Все меняются

      — Подъём! Сегодня та ещё жарень… — с энтузиазмом заявил Серж, раскрывая шторы одним движением рук в разные тороны.       — Че, градусов двадцать?.. — усмехнулся Дарон.       — Нет, — Серж повернулся к нему с серьёзным лицом. — Я вижу, ты мне не веришь, — он смотрит на Дарона, который все ещё блаженствовал в кровати, завернувшись в одеяло, а щекой он опирался на подушку.       — Ну, что, двадцать три? — выдвинул Дарон свое второе предположение, и на это Серж опять замотал головой.       — Двадцать восемь! — воскликнул Танкян, гордо поставив руки на пояс.       — М-м-м… — Дарон лениво развернулся из своего одеяльного кокона, раскинув руки-ноги в позу морской звезды.       — Ты готов? — спросил его Серж, присев рядом с ним на колени, и нагнулся к нему ближе.       — Чего? — Дарон немного оживился. — К чему? — Малакян приподнял голову и вопросительно посмотрел на кудрявого, который сложил руки по обеим от него сторонам и хитро посматривал на засоню.       — Купаться. Тебе это… — Серж бросает мимолетный взгляд на его разодранные коленки, — это не повредит, не волнуйся за болячки, — он резко встаёт обратно и ещё одним порывом его уносит на кухню, так из него энергия и хлещет.       От Дарона свежестью и бодростью даже и не пахнет. Он только лениво потягивается, будто кот, нежущийся в солнечном свете. Из окон на кровать проникают лучи тепла. Тут хочется остаться навсегда. Пройдут столетия… Он будет так же лежать тут окаменвшей статуей. В этой же позе. Но день зовёт. Если он через десять минут не встанет, снова придёт Серж и будет щекотать ему пальцы ног — уже проверяли, знаем… Зевнув, Малакян спрыгнул с кровати и поплелся в ванную, но по пути остановился, уловив приятный аромат с кухни. Он осторожно заглянул за угол, где Танкян хлопотал над блинницей. Дарон тут же вспомнил про божественные блинчики, которые ел в кофейне. Кудрявый точно что-то знает…       «Серьёзно, Серж, блинчики?»       Он обрадовался, но ничего не сказал. И Малакян продолжил путь до раковины, а потом завалился в ванную. Когда он уже принял душ, открыв дверь он выпустил клубы влажного пара, вышел оттуда мокрый и тёплый (немного красный). Уже переоделся из пижамы. Серж подцепил лопаткой несколько горячих блинчиков и опрокинул их Дарону в тарелку. Малакян уселся за стол и сразу принялся за еду. Вчера-то он особо и не ел. И вообще… Много дней… или недель.       — Блинчики. Балуешь, — отметил Дарон, пробуя первый блин — и он одобрил его удовлетворенным прищуром.       — Просто всегда делаю блинчики в пятницу, — пожал плечами кудрявый, и он лукавил. — Кстати, это ты купил? — Серж достал с верхней полки бутылку с шоколадным молоком, в голосе недовольства вроде бы толком и не было, однако Дарону все равно стало не по себе.       — Ну… — замялся тот.       — Даже не знаю, зачем спрашиваю. А кто же ещё? — Серж тихо засмеялся.       — А я… Просто всегда пью шоколадное молоко, — объяснил Дарон. — Пока тебя не было, я каждый день его пил.       Серж издал понимающее «м-м-м», закивав головой. Что-то отвечать он себя не стал вынуждать.       — Однажды с пивом его смешал. Не понравилось. Не советую… — сказал Малакян.       — Чего?..       — Ладно, забудь… Так получилось.       Просто в этот день было очень, очень хуёво. Будучи уже достаточно пьяным, Дарон верил, что пиво с шоколадным молоком в разы вкуснее. Оказался, некудышный из них дуэт. Вот и Серж с Дароном, были как кофе с молоком, а стали как шоколадное молоко и пиво…       Серж присел рядом с Дароном. Его горка из блинов была чуть меньше, чем у Малакяна. Притворяется скромным. Они начали есть, иногда подливая на блины сироп. Тема для разговора к ним пришла довольно быстро.       — Ты реально предлагаешь нам пойти купаться?       — Я не предлагаю, — Танкян отвечал, до конца не прожевав. — Мы идём.       — А если я не согласен? — поинтересовался Дарон.       Серж подозрительно посмотрел на него из-под нахмуренных бровей, прекратив есть. Это выглядит угрожающе.       — Не знаю. А ты не согласен? — он махнул вилкой в его сторону.       — Не знаю, — Дарон опустил взгляд в тарелку и воткнул свою вилку в блин, завернул вилку в него и отправил в рот. — У меня то, — говорит жуя, — и плавок нет. Как я пойду купаться?       — Да ладно тебе, купишь, — начал уговаривать его Танкян.       Дарон неуверенно кивнул. Ну, берег его как бы не влечёт. Это так… он просто не против. А Серж уже во всю собирается: доев блинчики, встал за раковину принялся за грязную посуду, оттуда торопил Дарона, чтобы тот доедал поскорее, однако Малакян брал все новый и новый блин. Серж ел неторопливо, но съел совсем немного. Дарон же уминал эти блинчики со скоростью света, уже не считая который по счету блин нанизывает на вилку. Серж готовил лучше, чем тогда, и в принципе чем когда-либо раньше. Хотя, когда у тебя в распоряжении блинница, наверное, трудно напортачить. В любом случае, это Дарона не колышет: вкус-то от этого не меняется. К тому же, он сам не мастак в готовке. Это известно: гитарист всегда был просто гитаристом. Ну только если немного писатель, вокалист и барабанщик… но не кто угодно ещё. Повар из него… такой себе, и по сей день он так ничему и не научился. От этого страдал не один Малакян: вспомнить хотя бы раз, когда Серж траванулся его стряпнёй… Может именно этот случай побудил кудрявого переметнуться на путь вегетерианства? Дарон, которому пришлось держать друга за волосы, пока тот склонился над унитазом — также сыграл свою роль избыток алкоголя в организме, — поклялся самому себе что больше готовить не будет. И все равно готовил потом, но, тоже, всё только для себя. Пережаренную яичницу и недоваренную картошку ел сам. Сгоревший пирог и забытый им просроченный йогурт ел сам. Бывало вообще ничего не ел, просто потому что соскребал свои труды со сковородки в помойку, ну а в конце дня заказывал пиццу, импульсивно съедал целиком в одиночку и мучался. И так переедание чередовалось с недоеданием, большую часть времени у него просто не было аппетита, коли сама жизнь ему была горестна и бессмысленна.       В любом случае, это все уже в прошлом. Серж касается его плеча и легонько трясёт. Дарон в который вдруг вспоминает, что вот он рядом, живой.       — Ты будешь собираться? — тихо спросил его Танкян, Дарону показалось что он слишком близко наклонился к его уху.       — Можно ещё?.. — неловко попросил Дарон.       На лице Сержа моментально расцвела умилённая улыбка, и он плавно кивнул. Он положил Дарону ещё один блин, который Дарон съел уже без сиропа, но с таким же большим удовольствием. Ладно, может Серж и не готовит лучше… Наверное, для Дарона все, что готовит Серж, в априори вкусно, как бы он не напортачил с рецептом. А теперь даже особенно вкусно, спустя мучительные годы разлуки. Иногда сахара было мало и даже меньше чем нужно, но Дарону сладко было так, будто бы сахара было с излишком. Сержу любил готовить и ему нравилось, когда Дарон одобрял его еду.       