Загробный мир

      Серж сегодня проснулся мёртвым. Это лёгкое и приятное ощущение — гармония. Заголовки пестрили новостями о его кончине. «Серж Танкян умер в тридцать восемь» на газете, которую Танкян держит в руках сегодня утром и мирно пьёт кофе. Он слегка улыбается. Очень хорошо, кстати, играет мертвеца. Всё происходит ровно так, как он хотел.       Перед тем, как оказаться в Армении, он провёл долгие и мучительные семнадцать часов в самолёте. Пока даже никто не знал, что он мёртв, разве что, Дарон и остальные. Вылетел ночью — прилетел тоже ночью, ни минуты при этом не спал — не мог. Кстати, понадобилась маскировка. Он собрал волосы в хвост и прикрыл нижнюю часть лица медицинской маской. На самом деле, не очень то и безопасно. Прибыв в «Звартноц», аэропорт Еревана, сразу позвонил Севаку, чтобы поделиться новостями.       — Прилетел, сейчас вызову такси и поеду заселяться, — Серж говорил пока выходил из аэропорта.       Хоть он выпил ранее экстремальное количество кофе — пил кофе до самолёта, в нём, после, — всё равно звучал уставшим.       — Удачи тебе там, завтра довезу твои вещи, — на фоне вдруг раздался радостный лай. — Я, кстати, уже у тебя в квартире. Хорошо, сумел выпроводить всех полицейских, а то с тобой бы сейчас не говорил… И да, Боуи со мной. Похоже твой голос услышала…       — Надеюсь проблем не возникнет — забеспокоился Серж.       — Она вовсе не проблемная собака, — успокоил его Севак. — Ты её сам хорошо знаешь.       — Да, верно, — Серж кивнул. — Прости, что так загружаю тебя, — стелился вокалист перед своим братом.       Но его это только раздражало. Он вздыхает. Севак вовсе не ждал от него извинений, ему хватало обычной благодарности. Серж слёзно благодарил его много раз, он этого уже наелся. Чего не сделаешь ради семьи… Помочь с переселением? Собрать и доставить вещи? Помочь спланировать смерть? Да запросто. Серж ему важен, поэтому он готов делать, все что сейчас делает — главное, всё ради него, ради его безопасности и спокойствия. Ну, только если не учитывать тот факт, что фейковая смерть это не совсем безопасно… даже не совсем легально.       — Ты спал? — неожиданно для Сержа спросил Севак.       Серж начал мяться и с ответом не торопился. Танкян младший все понял сам и разочарованно вздохнул.       — Как тут спать… — пробормотал старший с хрипотцой в голосе.       — Ну, справедливо, — согласился Севак.       Внезапно, Серж вспомнил про кое-что важное. Про кое-кого важного. Именно мысли о нём не давали ему покоя. И тот, о ком у него были мысли, страдал ровно столько же. Пожалуй, Серж чувствовал некоторого рода вину… Ну он, хотя бы, извинился… Сообщением. В переписке. Серж робко начал:       — А Дарон?.. Вы же виделись?       Севак вспоминает обреченный взгляд двух чёрных глаз. Абсолютно пустой, будто бы Малакян встречал этим взглядом конец света. С таким он и уехал. В голове последовательно вырисовывался образ: Дарон потом лежит в кровати, тем же самым взглядом глазея на потолок, не может спать. После небольшой паузы Севак наконец отвечает Сержу:       — Он будет в порядке.        Он врёт, но это во благо. Севак просто не хотел заставлять своего брата волноваться лишний раз. Тот и так последние дни весь в стрессе, тоже не спал сутками. Добивать его он счёл бесчеловечным поступком. Серж и вправду почувствовал облегчение, когда услышал его ответ. Серж искренне верит, что Дарон не заслуживает страданий. Он на него обижен, был обижен, но он не желает ему зла. Не теперь. Он мудрее этого.       Наблюдая за окном горы и верхушки деревьев, Серж невольно задумывался о том, как прекрасен мир за пределами тесной, душной гримёрки. Когда сцена — это не всё, что ты видишь за целый день. Серж планировал забыть про работу, про утомляющую жару, про оживлённые улицы… Навсегда, или же он планирует когда-нибудь вернуться — нет, пока не уверен. И выбрал он для своего убежища Севан не случайно. Это место… Полная противоположность Лос-Анджелеса. Природа и тишина в противовес душному, шумному мегаполису, в котором теперь ему не было места — там, рядом с Дароном, порой таким же шумным как и сам Лос-Анджелес (но нет, нечасто)… Он долго думал, куда ему податься: это мог быть уголок в мирной Швеции, или Финляндия, даже Россия — хотя эти глуповатые идеи он сразу отбросил, он не смог представить, что когда-нибудь будет называть хоть одну, любую из этих стран, своим домом — Армения стала его ответом. Армения уже была его домом. Горы ждали его очень долго. Оставалось только вернуться. Наверное, с самого начала это было очевидно. Севак помог ему выбрать самое неприметное место во всей стране для водворения его плана в жизнь. Пришлось частично пожертвовать комфортом и роксошью, которая была у него в Лос-Анджелесе (Серж и часы больше не носил). Всё было скромно. Если Дарон его и найдёт — пусть это будет сложно, пусть произойдёт это не так скоро. Ему нужно