двигая губами, и смотрит на коротенькие опрятные кудряшки Сержа.       — Давай не будем делать вид, будто ты ты не изменился… — ответил Танкян, бросая неопределённый взгляд на чужую бороду.       Правда Дарон расстроился вовсе не из-за его волос. Серж из-за чужих потуг становится беспокойнее и подходит обратно, ближе, в попытке утешить позволяет Малакяну уткнуться в его шею, сам закрывает глаза и сразу же чувствует на загорелой коже лихорадочные вздохи, руки, судорожно цепляющиеся за его белую рубашку. Потом они оказываются на его голове, плавно поглаживают мелкие кучеряшки, зарываются в них. Наощупь всё те же, хоть и не длинные. И пахнет он точно так же. Точно он, Дарон не ошибся. Тот же человек, который три года назад его предал.       — Ну зачем… — хнычет Малакян.       — А сейчас ты про волосы? — Серж выдавливает из себя снисходительную улыбку, чуть приобнимает друга.       Дарон резко отстраняется и мотает головой, но перед этим он ещё вытирает рукой мокрые пятна от своих слез на белой ткани. У него ничего не выходит и Серж его останавливает, мягко схватив за запястье.       — Ничего, — он тихо говорит.       Танкян снова касается глаза, прикусив от боли губу, Дарон виновато смотрит на оставленный им синяк.       «Прости».       — Ты знаешь, что ты это заслужил, — Малакян сжимает его кисти рук чуть ли не до хруста.       — Ага.       Дарон замечает дрожь в голосе друга и отпускает его.       — Может у тебя есть что мне сказать? — Малакян встаёт в угрожающую позу — скалыдвает руки на груди и наклоняет вбок голову.       Серж вздыхает и кивает ему, и затем только говорит:       — Дарон… Прости меня.       Его ничтожные слова и снова молчание. Дарон, кажется, недоволен таким ответом, он продолжает выжидающе смотреть на друга. Серж опустил голову и так робко, тихонько извинялся, почти шёпотом, что это звучало неправдаподобно. Просто фальшиво. В руках его все ещё был пакет с булочками, поэтому вся ситуация выглядела даже немного несерьёзно…       — И это всё? — Дарон разводит руками.       — Конечно нет. Я просто не знаю, что я могу ещё сделать, в качестве извинений, — объяснился Серж, потом он посмотрел на свой пакет и поднял его выше. — Я, вообще, домой шёл. Наверное, можешь присоединиться ко мне.       — У тебя нет выбора, — процедил ему на это сквозь зубы Дарон.       Серж пожал плечами:       — Не волнуйся. Я не особо против. Я даже… рад.       Бывший вокалист повёл в сторону того самого дома по адресу из смс-сообщения. Дарон за время дороги злиться не перестал, может быть стал злиться даже чуть больше. Они шли порознь, он не хотел даже приближаться к… предателю.       — У меня, вообще-то, много вопросов, — заметил он, пока они шли.       — Все после того, как я налью нам чай, — отмахнулся Серж.