После завтрака Танкян запряг Дарона сначала собирать вещи, и потом идти на пляж. Танкян нёс в руке корзину, в которую он положил солнцезащитный крем, прочий хлам, а сверху обложил все полотенцами. Малакяну он вручил зонтик. В такую аномально жаркую осеннюю погоду что-то кроме шорт и майки — Дарон шёл в черной безрукавке, Серж в тонкой грязно-коричневой футболке — надевать было бессмысленно, поэтому они оба вышли именно в такой комбинации одежды. Навстречу пронизывающему свету солнца, которое овивало все тело, навстречу около летнему теплу и чистому горному воздуху. По холмам к песку скатывлись горки людей, тоже желающих спастись от горячих лучей в прохладной воде. Озеру этому не было ни конца, ни края — их не было видно, точно горное озеро было горным морем. Голоса снизу, пение птиц сверху — но в основном теперь крики чаек, которых становилось больше, по мере приближения к берегу — их повсюду окружали звуки, раздражающие и не очень, мелодии утра знойного дня. Кто-то говорил по телефону, другие болтали между собой. Люди говорили на армянском, и Дарон, конечно, понимал. Дарон прижался поближе к Сержу, когда по пути людей стало слишком много, и начал оттягивать вверх ворот футболки, в попытке закрыть хотя бы лишь нижнюю часть лица. Он боялся, что кто-то заметит их, знаменитых на весь мир, и уж тем более Армению, музыкантов, в первую очередь Сержа, во вторую уже его, но что ещё важнее — они гуляли вместе. И чуть ли не за ручки держались. Очаровательно, правда, но очень сильно не хотелось, чтобы это видели другие.       — Не паникуй только, я знаю место на пляже, где людей поменьше, — стал успокаивать его Серж, заметив, как вдруг переменилось у Дарона поведение.       Дарон, когда увидел, куда они идут, понял, что уже был здесь. Вспомнил, что видел странного человека на пляже, вспомнил то, как трусливый мужчина убежал, как завидел его фигуру. Только сейчас его озарило — это был Серж. Значит, Танкян уже заранее знал: велик шанс того, что они встретятся. Неожиданно, но это, собственно, и произошло. А теперь по воле все той же самой судьбы, подарившей им жаркую погоду, они вместе на этом пляже. Дарон отнекивался, но они зашли в магазин и Серж все-таки купил ему плавки. У Танкяна появился аргумент, чтобы увлечь его купанием: теперь он должен отплавать потраченные деньги. Дарон все боялся ему сказать кое-что важное…       Они заняли то самое «козырное» место, где их не слышно-не видно. После того, как Серж расстелил полотенце на песке, он велел Дарону поставить рядом зонтик. Так тот и сделал, сначала с силой воткнув его в песок, а потом поглубже закопав. Как он с этим закончил, перевёл взгляд на Сержа, а тот уже был раздетый, в одних плавках, развалился на полотенце во весь рост под солнцем, подложив руки под голову. Дарон вздрогнул и сразу отвернулся, растерялся и замер. Серж вопросительно взглянул на него сквозь свои спортивные солнечные очки.       — Ты долго собираешься так стоять?       Дарон присел, но все ещё спиной. Сержа это, кажется, только забавило.       — А переодеваться ты будешь? — сквозь улыбку поинтересовался он.       Дарон ушёл в сторонку, захватив с собой плавки, и вернулся уже в них, освободившись от лишней одежды. Невольно его глаза слегка коснулись чужого тела, равномерно распостертого по полотенцу.       — А-а… — начал Малакян, но что-то запнулся. — А… солнцезащитный крем?       — Это на всякий случай, — ответил Серж, не поворачивая головы. — Я намазался, — действительно, кожа Танкяна чуть блестела. — Тебя намазать, что ли?       Дарон не ответил, он прослушал. Теперь он смотрел только Сержу в лицо, потому что по-другому он ощущал себя в очень невыгодных условиях. Малакян уже успел для себя отметить, что Серж изменился. Он уже не тот Серж, какого Дарон видел последний раз, пока они вместе переодевались в гримёркк. Ощущения тогда и ощущения сейчас различаются координально. Он помнит, как был глубоко обижен на кудрявого, и как кудрявый смотрел на него с чистой ненавистью, хоть открыто в его эмоциях это не читалось, но было видно во взгляде. Дарон, из-под тени нахмуренных бровей, поедал его глазами в ответ, так что у Сержа горели щеки от стыда.       Малакян пытается смахнуть флешбек, но яркий образ из прошлого застревает у него в голове и захватывает его. И снова в настоящее: он не заметил, как завис, рассматривая Сержа, и уже не только его лицо. Благо тот, кажется, прикрыл глаза, хотя Дарон с точностью не мог сказать что у него за очками… Теперь уже у Дарона горят щеки. Дарон хочет что-то сказать, но в этот раз удерживает себя от неуместных комментариев. Малакян хоть и думал, что Серж не смотрит, но все чувствовал взгляд Сержа на себе. Он не видит, но чувствует. Дарон списывает это на самоубеждение и неторопливо ложится тоже, в отличие от Сержа, который принимал солнечные ванны, в тень.        Дарон полежал немного, попытался как-то расслабиться, закрыл глаза, поворочался, скатав под собой подстилку, менял положение несколько раз. Нет… Зачем все это? Он открывает глаза снова, видит лицо Сержа, который по-странному навис над ним. То что Дарон его заметил, его не смутило. Дарон в ту же секунду отполз назад, а Серж присел, сложил ноги по-турецки, оперевшись руками.       — Прости, ты реально выглядишь по-другому, никак не могу привыкнуть, — оправдал себя Серж, все ещё без тени смущения на лице, будто бы говорил что-то совсем обычное…       — И что же изменилось? — Дарон заинтересованно приподнялся на локтях.       Оказывается, Серж чувствует абсолютно то же самое…       — Ну… — его солнечные очки упали на нос и он разглядывал лицо Дарона, смотрел в его манящие глаза, густо-чёрные, круги под ними стали ещё чётче, щеки у него слегка округлились, Сержу даже показалось, что уголки глаз опустились даже ниже, чем были раньше, но волосы у Дарона были всё ещё длинные.       В принципе постарел за три года тот, особенно в сравнении с Сержем, совсем слабо. Главное, глаза все те же, только поэтому Серж и может определить с точностью, что хорошо помнит и знает этого человека перед ним. Он может, к удивлению, что-то увидеть в этой непроглядной темени маленьких зеркалец. Что не говори, но Танкян всё-таки изменился побольше, чем Дарон. Даже что-то в его взгляде казалось новым и чужим, чего Малакян все время боялся. Боялся, что это нечто выпрыгнет и набросится на него, а он даже не знает, что это вообще такое.       — Ну так… Мы будем купаться или нет? — спросил Дарон — он уже заскучал.       — Тебе скучно? Ну взял бы книгу почитать, — отмахнулся Серж, возвращаясь на прежнее отлёженное место.       — Самый умный? Где бы я тебе книгу взял? — Малакян вдруг завёлся.       — Ну, газету бы взял по дороге, — и тут кудрявый нашёл что ответить.       Дарон закатил глаза и лёг лицом в подстилку. Серж бросил на него небрежный взгляд и вздохнул.       — Если тебе скучно, то сходи мне за кофе, — предложил Танкян.       — Второй кофе подряд? Так скоро? — удивился Дарон.       — Ну а что?       Дарон молча встал.       — И где мне здесь кофе искать? — выдохнул гитарист, Серж указал ему в сторону.       Тот, нацепив шлёпки и накинув себе на шею полотенце, двинулся по тому направлению, по дороге бросив тихое «ещё и пиво захвачу, будет хоть чуточку веселее», но он зря шептал, потому что Серж все равно услышал. Дарон вернулся нескоро — Серж, вполне может быть, даже сменил пару оттенков. Людей много, очередь большая, и, что было самым печальным, цены на пляже конские. Ничего приятного, кроме холодного пива на языке. Открытая банка в одной руке, в другой на контрасте горячий стаканчик с Американо. Дарон тоже нацепил солнечные очки, чтобы получить хотя бы немного приватности. К счастью, его никто не замечал, не узнавал в утренней суете — он мог идти спокойно, но на всякий случай опускал нос вниз, пряча лицо. Если говорить правду, Дарон всегда слегка нервничал, находясь в общественном месте. И это только лишь от силы на треть было связано с тем, что его могли увидеть фанаты. Скорее, его страх был в другом.       Он был искренне рад вернуться к Сержу, в их уединённое местечко, островок комфорта, посреди шумного пляжа.       — Почему здесь никого нет? — спросил Дарон, передав Сержу в руки его кофе.       — Все очень просто: здесь нельзя быть. Но я это игнорирую уже который месяц, и пока мне не влетело, — усмехнулся Танкян, безмятежно отпивая напиток.       С другой стороны Дарон, усевшийся на какой-то булыжник рядом с травой, хлебал свое пиво. Он тоже, как Серж, устремил взор к озеру. Тут оно пустое, Дарон ведёт глазами правее, и вот уже люди начинают появляться, ещё правее и их становится все больше… Там далеко, ещё дальше, просто уже негде поместиться. Там обитают люди всех поколений, дети и пенсионеры, молодые и взрослые, а также подростки — они были громче всех среди отдыхающих. Там сталкиваются мокрые спины, скапливаются оживленные голоса, бурную речь которых нельзя разобрать. Там тоже в холодной воде пьют холодное пиво, там летают волейбольные мячи, влетают в затылки незнакомцев. Дарона интересует, что ж все столпились в одном месте. Мало людей здесь отходили дальше мелководья, ещё меньше людей плавали к буйкам, и там толпа рядела. Кофе среди этих людей не пьёт никто. И Серж уже тоже не пьёт. Пустой стаканчик стоит рядом. Серж оперативно справился со всем содержимым, это Дарон все ещё делал неспешные глотки из банки, чувствуя как алкоголь внутри него стимулирует выработку дофамина.       — Так… Что ты хотел сказать? — Серж поднялся, а Дарон посмотрел на него снизу вверх.       — Да нет, забудь… Ничего. А я разве что-то хотел сказать?       — Ты шептал: «Надо сказать ему, но…»       — Вау. Не помню такого, — Дарон загорелся от стыда. — Бля, видимо, опять думаю вслух… Извини.       — Ты много чего говоришь вслух, — сказал Серж с серьёзным лицом, обращенным к Дарону.       Ему стало не по себе. Он вспоминает, как думал о том, какие у Сержа мягкие волосы, какой спокойный голос — постоянно, это не выходит из головы… Он только забыл, и вот ему снова приходится к этому привыкать. У Дарона всплывают в голове все самые неуместные фантазии, в процессе он ловит себя на мысли: а не озвучивает ли он то, о чем думает сейчас? Он отпивает последний глоток пива — самый большой.       — Ну это не страшно. Все так делают. Просто ты чуточку чаще, — успокаивающе улыбнулся Серж.       Дарон после этого действительно успокоился. Ма-а-агия.       — Так, ну мы идём? — Серж повернулся в сторону моря — Дарон отвернулся в противоположную…       — Эм… — замялся Дарон, опустив глаза.       Ему кое-что надо было сказать, а он решил, что достаточно просто отнекиваться.       — Нет. Не, не хочу почему-то, — сказал он.       Серж удивлённо посмотрел на него вполоборота.       — Как?.. Мне одному купаться? — он звучал расстроенно.       Дарон поморщился. Ему тоже не помешало бы охладиться, но озеро его пугало. Своей шириной, глубиной, своей грандиозностью, всем своим существованием. Все это леденит душу, заставляет трепетать перед величием, которое художники запечатляют на картинах, которому поют песни, сочиняют стихи… И Севан родной и близкий Дарону, но все равно ему не по себе. Совсем немного.       — Ты ничего не можешь делать сам? — Дарон спросил у друга с лёгким упрёком. — Ни за участком своим следить, ни в море плавать? А как ты тут был без меня?       — Ну, сам понимаешь, ты тут, и упускать шанс не хочется…       — Серж, я…       Танкян уже стоял к нему лицом, но Дарон продолжал уклоняться от настороженного взгляда старшего. В нем была строгость, от которой Малакян шугался, которую отчаянно не хотел видеть. Дарон всегда чувствовал и чувствует до сих пор власть Сержа над ним. Малакян пытался усилить свое влияние. Он запугивал, распоряжался Сержем, как хотел, шантажировал его — в общем, по-всякому щекотал ему нервишки. Он осознает свою ошибку и чувствует вину, но что-то никогда он не чувствовал истинное превосходство. Серж старше, он умнее — Дарон многократно в этом сомневался, но всё-таки, — он опытнее. Он фронтмен. Дарон пишет песни. Он получает меньше внимания публики, это при виде Сержа люди говорят «о, System of a Down!» Когда же люди видят Дарона они обычно называютего по имени и фамилии с припиской «гитарист». В общем, Дарон раньше часто страдал от этих душевных мучений, но потом на их места пришли другие, ещё хуже.       Дарон не смотрел в глаза Сержу, когда стал говорить. Он смущённо смотрел себе в ноги.       — Я не умею плавать, — Дарон наконец объяснился.       — О! Так не проблема! — Серж с облегчением выдохнул после чужих слов — Дарон уже успел его напугать, — быстро приблизился, не успел Малакян опомниться, кудрявый схватил его за руку и, подняв с неповоротливой задницы, потащил к берегу.       Дарон не сопротивляется. Идёт за Сержем в воду. Сначала ноги окатывает холодком, потом он забирается выше, останавливается на поясе, с этого момента Дарон идёт все медленнее, но Серж тянет всё сильнее, но Малакяну сложно смириться с мурашками, которые жевали его тело. Он останавливается, выдернув руку. Серж встаёт и ожидающе смотрит на него, тоже по пояс в воде.       — Давай, окунись. Как я, — Танкян с громким всплеском падает на спину, в воду.       Он исчезает на пару секунд, и дальше выниривает только его голова. Капельки стекают по щекам, кудряшки прилипли ко лбу, тело скрылось в мутной синеве, а Дарон как встал, так и стоит столбом. Сержу это не нравится. Он подплывает к нему, хватает за руки, и затем…       — Эй, что ты делаешь? — он успевает только спросить, после чего целиком оказывается под водой, как Серж.       