время. Смерть — это тяжело…       Когда Серж приехал, ему просто стало дурно только от одного взгляда на своё новое жильё — участок сильно зарос, дом — старый, покоцанный — разваливался на глазах. Ну, всё можно было исправить. Времени много. Вооружившись газонокосилкой он станет расправляться с поднявшейся травой, потом возьмётся за секатор, а дальше начнёт облагораживать и дом… Можно было бы его покрасить (забор не помешало бы тоже), и он, определённо, станет чуточку милее. Внутри него тоже была не совсем вершина очарования. Старую мебель выбросить, новую переставить, переоборудовать комнаты, новые обои… Это уже слишком. Серж вроде бы и ожидал такого, но всё равно расстроился. Что-ж, проблема была не в деньгах — известно почему, — не во времени — его то у Танкяна теперь хватало, — проблема в другом. Уже вот-вот ему стукнет сорок, буквально год-другой, однако ему ещё предстояло многому научиться. И после сорока он не планировал прекращать. А дальше… ну когда это «дальше» наступит, тогда он и будет думать.       Несмотря на все обшарпанности и пыль, которые едва можно было разглядеть сквозь темень, Сержу всё равно уже здесь нравилось. Первом делом, после того как переоделся, он плюхнулся на старый кожаный диван, на который был постелен узорчатый плед. Он обернулся в него. Мягкий. Силы моментально покинули его. Закрыл глаза с мыслью:       «До кровати я уже не дойду, верно?»       Но он не заснул сразу, как ожидал. Пока лежал, всё думал о Дароне, и с мыслями о нём нарастала тревога. Серж может быть и не являлся чем-то определяющим в жизни гитариста, но после исчезновения Танкяна из его жизни, скорее всего, неизбежно последуют какие-то изменения. Кудрявый точно превносил что-то в жизни других, хоть и со своей точки зрения не мог оценить всю ценность своего вклада. Серж хотел, но не стал просить Севака приглядывать за Дароном — брат итак оказал ему множество услуг — поэтому теперь беспокоился, как-бы тот ничего не натворил. Серж его слишком хорошо знает: боялся, как бы Дарон не устроил, например, свою поисковую группу, а в противном случае — не сделал бы что-нибудь с самим собой. Он не был вполне стабилен в этом плане. Подобное ведь уже случалось, только масштаб был меньше, но на этот раз ситуация настолько серьёзная, насколько это вообще возможно. Смерть друга.       Смерть ли именно друга это вообще? Друг, который на прощание не сказал ни слова, а обошёлся с ним вовсе не по-дружески: перед тем как убежать наклонился и поцеловал. Это было очень спонтанно. И, кстати, очень даже интересно, как Дарон оценил сей «жест». Просто… резкий бзик в голове, которому Танкян подчинился. Это не входило в его планы. И не планировал он их встречу «свиданием», но она стала им после слов Малакяна. И после поцелуя Серж сбежал, как трус, чтобы не нужно было вдаваться в объяснения. Серж даже точно и не знал, с каким последним впечатлением о себе он оставил Дарона, но точно знал с каким впечатлением о Дароне остался… Танкян громко вздыхает сквозь сон и ворочается, когда в памяти всплывает вкус его губ. Мозг цепляется за этот образ. В голове вырисовываются черты поцелуя. Серж начинает фантазировать в неконтролируемом потоке мыслей: теперь, вместо лёгкого касания, они переплетаются языками, Дарон прижимает его к стене, схватив за плечи, отрывается, чтобы глотнуть воздуха — в перерыве они сталкиваются взглядами, — продолжает его целовать и… Стоп. Такого не было.       «Что за черт? Поцелуй был… Необычным, наверное, но о чём я, черт возьми, думаю?» — сигнализирует он себе, и это, к сожалению, не помогает.       Он ложится на другой бок, нервно открывает глаза и в панике смотрит в пустоту пару секунд, а потом возвращается обратно. Навязчивые мысли от этого не уходят. Они оккупировали мозг: голос Дарона, его руки, его волосы, его подведённые глаза. Глаза в момент свидания. Их опущенные уголки, его длинные ресницы. Ему мерещится аромат его духов, словно бы он был рядом. Так отчётливо и явно.       — Дарон, — шепчет Серж, ложась на спину и сбрасывая с себя плед.       Потолок не может ему ответить, зато отвечает тело: живот обдало жаром. Серж прикусил губу. Танкян зарывается руками в свои волосы и грубо тянет их, снова пробуя на губах чужое имя:       — Дарон…       На этот раз уже громче. Он повторяет его ещё пару раз, и чувствует как всё внутри вторит за ним. Серж в домашних брюках: он тянется за резинку, рукой добравшись до члена, касается проснувшейся плоти. Это правда происходит? Даже не верится… Такой стыд. Серж прижимает к себе диванную подушку, обнимает, держа в голове образ гитариста. Это распаляет его ещё больше. Серж вспоминает Дарона, Дарона с его мягкими губами, сильными руками, большими глазами, его тихим голосом. Он вообразил, будто Дарон рядом: Серж мысленно гладит того по шее, и дальше ведёт по спине, нащупывая пальцами выступающие косточки. Воображемому Дарону нравится: он