Там он открывает глаза и видит хитрые глазки Сержа, смотрящие тоже, прямо на него. Ногами Дарон пытается найти дно, но долгое время у него это не получается. Он уже чуть ли не начинает задыхаться, но тут на помощь приходит Серж, ориентирует его. Дарон выныривает вместе с ним, жадно глотая воздух.       — Блять, в нос попала… — Дарон морщится, вытирая руками мокрое лицо. — Не делай так больше.       — Тогда как ты научишься плавать? — Серж спросил.       — Как-нибудь по-другому, блять, — он плеснул воду Сержу в лицо.       Серж морщится и смиренно соглашается:       — Ладно. Давай по-другому.       — Отлично.       Танкян отплывает от Дарона, и вот он уже там, где Малакян не может стоять, дрейфует на одном месте и смотрит издалека. Вот опять. Видимое превосходство. И смотрит так хитро. А Дарон что, хуже? Ну конечно хуже, он-то плавать не умеет… Учатся плавать ещё в детском возрасте, а тут такой тридцатилетний хрыч и не умеет. Как так вышло? Дарон не знает… Просто раньше, на пляже, непременно находились занятия поинтереснее, которые увлекали его. Потребность учиться держаться на воде не возникала: никто ж на перегонки не плавал… В основном всё-таки играли в мяч. Но вот логичный вопрос: а надо ли это ему вообще, и уж тем более сейчас? Вообще, должен наступить конец света, чтобы он вышел на пляж, или трупы должны восстать из мертвых… Да, так, собственно, и произошло, поэтому он сейчас тут.       Серж все дальше. Нет, кажется ему это надо. Это же несправедливо, если Серж может уплыть от него, а он при всем желании — нет. Сейчас отплывёт, потом еще дальше, за буйки, и вот уж совсем из виду пропадёт. А вдруг утонет?.. Дарону становится жутко от своих мыслей, поэтому он на месте твёрдо решает учиться плавать. Его тело немного о гребле помнило. На самом деле, он мог что-то. Мог только по-собачьи, кое-как, временами захлебываясь, но мог. И он так поплыл к Сержу. Дарон чувствовал, что выглядит как последний идиот. Он благодарил все высшие силы, что этот позор сейчас его мог видеть только Серж. А Серж ещё и начинает ему улыбаться, что больше раздражает, чем прибавляет уверенности. Всё в Дароне бушует страх, а сил у него становится меньше, Серж — словно бы всё так же далеко. Плыть дальше он уже не может, подводит дыхалка. Дарон подаёт сигнал сос Сержу одним взглядом, взывает к помощи засчет каких-то невнятных звуков. Танкян сначала не воспринимает его просьбу всерьез, но гитарист, забулькав, начал натурально опускаться на дно. В этот момент его всё-таки спасает Серж, подхвативший под водой обессиленное тело. Он поддерживает Дарона руками. У него всё-таки больше шансов на то, чтобы утонуть, чем у Сержа, зря Дарон боялся.       — Ты должен немного опускать лицо в воду, чтобы легче было плыть, — объяснил Серж, все ещё держа Дарона за бока.       — Я хочу плавать как ты. Ты так легко это делаешь, — признался Дарон.       — Не всё сразу.       Дарон отплыл назад и наконец вернул ноги на дно, что заставило его с облегчением вздохнуть.       — Дарон! — Серж крикнул, чтобы привлечь чужое внимание.       Дарон перевёл взгляд на друга, а тот уже снова был в отдалении. С завистью Дарон смотрел, как Серж лёг спиной на поверхность воды, руки он раскинуть по сторонам и немного подгребал ими. За телом Серж поднял вверх и ноги, демонстрируя Дарону только свои голые пятки, и его улыбка стала шире. Малакян не посмеялся, а испытал скорее испанский стыд за друга, но вот Серж, кажется, этим приколом наслаждался, и реакция Дарона волновала его в меньшей степени.       — Меня такие трюки не впечатляют, — гитарист фыркнул. — Вернись уже.       Серж переплыл к мелководью и встал поближе, правее от Дарона.       — Давай ещё раз, — предложил, хотя скорее даже попросил, Серж.       Малакян кивнул ему. Теперь плыть совсем не страшно: в любой момент можно встать на песок. Когда он доплывает, Серж ловит его в свои объятия, но Дарон не позволяет ему замкнуть руки за его спиной и отходит. Серж, смутившись, старается спрятать разочарование на лице за очередной неловкой улыбкой. Таков он: улыбается в любой непонятной ситуации.       — Кхм… Я выгляжу как идиот, когда плаваю, так ведь, да? — спрашивает Дарон.       — Немного, — Танкян по-доброму хихикает. — Но как-то учиться ведь надо.       — Угу. Ты прав. Наверное, — Дарон возвращается на исходную позицию, а может даже чуть подальше, и начинает заплыв сначала.       Они занимаются этим где-то десять минут: Серж переплывает с места на места, и Малакян плавает за ним туда-сюда, постепенно увеличивалась протяжённость отрезков, которые он проплывал. Ещё они плавали вместе, и Танкян определённо выигрывал по скорости, как заметил Дарон. Серж относился к этим тренировкам смиренно. Ему достаточно было компании Дарона здесь, и не было желания сплавать подальше, только одному. Да и, ну серьёзно, зачем?       — Ты умеешь только по-собачьи? — спросил Серж, когда Дарон доплывал до него в очередной раз.       Дарон, переводя дыхание, ответил:       — Фух… Ну, можно и так сказать. Я никак не умею.       Серж кивнул с пониманием.       — По-другому бы было эффективнее. Вот научишься кролю…       — Мне и так нормально       — …и будем вместе плавать.       Дарон вздохнул:       — Это… Сложно.       — Прости, да, я знаю. Я сам сказал: так сразу не получится. Ну, все равно у нас много времени… (Дарон осторожно отводит взгляд при этой фразе — у него другое мнение) Ты устал?       Дарон не ответил. Серж догадался сам: да, он устал.       — Идём тогда?.. — предложил Танкян.       — А ты хорошо плаваешь? — поинтересовался Дарон у Сержа, подняв на него взгляд, в котором проснулось лёгкое любопытство.       — Неплохо, — ответил Серж. — Демонстрацию хочешь?       — Не знаю, — он пожал плечами. — Давай.       — Ну, пронаблюдай тогда с берега. Я доплыву до буйков, — сказал Серж, махнув Дарону в сторону их зонтика.       Малакян кивнул и с радостью выбрался на сушу, развалился на подстилке, присосавшись к бутылке с водой. Теперь, надев солнечные очки, сквозь темные стекла безмятежно наблюдал за кудрявым, который стал грести в сторону горизонта, усеянного горами, где солнце поднялось уже высоко над озером. С подстилки хорошо видно Сержа, хоть и сложно разглядеть, потому что был он уже далековато. Взору открыта только голова, и редко из-под воды мелькают руки, делающие гребки. Дарон на секунду почувствовал себя тем самым пляжным спасателем, ему не хватало только свистка, высокого стула и красно-белого полосатого круга. Пока Серж в поле его зрения, он имеет над ним контроль, а пока он имеет над ним контроль — он спокоен. Это неправильно? Да в том то и дело, что он не спасатель, но Дарон ничего не может с собой поделать. Эти мысли сильнее него и владеют им. Он не способен это исправить. Взаправду не способен, или так качестченно убедил себя, что не способен, так что это стало правдой. Серж доплыл до буйков и развернулся, теперь его голова приближалась, а Дарон все не сводил с него глаз, осушая бутылку до дна и с хрустом пластика сжимая её в руке. Серж поднялся на ноги и теперь уже шёл, тело стало постепенно выходить из воды. По нему мимо редких мокрых — прибитых к коже — волосков на груди маняще стекали капельки воды вниз к животу, заворачивая в горизонтальную пупочную складку. Кожа светилась на солнце, вода на ней загоралась, точно сахарный блеск. Почему-то вот так, аппетитно. Дарон с новоприобретённой уверенностью в себе (откуда — точно неизвестно) растерял осторожность, с которой он смотрел на полураздетого Сержа немного ранее. Он бы и дальше проследил за остальными капельками которые уже сели на резинку синих плавкок, но Танкян был уже слишком близко, так что положение глаз Дарона становилось всё более очевидным, и солнечные очки не помогали. Серж никак это не комментирует. Дарон очень надеется, что даже и не замечает: Серж не останавливается, чтобы смерить Дарона настойчиво-вопросительным взглядом, а сразу плюхается рядом. Он, конечно, мог просто ради приличия проигнорировать повышенное внимание Дарона к цвету его плавок. Серж протянул к друг руку, которой просил передать бутылку воды. Дарон передаёт ему просто бесполезный прозрачный пластик.       — Ты… — Серж хмурится, смотря на пустую бутылку, а потом на Дарона, который в странной позе а-ля «мертвец» или «забитая свинья» лежал на подстилка, словно часами пахал, перед тем, как растечься по полотенцам. — Тебе понадобится туалет, — и делает логичный вывод.       — Уже хочу, — соглашается Дарон.       — Обсохнем и пойдём, обед скоро, — объявил Серж, хватаясь за книжку, которую предусмотрительно притащил на пляж в сумке вместе с полотенцами.       — Ты приготовишь, или?.. — и Дарон, не закончив, стал ждать ответа.       — Зайдём в кофейню, — Танкян договорил за него.       — Только не говори, что ты собираешься взять третий стакан кофе.       — Именно это я и хотел сделать.       — Ты выживешь? — Дарон спросил с довольно обыденной иннтонацией.       — Нет блин, помру. Не драматизируй, третий стаканчик.       — Но ладно бы ты брал ноль пять, ты же берёшь ноль семь! — заметил Дарон.       — Моя дневная норма кофе выше чем у обычного человека, — заявил Серж.       — Что-то не вериться. Ты сверхчеловек какой-то? — усмехнулся Дарон.       — Я? О да… Я тот ещё. Да. Все, занимись чем-нибудь, я читаю, — отмахнулся Серж.       Серж затих и Дарон затих. В такой тишине Малакян начинает ценить это одинокое место вдали от других посетителей пляжа. Им с Сержем не приходится выслушивать триады о горячей кукурузе на русском и армянском языках. Малакян вновь заскучал, пока Серж наслаждался философской книгой. Дарон, как ребёнок, полез в песок, искать ракушки, или хотя бы камни. Не то чтобы он на что-то надеялся, тем более у озера, но все равно хотелось поразглядывать наполнение пляжа. Хотелось, чтобы его не составлял один лишь мусор, потому что его тут было достаточно и даже много, что печально. В их месте, конечно, он не преобладал. Пару интересных камней Дарон всё-таки нашёл, спустя время: зелёный остроугольный камень ярко отливал изумрудом в солнечном свете, другой камень был плоским и белым, со странным черным пятнышком, ещё один камень был длинным и тонким, и вообще мало походил на камень, и последний камень был круглым, как шар, но серым и скучным. Они все нагрелись на солнце и согревали ладони Дарона. Дарон потряс камни в руках, прислушиваясь к звуку с которым они бились друг о друга.       — Красивые, — наконец заметил Серж, отложив книгу в сторону.       — А? Да… Угу… — пробормотал Дарон, продолжая наблюдать камни в своих руках, зачарованный ими.       — У меня дома в ящике стола есть камни, — вспомнил Серж. — Придём, покажу. И ещё у меня есть дневник, в который я кладу листья и цветы…       — Что ты туда вообще пишешь? — Малакян озадаченно сдвинул брови.       — Ну… песни.       — Ты ещё пишешь песни?! — удивился Дарон       — Дэр, по-моему я тебе говорил, что пишу и не прекращал писать… — с упреком заметил Танкян.       — А… Да? — растерялся гитарист.       — Но ты, похоже, был слишком зол, чтобы слушать! — продолжил возмущаться Серж.       — Зол по справедливости.       Серж внезапно опешил и понурил голову. Ему не нравилось признавать чужую правоту, но ему это приходилось.       Дарон поднялся, стал сгребать вещи. Он удалился переодеваться в свою одежду, а когда вернулся, Серж уже натягивал футболку на мокрое тело. Они уходили с пляжа под голоса людей, крики детей и плеск воды. Людей стало ещё больше, Серж шёл и прикрывал лицо книгой, а Дарон неловко ступал по песку за ним почти впритык, прячась за его широкой спиной. Они подошли к кофейне как раз к обеду. Серж, как и предполагалось, пил кофе, Дарон — воду. Большую часть времени, пока они ждали еду, Малакян следил за передвижением солнечного света по оконным стеклам, следил за ним на кудряшках Сержа, заметил солнечного зайчика, пробежавшего по мокрой футболке, облепившей тело Танкяна. Малакян позволил взгляду блуждать, пока сам лениво развалился на спинку дивана. Серж продолжал читать книгу, пока тёплые лучи ласкали своими языками его смуглые локти, отдыхающие на столе. Танкян был слишком занят, чтобы оторвать свои глаза от книги. Каждый раз, когда Серж вот так опускался в омут с мыслями, читал что-то очень вдумчиво, на его лбу от размышлений возникали складки, а губы немного вытягивались, чего сам он не замечал. Если бы он чуть-чуть поднял голову, то их взгляды с Дароном встретились бы. Вот уже минуты три Малакян исследовал его лицо, мимику и записывал на подкорку, улавливая каждое подрагивание губ. Даже самое незначительное движение не оставалось без внимания. Потом Дарон, из-за страха вновь увлечься, что сейчас и происходило, пошёл против соблазна дальше изучать друга: полез в карманы, в которые понапихал камни, достал их и разглядывал по второму кругу, перекатывая с бока на бок пальцем. Потом время начало идти быстрее, ибо Серж всё-таки переключил внимание с красочных строк на Дарона, заметил его скуку, и протянул ему книгу, предлагая тоже окунуться в таинство миропознания. Малакян подумал: «Почему бы и нет» и, прильнул к душистым страницам, вчитался в философские учения, к своей жалости понимая только половину из всего написанного, и не улавливая главную суть, расписанную по белым листам в громоздких абзацах. Книга интеллектуально его унизила и уничтожила. В это же время им принесли их заказ, они быстро поели и расплатились — а они, между прочим, ели здесь дешевле, чем другие посетители, — Серж привычно оставил щедрые чаевые. Хозяин заведения, когда выходил, без конца солнечно им улыбался, или скорее Сержу, а точнее «Севаку». Дарон с трудом верил в эту всеобщую наивность. Неужели люди не задаются вопросом, когда видят покойного вокалиста? Но и Дарона пока что никто не узнал… Эти люди словно жили в шаре с вакуумом — ничего даже и не замечают, а заметив, всё равно молчат. Никто ни разу не вскочил с места, показывая на них пальцем, не стал размахивать руками и кричать: «Это же Серж Танкян, который давно умер! Это же Дарон Малакян с ним!» Видимо, тут всё устроено иначе.       