издаёт приятный мелодичный звук. Серж закрывает рот рукой и сдавленно стонет вместе с ним, другая рука ласкает член. Он поджимает ноги, сложившись в позу эмбриона, из-под пышных кудрей, закрывавших лицо, доносятся его короткие всхлипы и тяжёлое дыхание. Серж трётся стояком о подушку, трётся, словно бы это был Дарон. Лишь подушка — мало, для того чтобы дальше удовлетворять плотские утехи, поэтому Серж вынужден подключать воображение. И уже не его рука ласкает член, а чужая, с длинными пальцами, с черным лаком на ногтях, с мозолями на подушечках. Член остро реагирует на её движения. Он пульсирует, истекает смазкой, но из глаз вокалиста почему-то текут слёзы, а потом он жмурится и прячет лицо в подушку. Стоны переходят в рыдания. Ему нравится… Ему приятно… Но как же ему стыдно. Таким его никто никогда не представлял. Это его другая сторона взяла над ним контроль, лишь только он дал слабину. И она не тёмная… Она просто… Другая.       Возбуждение достигает своего пика, и кончает он с хрипловатым, рваным полу-вздохом. Доведя себя до исступления, еще около минуты Танкян лежит без движения, опустошенный, а глаза все так же блестят от слёз. Потом Серж встаёт за салфетками, по дороге чуть не упав ничком, споткнвушись о табуретку — в темноте сложно ориентироваться, и к тому же ноги вдруг стали ватные, — аккуратно вытирает себя, снова ложится. И только потом он засыпает, съежившись в комок и забравшись под плед с головой. Серж чувствовал себя опороченным. Чувствовал себя грязным. Он не хотел думать о произошедшем. Ему легче было на утро просто притвориться, что вчера вечером ничего не было и забыть об инциденте, как о страшном сне.       Но на этом он не торопился останавливаться. Подобное сумасшествие повторилось. И это повторилось ещё раз, и ещё. Потом он начал делать это систематически. Серж постарался не забивать этим голову. У него получалось практически не думать об этом. И это повторялось всё реже, спустя год он окончательно перестал этим заниматься. Просто времени для этого стало меньше, а иной раз бессонную ночь, когда заняться было нечем, он проводил у окна, рассматривая звезды. Без светового загрязнения они были хорошо видны. И думал он теперь о другом.

* * *

      — А я заснуть этой ночью не смог… Ты говоришь, что сразу заснул, когда приехал в этот дом? — спрашивает Малакян.       — Да. Заснул.

* * *

      Летом в Армении жарко, и это не зависит от того, где ты находишься: в горах, или в городе побольше, например в Ереване. Возможно, у Севана и было на пару градусов ниже, но от жары это не спасало. Многие шли купаться, в том числе и Серж пару раз окунулся. Как правило, шел на берег он только в том случае, когда вокруг не было лишних глаз — то есть рано и не на самую благоустроенную часть. Всё равно он чувствовал себя не вполне комфортно… Лишаясь одежды, он лишался защиты, какой-то дополнительной маскировки, которая помогала ему оставаться анонимным. Он был… Ну, наверное, слишком пёстрый для этого места. Никто тут, между прочим, не носил такие длинные волосы и такую козлиную бородку. Надо сказать, он обладал весьма характерными, узнаваемыми чертами.       Серж начал представляться не своим именем, а именем брата — Севаком. Отныне он для всех был именно Севаком. Это лучше, если его настоящее имя будет оставаться в секрете. Сначала было непривычно, что все его так называли, но потом он переучился, и сам, временами, думал о себе, как будто был Севаком. Однако, было несколько человек, которые знали его настоящую личность с настоящим именем — это с самого начала было неизбежно, не мог же он всё время ходить с воротом, натянутым на нос, не могли все просто забыть о Танкяне после его кончины. И ловил на себе эти шокированные взгляды, каждый раз вздыхал — придётся сейчас все снова объяснять. Благо эти случаи можно сосчитать на пальцах, в основном люди просто думали, что видят кого-то похожего на него, но не его самого — да, это было бы странно, Серж Танкян мёртв. Серж просто рассказывал свою ситуацию и просил о себе никому больше не говорить, о том что он был жив. Танкян, будучи такой лёгкой мишенью, опасался, что в его сторону начнётся шантаж. Ему повезло, что все были чрезмерно добры к нему и соглашались на такие условия, даже не прося чего-то взамен. Именно за такое он любил Армению и её людей, некоторые казались просто святыми — так они хорошо они обходились с другими ближними.       Сегодня Серж проснулся рано, потому что жара не давала ему спать. В Лос-Анджелесе у него был кондиционер, и тут без него приходилось нелегко. Волосы прилипли к его мокрому лбу. Он заёрзал, небрежно скинул одеяло с кровати. Каких-то улучшений своими действиями он не добился: прохладнее не стало. Серж открыл глаза и приподнялся, сбрасывая с глаз кудряшки. Он, вздыхая, пропустил пальцы сквозь свои непослушные волосы. Танкян поднялся с кровати, поправляя майку, зашлепал в ванную. Он был в одной майке и трусах — так спасался от жары. В ванную слегка просачивался дневной свет из других комнат. В полутьме, в зеркале он увидел заспанное нечто с «взрывом макаронной фабрики» на голове. Лицезрение этого заставило его выпустить ещё один раздраженный вздох. Он агрессивно взлохматил себе волосы. Неясно чего он пытался достичь, но, в общем-то, ничего не получилось, и всё стало только хуже. Теперь он походил на побитый жизнью одуванчик.       «Интересно… Так волосы у меня никогда не ложились», — он хмыкнул.       Серж приблизился к зеркалу, начал разглядывать свою шевелюру, и вдруг заметил кое-что необычное: среди общей массы чёрных локонов спрятался маленький кудрявый волосок, отливающий сединой. Серж поёжился и отпрянул от зеркала. Его эта новость поразила. Да… Все люди стареют. Впрочем, так многие говорят, чтобы себя утешить, но Сержу от этого не становится легче. Он подошёл обратно, снова начал вглядываться, перебирать кудри, нашёл паразита и потянулся за ним, чтобы вырвать. Вспышка боли — волос в его руках.       — Ай! Тс… — Серж зашипел.       Он смотрел на злосчастный волос как на заклятого врага с нахмуренными бровями и поджатой губой — крайне недовольно. Не конкретно он разрушил его молодость, но он частично был в этом виновен, поэтому он его тоже злил. Да, а ещё злили боль в спине, темнота в глазах, когда он поднимался (кстати, вполне вероятно, последствия его вегетерианского образа жизни и исходящая из него потребность в железе), новые морщины, и многое другое, не уступающее по неприятности всему остальному… Но волос стал последней каплей.       «Надо признать — я уже не тот», — он печально опустил голову и облокотился на раковину. «Я просто притворяюсь собой. Я уже не являюсь тем, кто, размахивая этими волосами, скакал по сцене и… даже спина не болела»       Седой волос навёл его на крайне депрессивные мысли. Да, в последнее время, из всех остальных семи смертных, именно уныние — его ведущий грех. Серж пошёл за расческой — желание привести себя в порядок у него оставалось, хоть не было рядом тех, ради кого он бы мог прихорашиваться, — вернулся к зеркалу с ней, стал водить по волосам. Они сопротивлялась — он боролся. В зеркале видел, как все становилось хуже, но почему-то продолжал. Его захватило отчаяние. Он не хотел выглядеть, будто его ударило током, и он не хотел быть старым. Справиться с первым Серж ещё мог, теоретически, но предотвратить второе… Это тоже самое, если бы он мог повернуть время вспять и снова стать живым — невозможно.       Каждое утро он долго лежит, перед тем как встать, и каждый вечер долго лежит, перед тем как заснуть. Целый день он не лежит, но бывает он лежит даже в середине дня. Почему-то захотелось полежать — ну прилёг. Ну, ничего. Лежится. Это же тоже последствия старения? Такая вот скованность, такая слабость, а? Серж резко встаёт. Нет, он не станет поддаваться своему организму, он не может ему… Только… После этого снова сел, потому что в глазах потемнело.       Серж начинает расчесывать всё более неаккуратно, движения стали резче, потом он чуть ли не рвёт волосы расческой. В гневе он зашвыривает ее в сторону и сам зарывается пальцами в своих кудрях. Он рычит и в приступе гнева тормошит их, дёргает, царапает кожу. Не прекращая отчаянные попытки убить всю растительность на голове, разворачивается от зеркала, выходит из ванной. Раньше он не позволял себе таких странных вспышек… Видимо, сдулся. Действительно «не тот».               Серж начал активно растить свою гриву с две тысячи второго, и так продолжалось до две сегодняшнего дня. Он ухаживал, заботился о своих волосах, а они благоухали: такие густые, смолистые, прекрасные, и как пахнут вкусно, и как загорались в свете сцены, как легко прыгали… К ним можно было выдумывать эпитеты бесконечно. Теперь с этим покончено: Серж уже не справлялся со своими упрямыми завитками. Они стали слишком длинные, длиннее они были только в далёком-далёком прошлом. Порой Дарон любил перебирать его «забавные пушистые кучеряшки». Их любили девушки. Тогда была прямо мощная копна, которой можно было гордится. В девяносто шестом он их состриг — спустя время пожалел, отрастил, и вот опять в голову закрались эти коварные мыслишки. Будет ли он теперь жалеть? Уже плевать, он слишком устал от всей этой мороки. Отрастут ли они ещё раз? Наверное, нет…       Давно, в самые ранние годы, до славы, Дарон переводил на Сержа взгляд, пока они выступали, и не мог отвести его обратно. Серж времен Soil был чем-то поистине особенным. Малакян смотрел черными глазищами на Танкяна с длинными кудрявыми волосами и густой бородой, как на мужественного ангела, такого… воинственного. Дарон рисовал его рядом с собой на огрызках клетчатой бумаги, между строк песни, и пририсовывал пару крыльев. У него их не было, зато были прикольные веснушки, которые весело считать. Дарону нравилось. Он тогда ещё часто