Уходя, двое мужчин что-то обсуждали, иногда смеясь. Наблюдающий со стороны заметил бы то, как они близко идут, чуть сталкиваясь, как их пальцы случайно касались друг друга. И если пару дней назад казалось, что их ничто не способно помирить, то сейчас они про это забыли, это уже не казалось невозможным.       — Твоя рука очень сухая. Ты не пользуешься кремом? — вдруг спросил Серж.       Дарон не заметил, как его схватил за руку Серж. Инстинктивно он сжал пальцы сильнее. Танкян хотел улыбнуться, но в то же время не хотел проявить несдержанность, поэтому уголки его губ лишь немного поднялись. Серж здесь долго не находил для себя опору, хотя нуждался в ней. Ему часто было одиноко, и он так привык к этому, что ему казалось, будто бы только так и может быть. А впустить кого-то ещё… Он бы отказался, но он не знал, что это будет Дарон. Малакян не спрашивал, согласен он или нет. В итоге все обернулось… хорошо. И Дарон более не злился.       «Живучий хуй, даже смерть его не погубила», — размышлял Дарон, в то время как смотрел выше на чужую мягкую улыбку.       Нет, чуть-чуть злился, но не осталось ничего от той тёмной, всепоглощающей ненависти, в которой он себя утопил в день его смерти. Он возненавидел Сержа, возненавидел всё, связанное с ним. Он снова и снова оступался, когда шёл вперёд, водил себя по кругу бесконечной печали. В тот день умер и сам Дарон. Сегодня, кажется, впервые за три года он чувствовал себя по-настоящему живым.       Когда они дошли до дома, Серж исчез в спальне, чтобы переодеться. Дарон потом пошёл за ним, и застал его с книжкой в руках, но другой. Это был тот самый дневник, который Серж упоминал ранее. В нем остались обрывки воспоминаний, слова песен, которые так никогда и не были написаны, ноты к ним. На разлинованных листах дневника также были мелкие наброски, какие-то абстрактные зарисовки чего-то-непонятно-чего. Под каким углом Дарон бы на них ни смотрел, картинка у него не складывалась. Не иначе бессмысленные ковыряния карандашом. Некоторые страницы исписаны полностью, до дыр, на них строчки перекрывали другие строчки, которые перечеркивались и сверху снова собирались слова, уже другим цветом (зелёным или красным). На одной из страниц была лужа из чернил — пока писал, Серж, задумавшись, останавливался и грыз ручку, она и сломалась, все содержимое оказалось на бумаге и на Серже, кстати, тоже. Были страницы, которые Серж не хотел показывать, незаметно пролистывал, прикрывая ладонью.       — И ты теперь… рисуешь? — смятенно спросил Дарон, заглядывая Сержу за плечо, пока тот изучал собственный дневник.       Сейчас он открыл его на странице, где поверх множества гор странных форм, размеров были стихи, и поверх стихов ещё горы, их очертания. Это было что-то только отдалённо напоминающее горы, с уверенностью назвать, что изображено, Дарон не мог, и спрашивать не хотел.       — Да, в последнее время… — спокойно ответил Серж.       — Есть что показать? — Малакян подсел к Сержу, чтобы детальнее рассмотреть внутренности книжки в кожаном переплёте.       — Не здесь, — Серж захлопнул книгу и встал с кровати. — Секунду, — он исчез в дверном проёме, а вернулся, держа обеими руками большое полотно в половину человеческого роста, масштабнее всяких зарисовок в скетчбуке.       Но и здесь глаза Дарона не находили ничего, за что бы им зацепиться. Все им увиденное не имело смысла и назначения, одновременно беседовало и обо всем, и ни о чем. Беспорядочные мазки, разбросанные по всей площади, хаотичные движения линий, и в этом беспорядке не было чётких фигур и форм. Просто шум. Как показалось Дарону, части и цветом между собой слабо сочетались. Красный, голубой, фиолетовый, другие цвета — оттенки возникали из ниоткуда, исчезали в никуда, и сложно было отыскать закономерность. Серж положил картину на кровать и стоял рядом с Дароном, пока тот водил взглядом по холсту. «Модерн», открывшийся его взору, вызывал у него смешанные чувства… С одной стороны, не хотелось ранить Сержа, у Дарона имелось некое чувство такта, но с другой… соврать другу было бы ещё хуже. А Танкян как на зло стоял рядом неподвижно, не сводя глаз с Малакяна. Дарон не сразу понял, чего он хочет, но потом догадался, что тот ожидает его реакции. Лицо Дарона долгое время оставалось одним и тем же. Он строго нахмурил брови, немного наклонившись, сосредоточенно наблюдал за симфонией красок, а она сводила его с ума.              Правда болталась на языке, но она была немного жестокой. Она застряла в горле.       — Это… Своеобразно, — и ничего другого безобидного Дарон не придумал.       — Серьёзно? — Серж расстроился. — Своеобразно?..       — Ну… Очень даже, — кивнул Малакян.       — Дарон. Давай без притворства, — попросил Серж — ответ его не устроил, — присел к нему, аккуратно взяв за плечо и смотря прямо в глаза — играл на чужих слабостях.       Дарон растерялся. Лгать в лицо ему не позволяла совесть, и он был вынужден в этот раз выдавить из себя более-менее честный ответ:       — Нет, ну… Это… психоделично. Что это, кстати? Ну, в общем, наверное, круто, всё такое… Ты… все ещё увлекаешься травкой?       Серж удивлённо распахнул глаза, но потом рассмеялся, как осознал то, что сказал Дарон.       — Хах, не-ет, — Танкян отвернулся.       «Это как-то грубо», — подумал он, но говорить не стал.       На лице промелькнула тень разочарования. Он был готов к такому ответу, но внутри всё равно содрогнулся от боли. Серж жаждал одобрения, как его жаждут все люди. Никто, кроме самого Сержа, не видел его рисунки, а их из-под его руки вышло уже много. Танкян часами просидел за мольбертом, чтобы передать какую-то мысль, эмоцию, свое уникальное виденье чего-то сквозь краски и уникальные образы, которые они создавали. Это была его главная цель. Вот уже более трех лет Серж учиться держать кисть в руке. «Живым» он тоже рисовал, вот только выходило не так эффектно, горе-художник долго не понимал, в чем же дело. Переехав в родные места, к горам, он и нашёл музу. Рисовал всё больше, чаще, много эксперементировал, совершал много проб. Рисовал как верхушки холмов устремляются в бесконечную высь, и как облака обнимают небо в тучные дни. Он рисовал не оболочку всего этого — находил глубины, то что лежит на страницах книги, за её оборотом. И после трех лет слепой практики, вот она — первая рецензия на его творчество. Ну что ж, ведь не самый же плохой результат…       — Извини. Я не сторонник современного исскуства, — пожал плечами Дарон и опустил голову.       