являлся ему во снах. Там они всегда играли на сцене, Серж пел, кричал, взявшись за микрофон обеими руками. Он прыгал, бегал, танцевал, Дарон смотрел… Мог смотреть бесконечно. Потом он конечно отучился от этой привычки: это стало слишком заметным, так что сначала Шаво посоветовал ему перестать — он проигнорировал просьбу, — а потом это сделал и Серж. Малакян смутился и по-глупому хлопал ресницами. Серж предложил свой вариант: рассматривать его после концерта. Дарону показался компромисс справедливым, он согласился… Перестал смотреть во время выступлений. И они делали это вместе. После них лежали — Серж на кресле, Дарон на диване, сдвинув их поближе — и смотрели друг другу в глаза. Серж всматривался в чёрные омуты напротив, Дарон изучал чужое лицо, запоминая каждую морщинку. И это казалось нормальным. Просто развлечение от скуки. Сейчас Серж глядит на это из будущего свежим взглядом, сквозь призму многочисленных лет жизненного опыта, и это… всё ещё кажется нормальным. Не нормален только поцелуй, остальное — с натяжкой, но допустимо. Пьяные поцелуи тоже не в счёт.       Серж находит ножницы среди прочего хлама. Не парикмахерские, конечно, но и эти подойдут. Он же не собирается себе причёску какую-то устраивать. Была бы бритва… Тогда бы бахнул налысо. Можно было конечно это дело оставить специалисту, но поблизости никаких барбершопов, да и он уже слишком загорелся этой идеей, чтобы ждать. Без длинных волос объективно удобнее: не так жарко, его будут меньше узнавать…       «Хм, а может и бородку сбрить?»       Отстригая волосы, он отделяется от прошлого, от прошлого себя. Другого. Отделяется от Сержа из Лос-Анджелеса, становится другим Сержем — Севаком, если с его псевдонимом — из деревушки у Севана. Серж из Лос-Анджелеса обожает сцену, Серж с Севана видит её в кошмарах. Серж из Лос-Анджелеса всегда в суете — его обязывает работа, — другой Серж привык к тихой, размеренной жизни и готов проводить дни в огороде, подвязывая огурцы. Вместе с Сержем из Лос-Анджелеса медленно тают, как старый сон, и Дарон, и Шаво, и Джон, и все остальные, кого он когда-то знал. Они лишь кто-то, кого знал прошлый он, новый он знаком лишь с кассиром из супермаркета рядом с его домом. Серж пару раз щёлкает ножницами, в раковину летят грусные ошметки его волос, постепенно, их становится больше. Серж щёлкает ещё много раз, лезвия громко клацали, все больше макаронообразных локонов опускаются вниз. Кудрявый чувствует, как, пока он это лицезрел, незаметно подступили слезы, но он удержал их, не стал плакать: несмотря ни на что, он закончит начатое. Оно подходит под категорию импульсивных, необдуманных поступков. Серж стриг неумело. Наверное, пару раз даже чуть не лишился уха. Голову он не поднимал и в зеркало не смотрел, пока не закончил. Смотрел в раковину, медленно наполняющуюся кудрявыми волосами. Процесс занял очень даже приличное время. Не секрет, что волос у него было действительно много, при том условии, что они ещё и завивались, и от этого казались короче.       Серж поднял голову и увидел в отражении… не себя. Даже чуточку испугался. Смена имиджа пошла на пользу: он выглядел чуточку свежее. Нет, но не моложе, морщины остались. А ещё стрижка кривая, хотя Танкяну все равно было плевать. Самое главное, что изначальная цель была достигнута. Он теперь абсолютно другой человек. Это не он. Нет, теперь этот человек, это и есть он. Серж (а может и Севак) улыбнулся. Он теперь человек без прошлого. У него есть только будущее и большие амбиции. Даже слишком.       Глубоко внутри у себя в душе, где жил Серж-реалист, у него оставалось ощущение, что это все большая ложь, что он, несмотря на свои убеждения, оставался собой. Он же не был волшебником. Люди не меняются — сказал кто-то, и Серж вспомнил эту фразу. Он не стал думать о ней много…

* * *

      Почему Серж ворочается во сне? Из-за шума дождя? Из-за лая собак? Из-за грохота молний? Капли барабанили по стеклу, а Серж завернулся в одеяло, как в большой кокон, чтобы спрятаться от холода. Только голые ступни торчат снаружи. Почему Серж беспокойно хнычет и вздыхает? Из-за громкого тиканья часов? Из-за того, что потолок над ним протекал? По дому расставлено пару тазиков, куда стучала вода. Её ли стук тревожит сон? Серж цепляется пальцами за тёплое одеяло, прижимает крепко к груди. Ему что-то снится: Серж лежит, слегка двигая пальцами ног, и временами едва слышно постанывает, мычит что-то невнятное.       — Малыш…       Он переворачивается на другой бок, с него сползает одеяло, он раскидывает руки по сторонам. Он бормочет: «Дарон».       — Малыш, я по тебе скучаю…       Серж резко ударил ногой по матрасу. Он хмурится и недовольно морщит нос. Луна показалась из-за дождевых туч, лицо залило её слабым светом. Голос Дарона ворвался в тихий разум, порушил покой. Голос продолжил повторять: «Малыш, о малыш, малыш, мой малыш, малыш, о детка, я по тебе скучаю». Серж понял, что он поёт, только под конец. В следующее мгновение чья-то рука, тоже, кажется, Дарона, играет на акустической гитаре. Простая мелодия, лёгкий перебор — но всё это его завораживает. Baby oh baby, Baby my baby, Baby ooh babe I miss you, lalala, Baby oh baby, Baby my babe, Baby ooh babe I miss you       Серж скулит сквозь сон. Он почувствовал призрачное касание на своих руках, они зашевелились. Рука Дарона переплетает их пальцы, а мелодия продолжает играть. «Малыш, о малыш», и так далее — Малакян обращается к Сержу.       Он просыпается в холоде, диком холоде, который полностью овладел телом. Резко открыл глаза и вскочил, хотя до подъёма пока было рановато, только пять, темно, и дождь ещё постукивал, но постепенно сходил на нет. Серж откатился к краю кровати и потянулся за ручкой и листком, которые всегда лежали рядом на тумбочке. В полутьме сложно, но… Стал судорожно записывать слова, которые пришли ему во сне, параллельно он шептал их, а руки у него тряслись.       «Название… Название… «Lonely Day 2»? А, ну его нафиг, просто «Baby» будет в порядке».       Потом Серж замедлился. Потерял мысль. Серж схватился за гитару, стоявшую в углу без чехла. Пальцы стали наигрывать мелодию из сна, очень быстро он подобрал перебор — надо только было зажать пару струн. Танкян бросил гитару, вернулся к ручке, записал аккорды. Снова замер. Следующая строчка: рука вывела на бумаге кривоватое «Leave me alone».       — Я тоже по тебе скучаю… — и вздыхает, бросив ручку. — Оставь уже меня в покое.       Он по привычке хотел зарыться руками в волосах, но они были слишком короткие. Он измученно проводит по лицу пальцами, стирает холодный пот со лба. Как следует забыть Дарона у него не получилось. Он старается впустую. Сколько бы Серж не гнал его из своих мыслей, Дарон всегда возвращался, и каждый раз это сопровождалось болью. Это невозможно было терпеть, но сделать что-то с этим Серж был, увы, не в состоянии. Его душа похожа на пустой дом. Дом, который окружают люди, но никому не удаётся зайти. Каждый день он встречает много людей, но впустить в стены своего духовного дома… Нет. Дом стал пыльным и зарос паутиной, древесина гнила. В него Дарон приходил неожиданно и всегда без стука.       А потом он увидел его на пляже — это стало началом конца. Серж собрал вещи и убежал, поджав хвост. Все чем он жил эти три года перестало существовать. Он должен был бежать, потому что теперь нельзя было больше ему здесь находится, иначе он рисковал быть раскрытым, пойманным, а после этого… Серж не хочет думать, что может случится дальше. Вариант номер один: Дарон заставит его вернуться. И что он скажет всем? «Извините, за то что оборвал со всеми контакт и притворялся мёртвым три года, давайте больше не будем писать музыку, я хочу дальше жить в Армении». Ужасно нелепо. Второй вариант… Если только Дарон мог согласиться молчать о нём, и он дальше бы жил точно так же, просто Дарон будет о нем знать и всё. Это неприятное осознание будет тяготить постоянно. Их обоих. Серж уверен, Дарон не захочет с этим мириться. Малакян, вероятно, будет много кричать. Серж его знает: он захочет ругаться.       Определённо, эти годы, проведённые в Армении, не прошли зазря: у него был его огород, он начал писать музыку, он задумался о том, чтобы изготавливать кофе. Он много говорил с людьми, было много общительных людей, которые очень легко шли на контакт. Серж тоже стал относить себя к числу таких. Он всегда старался быть дружелюбным, но сейчас это у него не вызывает сложности. Он привык. По духу здесь многие ему ближе. Был у него один друг, с которым он общался дольше всех, и Серж даже пускал его к себе в гости… (может быть даже в тот «духовный дом»). Они много болтали, Серж знал о нем очень много, тот узнал о нем тоже достаточно, даже много лишнего: он знал, кого из себя строит Серж и кем на самом деле является: вокалистом, композитором, поэтом, многим чем ещё… Однажды друг проболтался, что тоже умеет петь. К Сержу в голову пришла сумасшедшая идея: теоретически, он бы мог предложить свою кандидатуру на нового вокалиста SOAD. Самое главное — он был хороший человек. И план был тоже хорошим… Но недостаточно хорошим для одной личности, гордо именующей себя Дароном Малакяном. Когда друг объявился с этим предложением к Дарону, Дарон просто наорал на него и, не став слушать, выставил за дверь. После этого инцидента друг стал меньше общаться с Сержем. Да… До того дошло, что парнишке потом из-за этого снились кошмары с взглядом больших чёрных глаз. Видимо Дарон разозлился очень сильно… Серж почему-то догадывался, что так произойдёт, наверное стоило предупредить о возможности такого развития событий… Хорошо ещё, что конфликт не разгорелся до драки. Ещё одного воспоминания где слова «драка» и «Дарон» стоят рядом не хватало. Малакян, как было Сержу известно из собственного опыта, очень даже драчливый.       