Серж, ничего не сказав, унёс картину, и пока он ходил, Дарон листал его дневник, иногда останавливаясь, перебирая названия, порой вчитываясь в текста. Снова обнаружив «вторую Lonely Day», остановился на ней и в этот раз стал вникать в сюжет. Текст показался ему слишком приторно сладким — драматизм в нем доведен до абсурда, — но искренним. Переживания лирического героя нельзя было назвать фальшивыми. Текст, ему до боли знакомый, отзывается где-то слева изнутри. Читая, Дарон начинает напевать мелодию, которая сама собой вдруг возникает из слов.       — Дарон… — Серж уже тут рядом, стоит над ним. Дарон почему-то не заметил его приближения.       Он дёрнулся от испуга, и посмотрел наверх, где пара карих глаз смотрела на него подозрительно.       — Извини, — Дарон резко отбросил дневник.       — Откуда ты знаешь мелодию? — Серж хмурится. — Я не записывал ноты… — он подбирает дневник вновь, чтобы пролистать страницы и в этом убедиться.       — Чего? Ну да, не знаю, — Дарон тоже удивляется.       — Ты пел прям как… Ого. Это очень интересно, — Серж задумчиво опускается на кровать к Дарону, держа старую книжку открытой. — В общем, как будто бы ты знаешь её.       Дарон, немного напрягшись, смотрит на друга. Танкян тянется за гитарой. Малакян, заметив это, спрашивает:       — Ты хочешь сыграть песню?       — Да, хочу сыграть её тебе, — Серж улыбается, рука переместилась на гриф и он стал сосредоточенно настраивать инструмент.       «Это ты приходил в мой сон и пел эту песню».       — Мне? Зачем?..       В полной тишине, пока Танкян крутил колки, раздавался приглушенный звон струн, а через минуту зазвучал простенький перебор. Нежный, словно колыбельная, в то же время печальный, под стать тексту. Звуки акустики непривычны Дарону: сколько он себя помнит, всегда играл на электро, редко притрагиваясь к другим членам её струнной семьи. На акустике систему не сыграешь: не хватает драйва. И то что играл Серж сейчас было не в стиле системы, но в стиле Сержа. Он начал петь, играя все тот же перебор, и пел он тихо. You came to me within a dream Not everyone is who they seem, All these words we cant redeem, Like the great magic of our world, Corroborated by your words, Splitting planets into thirds.       Голос друга уносит Дарона ввысь, откуда ему будет больно падать к земле, что и происходит. Серж вздыхает, чтобы перейти к припеву и начать играть бой на гитаре. Серж успевает пропеть «baby oh baby» только пару раз, прежде чем его остановит Дарон, лихо ударив по струнам гитары, после чего та заскрежетала. Серж сразу остановился и поднял непонимающий взгляд на Малакяна. Он смотрел вниз как-то странно, не удавалось считать его эмоции. Когда он поднял глаза, Серж увидел в них разочарование. В груди неприятно закололо. Дарон не понимает, злится он или грустит, винит ли он Сержа… Гитарист шипит, сжав зубы.       — Что ты делаешь? — воспротивился Дарон.       — Что я делаю?       — Ты поешь… Как-то не так, — он словно бы выдавил из себя эти слова, а они застревали в горле, в нем пересохло.       — Это… логично, да. Так или иначе, прошло три года, — Серж говорил это так безмятежно, будто бы его это совсем не волновало и не волновал Дарон. — Я не смогу спеть по-другому.       — Серж, ты поешь СОВСЕМ НЕ ТАК, как раньше, — гитарист вспыхнул, у него сжались кулаки.       — Дарон, успокойся, — Серж попытался призвать Дарона к разуму, но того это лишь раздражало и он наскакивал на друга пуще прежнего.       — Почему ты так… поешь? — в голосе Малакяна уже отчётливо слышна разрушительная дрожь.       «Но не станет же он рыдать, верно?.. Разве это повод?» — думал Серж, теперь уж только молча смотря на друга.       — Ты уничтожил его. Свой голос… — Дарон всхлипывает, и Серж начинает сомневаться в своих мыслях.       Танкян не понимает, то вызвало у Дарона такую печаль, но все равно снимает гитару с колен, откладывает в сторону, чтобы утешить Дарона — хотя бы попытаться. Он тянется, но Малакян в ответ резко бьёт его по лицу с хараткерным шлепком. Свежая отметина на щеке загорается красным. Это происходит вновь. Дарон встаёт с кровати.       — Почему тебе опять все равно?! Тебе всегда все равно! Как ты, сука, мог?! Не сможешь спеть по-другому?!       — Не смогу, — Серж заметно похолодел после удара, он не смотрит на Дарона, безразлично смотрит в сторону, пока его гнетут мрачные мысли, а место пощёчины горит болью.       — Посмотри на себя! Кто ты вообще, теперь, такой?! Чем ты тут занимаешься?! Коллекционируешь камни? Копаешься в огороде? Пишешь сопливые песни… И разучился их петь!       Серж ему не отвечает, все глубже погружаясь в себя, там же отгородившись от чужих криков и размахиваний руками.       — Я должен был… Я должен был тебя удержать, и этого не произошло бы. Хотя, что я говорю, это уже начинало происходить тогда. И я это видел! И ты тоже, и не признавал, — громкие причитания разносились по всей квартире.       — Дарон, я пишу и пою так, как мне нравится. Я просто поменял стиль. Ничего такого страшного в этом нет, — Серж во второй раз пробует уладить ситуацию, но это, как и предполагалось, не помогает, Дарона уже не остановить.       — Блять. Ты думаешь только о себе! — самая банальная фраза случайно выходит из его уст, которую Серж боялся услышать. Это в очередной раз подтверждало, что Дарон ничуть не изменился, что он опять хочет видеть всё по-своему.       Даже то, что его не касается, он рвётся исправить, а оно, может быть, даже и не требует исправлений. С каждой секундой Серж отчаивается все больше, голос Малакяна слышен ему только отдалённым эхом, громче него внутренняя тирания чувств. Чёрная тень из-под бровей падает на его глаза.       — Ты не изменился, — говорит Дарон.       — Ты тоже, — смиренно отвечает Серж, впервые подняв взгляд.       Дарон чувствует ответную ненависть и пугается. Он должен был знать, что так будет, но почему-то всё равно оказывается не подготовлен увидеть в чужих глазах осуждение. Перед ним он слабее.       — Как так получилось, что мы вернулись к началу, Дарон? Почему ты опять это делаешь? — Серж поднимается тоже, чтобы говорить с гитаристом на одном уровне, а не смотреть на него снизу вверх.       — Мы так нормально и не обсудили «это»! — Дарон разводит руками.       — Ты не хочешь признать и половину своей вины! — и Серж тоже уже теряет контроль над собой.       — Что ты хочешь этим сказать? — а Дарон все так же, и не пытается.       — Если я начну объяснять все с самого начала…       — Конечно! У тебя ведь целый список обвинений на меня! — Дарон всплеснул руками и отвернувшись, сделал пару шагов в сторону.       Серж видит, что ничего не работает. Он осознает, что этот пустой спор, эти разговоры ни о чем — они не выход. Дарон продолжит упираться.       — Что тебя не устроило в моем пении? Я не понимаю, Дарон… — тяжело вздыхает Серж, взявшись за лоб.       — Я не… Не зна… Оно, блять, другое! Почему ты это делаешь? Раньше ведь было красиво.       — Дарон, ты застрял на месте, — говорит Серж. — Пора двигаться дальше.       — Кто из нас застрял! Ты тут три года торчишь! — возразил Дарон.       Серж отходит от него к окну, опирается на подоконник, руки его почему-то дрожат, только несильно. Танкян открывает окно, впуская в душную спальню свежий воздух, впуская ветер, который заколыхал шторы. Может он отдышится, и ему это поможет? Очень вряд ли. Напряжённая тишина, стоящая в помещении, также сводит с ума. И Дарон стоит, выпав из этой реальности. Он страдальчески запрокидывает голову, взывая к потолку, но от него не дождешься помощи. Дарон смотрит в место по другую сторону кровати, на чужую спину, которая немного двигалась в ритм дыхания. Серж старался дышать глубже, чтобы вернуть себя в норму. В комнате полутьма, горит только свет от ночника.       Дарону бы только достучаться до Сержа… Он верит: где-то глубоко внутри в нем есть тот Серж, голос которого он любил, любил его длинную бороду с усами, его длинные волосы. Он очень своеобразный, и это Дарон тоже в нем любил. Тот Серж всегда был добр к нему. Он принимающий, мудрый, — в общем, другой. Именно такой, каким хотел бы видеть его Дарон. Бывает сложно смириться с изменениями. Иногда он смотрит на Сержа и видит — особенно когда темно — вместо его коротких кудряшек прежнюю копну смолистых волос. Но стоит только подойти ближе, так уже снова перед ним те же короткие кудряшки и бородка, а иллюзии тают на глазах.       — А знаешь, дай-ка я просто… — Дарон снова взял в руки дневник, нашёл в прикроватном шкафчике, где Серж держал и сам дневник, ручку.       С её помощью начал исправлять всё подряд. Она быстро зашуршала. Дарон проводил линию за линией на всех «Baby», сверху дописывая новый текст.       — Всего-то поменять кое-что в паре местах… А тут… Спеть по-другому, — слова сопровождались чирканьем ручки.       — Дарон, прекрати, — Серж поворачивает к нему голову, обращается к нему со строгостью в голосе, с мольбой в глазах.       Дарон видит, как Танкяну не нравится. Серж видит, как ему плевать: Малакян продолжает без разбора всё перечеркивать, размахивая ручкой. Он безжалостно перечеркивает слова, он перечеркивает целые строчки. Серж следит за его рукой. Дарон слишком увлекся, он не останавливается: пишет и пишет, переписывает всё. Начисто.       — Ты перегибаешь, отдай, — Серж подошёл к нему и попытался отобрать свою собственность, но Малакян увернулся.       — Ты увидишь, как все преобразится… — бормочет Дарон, не прекращая при этом и дальше строчить.       Серж настроен серьёзно: он хватает Дарона, хочет удержать на одном месте, фиксируя его руки своими, наконец выхватить дневник. Серж сбил Малакяна с толку, он протестует: «Хей!». Дневник выпадает у Дарона из рук. Серж хочет подхватить — для этого ему приходится отпустить гитариста, — наклоняется, и Дарон все равно берет книжку первым. Малакян прыжком залезает и встаёт на кровать, и Серж уже был готов лезть за ним, но…       — Нет. Здесь нет ничего стоящего, — Дарон вырывает листок.       Серж перестаёт дышать, смотря на Малакяна, сминающего бумагу. Немой испуг, он молча наблюдает за гитаристом. Дарон смотрит на него, застывшего посреди комнаты с приоткрытым ртом. Он никак не противится действиям Дарона, он позволяет ему сделать это. Но Дарон, тем не менее, не остаётся безнаказанным.       — Дарон, я думаю… Я думаю, тебе стоит переночевать у себя сегодня, — заявляет Серж.       — А?.. — Дарон слезает обратно, вниз.       — Я хочу чтобы ты ушёл. Прямо сейчас, — уточняет Танкян, подойдя ближе.       Дарон сначала теряется. Только сейчас он стоит в этой спальне и её нависнувшей сверху полутьме, потом сразу Серж суёт ему в руки его куртку, тащит к входной двери, и вот он уже за ней, на улице. На улице уже не так жарко, посвистывая, дует ветерок, неся за собой листочки. Дарон долго стоит таким же потерянным, пока один осенний лист не влетает ему в лицо. В ту же секунду он очнулся. В руках у него все ещё смятый лист, он смотрит на него, словно в видит в первый раз. Все что случилось — неправильно. То что произошло… в какой-то момент он словно бы потерял над собой контроль. Но все что он делал, было его осознанными действиями, он не может быть оправдан. Дарон, не зная куда податься, сначала накидывает кожанку, обходит дом пару раз, заглядывая в окна. Они все оказываются зашторены, он только может рассмотреть залитую тёплым светом люстры кухню через щелочку. Дарон заметил, что Серж поставил чайник. Он вздыхает, прижавшись к стеклу.       «Пусть», — думает он, решительно разворачиваясь в сторону.       Дарон бредет к своему снятому дому медленно, без всякого желания возвращаться туда ещё раз. Печально, однако Серж оставил ему единственный вариант — выбирать не приходится. Он может сам себе сделать чай, сам его выпить, в одиночестве. Ему никто не нужен. Прийдя к себе, он заходит в свою пустующую кухню, погруженную во мрак. Холодильник, как Малакян его открыл, пролил на него холодный свет. Он ничего там не нашёл, свет тут же померкнул, только он захлопнул белую дверцу. Дарон вздыхает, идёт в спальню, садится около прикроватной тумбочки. Расправив мятый лист, смотрит на него без эмоций секунд тридцать. Что-то в голове щелкает. Дарон начинает второпях искать у себя блокнот в клетку, когда находит, тоже вырывает из него лист. Он переписывает текст с несчастного пожелтевшего листочка вновь, но не свой. Переписывает перечеркнутый им же текст, потирая сонные глаза и иногда всматриваясь в тёмное небо за окном. Звезды загорятся позже, а пока что солнце, скрытое облаками, заходит за горизонт. Закончив, Дарон ложится. Он не пьёт чай, не переодевается в пижаму, просто плюхается на кровать, долго лежит, не двинувшись, всё дожидаясь ночи. Валяется в тяжёлых раздумиях. Мозг приходит к сожалению, его внезапно наичинает мучать совесть. Он давно не слышал её голоса, он давно потерял с ней связь. Все мысли слипаются вместе. Хоть он думал, что не заснёт, из-за стонов внутреннего голсоса в голове, всё же благополучно засыпает, так и не встав. Сон его был беспокоен, он просыпался и засыпал. Просыпался — смотрел в окно, на голубой свет за стеклом. Засыпал — ненадолго, только чтобы тихая чернь снова погуляла по его голове, а уходя, освободила место для тех же пульсирующих по лбу, голове, вискам и затылку тревожных мыслей.