Бывало больно, когда Малакян за дело и просто так награждал его пощёчинами. Это теперь происходит, с тех пор как их отношение к друг другу такое… натянутое. Да, нельзя отрицать, стычки были, были обидные слова, но то, что делал Малакян, Серж себе не позволял: Дарон бил его по лицу. Серж только отвлекается, и тут Малакян проходится по нему ладонью. Так он выражал своё ярое несогласие с тем, что говорил Серж. А ему будто бы не нравилось всё — по крайней мере, Сержу так казалось. «Как тебе эти мои наработки?» — и начиналась бесконечная словесная борьба. Они повышали голос по мелочам. «Мне кажется это стоит поменять», — о-о-о, не стоило так выражаться, теперь чужих нападок не избежать. «Я не буду турить с вами в две тысячи шестом», — пощёчина. «Вам правда стоит найти нового вокалиста», — сейчас он готов порвать его на части. Ещё одна пощечина. Сейчас Серж возвращает все «ты ужасен», сказанные им сгоряча. Они оба не могли совладать с эмоциями… Один раз это зашло слишком далеко. «Выслушай меня!» — на это у Дарона остаётся последний аргумент в виде шлепка по лицу. Серж отворачивается, но Дарон решает идти в наступление: бьёт ещё раз, уже по другой щеке. Танкян был вынужден ответить: он схватил Дарона, пользуясь своим габаритным превосходством, приподнял, так что ноги его болтались в воздухе. Малакян вырвался быстрее, чем Серж ожидал, и в этот раз он не ограничивался пощёчинами: он пнул Сержв по ноге, отчего тот потерял равновесие и очутился на полу. Там же, на полу, они продолжили выяснять отношения посредством ряда пинков и ударов, которые постепенно переходили из разряда «дружеская потасовка» в «серьёзная драка». Сцепившихся музыкантов находит Шаво и разнимает. Они наставили друг другу синяков, но до больницы не дошло — спасибо дорогому басисту. В случае драк Джона с Дароном, одна из которых даже как раз-таки закончилась больницей, они смеялись после. Между Сержем и Дароном все было серьёзно. После этой драки было не до смеха. Хорошо ещё, что такого больше не повторилось. Потом Серж «умер».

* * *

      — Я просто не мог, — Серж глотнул чая, потом продолжил. — Я думал, как все исправить, но в голову мне пришло только это. Да, я выбрал сбежать от проблем. Я понимаю, это, наверное, позорно и всё такое… Но у меня действительно не оставалось другого выбора. Вы все были против меня. Я искал поддержки в Шаво, в Джоне, в тебе, но… Почему-то вы все стали другие. Я помнил вас не такими.       Дарон сидел за столом и внимательно наблюдал за фигурой в белой рубашке, расхаживающей взад-вперёд по тёмной кухне. Серж то и дело хватался за голову, поправлял волосы и рубашку — в общем, видно было, что он стрессовал. Малакян не смел его перебивать. Слушал, жевал булочку, помешивал ложкой чай. Такая возможность слушать представилась ему впервые за эти три года, а может и больше… Малакян развил в себе самовольность и перестал всех слушать ещё очень давно. Тем временем Серж не заканчивал трактовать:       — Я не выдержал давления со всех сторон, потому и свалил туда, где меня больше не оно не будет преследовать. Понимаешь… Я не могу больше продолжать такую жизнь рок-звезды. Тогда проявлялись первые звоночки — я старею. Я уже не тот.       Дарон оставался не многословным. Он задумался немного о другом: как плотно на его друге сидела рубашка. А ещё о булочке. Булочка вкусная была…       — Я знаю что виноват, прости меня, просто… Не надо так смотреть, — попросил Серж.       — Как? — Малакян удивился.       — Ну… — взгляд Сержа обратился к его черным глазам. — Так… Я имею ввиду… Знаешь… — он неуверенно показал рукой.       Дарон слегка смутился. Он и правда на него неприлично долго смотрел.       — Ну… Я давно тебя не видел, знаешь… Мне трудно это… Эм… В общем, это довольно-таки…       — Да. Я понимаю.       — Но в общем, несмотря на то, что ты тот ещё мерзавец и всё такое, я наверное… — Дарон молчит секунду, мнётся. — Скучал по тебе.       Серж, закончив бесцельно слоняться по кухне с кружкой чая и булочкой в руках, удивлённо вскидывает брови.       — Дфа? — ещё не дожевав до конца, спрашивает.       Дарон молча кивает, поджав губы и нахмурив брови. Тоже сидит за столом с дурацкой булкой и чаем. Теперь смотрит мимо, не на Сержа. Он подумал, что сложно на него смотреть, когда осознание, что он тут, реальный, даже не дошло до конца. Он вымученно закрывает глаза. И говорить с Сержем как раньше, как с живым, оказалось больнее, чем он думал.       — Предполагаю, что, тогда, наверное, это радость для тебя, что я жив, стою тут, живой, — говорит Серж.       Дарон, возмутившись сказанным, оборачивается на Танкяна.       — Радость? О, ты ошибаешься… — он опускает лицо в руки и массирует пальцами виски.       — Эй… — Серж освободил руки, и положил одну на плечо другу. Он встаёт сзади Малакяна и наклоняется к нему, так что тому становится некомфортно.       — Ты можешь уйти. Мы можем притвориться что ничего не произошло, и что я до сих пор мёртв, — голос Сержа становится низким и неприятно щекочет кожу.       У Дарона мурашки, он каменеет, а на лице вырисовывается лёгкий ужас.       — Я тебя здесь не держу. Я тоже скучал, да… И я рад, что ты пришёл, но… — продолжил Танкян.       — Твою мать, заткнись! — с криком Дарон встаёт из-а стола. Серж резко отходит, убрав руку с его плеча, а Малакян начинает на него угрожающе надвигаться.       — Я не рад, что нашёл тебя, но я, сука, определённо не позволю тебе сбежать ещё раз! — рычит Дарон.       Серж врезается спиной в кухонные шкафчики. Похоже дальше некуда идти, а Малакян тем временем все ближе и ближе. Кудрявый отползает влево.       — Ты хоть знаешь, что я чувствовал?! — нагнетал гитарист. — Что чувствовали остальные?! Ты совершил ебанное самоубийство! Ты ведешь себя, будто бы ничего не делал, но мы все прочувствовали твою ненастоящую смерть абсолютно также, как настоящую! Я три года думал, что ты мёртв, что я… Что я никогда больше тебя не увижу!       Серж на секунду отвлёкся, и за эту секунду Малакян настиг его рывком, прижал, и попытался поймать губами чужие, но впился в вовремя подставленную кудрявым ладонь. Они все равно съехали в сторону по длинным пальцам, поэтому поцелуй, несмотря на попытку его остановить, состоялся. Серж явно был против: его схватили за воротник, потащили и прижали к столу у стены. Он замычал и попробовал снять с себя Дарона, но тот воспротивился этому и стал напирать ещё сильнее, так что Танкяну пришлось схватиться за край стола. Рука скользнула по нему и на пол полетели кастрюля, чашка, сковорода, с грохотом упали. Чашка выпала и из рук Танкяна — она разбилась, пролился чай. Серж был против только формально… На деле же он сильно старался не получать удовольствие. Внезапно осуществились его самые постыдным фантазии. Единственное: в воображении Сержа Малакян не был таким колючим, по вине своей густой бороды, и не был таким разгневанным. А Дарон равным образом просто пытался насытиться чужим присутствием на полную. Ну, теперь Дарон доказал, что скучал. Отныне Серж не сомневается.       Малакян его отпустил, Серж вытер губы и увидел его раскрасневшееся от гнева лицо. И глаза тоже были немного красные: он почти плакал. Танкян от этой картины снова стал ласковым и понимающим, начал плавными, успокаивающими движениями гладить его руки. И шептал:       — Извини… Извини.       Малакян поёжился и отошёл.       — Только не надо извинятся. Не поможет, — после этих слов Дарон схватил оставшийся недоеденный кусочек от своей булки и запихнул его в рот целиком, начал агрессивно жевать, затем залил в себя и оставшийся чай.       Серж печально посмотрел на свою кружку: она разбитая валялась на полу, а под ней растеклась лужа. Он вернул взгляд к Дарону, который стоял к нему спиной, смотрел куда-то в сторону окна и ничего не говорил. А на улице становилось все темнее, зажглись редкие фонари.       — Ты хочешь остаться? Ну, на эту ночь, — спросил Серж у него.       Дарон кивнул.       — Ну оставайся, — Танкян вздохнул.       Серж нашёл Дарону одеяло и провёл в спальню. На одной кровати… Рискованно, но справедливо. Диван маленький и неудобный — а он знает, он то на нём спал. Танкян сам выступил наперерез желанию Дарона на нём спать. Серж постеснялся лежать перед Дароном в одних трусах и майке, как он теперь обычно спал, поэтому просто переоделся в домашнее. Дарон разделся до футболки, а вместо джинсов Серж предложил ему одни из своих домашних штанов. Малакян не стал возникать и строить из себя не пойми кого. Он надел штаны и они легли. Кровать большая, что позволяло им оставаться на расстоянии. Дарон сначала отвернулся и смотрел в стену, но потом заметил, что Серж начал громче сопеть.       «Спит», — подумал он, и повернулся к нему лицом.       Глаза Сержа были закрыты. Спал он или не спал — загадка, но теперь можно было его безнаказанно разглядывать. Дарон стал считать веснушки: вроде бы, количество не изменилось. Новые морщинки он уже и раньше заметил внимательным глазом. Теперь, когда он спал, их стало меньше, потому что лицо не выражало эмоций. Лицо было спокойным. Дарон мысленно сравнил его с накрытой снегом горой, каких тут было много. Такой он… Умиротворенный. Как горы.       — А ты тогда потухший вулкан, — прошептал Серж и открыл глаза.       — А-а чёрт, опять что-ли вслух… Это странно, такое происходит только когда ты рядом, — зашипел Малакян.       — Говорю тебе, я просто читаю мысли, — усмехнулся кудрявый.       — А почему я… Потухший вулкан? — Дарон нахмурился.       — Ты извергался, а сейчас ты остыл. В потухших вулкана кстати растёт трава и кусты, и… Может и цветочки всякие.       — М-м.       Серж закрыл глаза, а потом, через время, заснул уже по-настоящему. Дарон заснул тоже, только когда начал считать его веснушки, подобно тому как другие считают воображаемых овец.