Никто не осудит

      — Серж! — Дарон кричит из-за двери. — Можно войти?!       — Кажется, открыто…       «Что?»       Он осторожно заглядывает в гостиную и первым делом находит взглядом Сержа. Становится сразу понятно, что что-то не так. Тот сидел на диване. Согнулся, схватился за лоб, его мыльный взгляд следил за движением стен по комнате, узоры на ковре под ногами постоянно менялись. Голова раскалывалась… В ней шумели мысли и образы. Серж тяжело дышал. Неравномерно перекатывалась его грудная клетка. Дарон сначала не решался к нему подойти, не мог подобрать слова, чтобы начать разговор. Так или иначе, это оказалось не необходимо, ведь Танкян сам уже через секунду вернется из забытья в реальный мир и заговорит с ним. Он сначала испугался, почувствовав присутствие постороннего. Поняв, что это Дарон, он стал чуть спокойнее.       — О… Дарон. Это ты? Привет, — начал Серж, повернувшись к нему, но все равно смотрел куда-то мимо него.       И он звучал сначала приветливо, но потом что-то в нем переклинило:       — Тебе нельзя здесь быть… Уходи, прошу.       — Я… пришёл извиниться… За вчерашнее, — объяснил Малакян. — И отдать кое-что… — в руке он держит листок с «Baby», переписанной им заново.       — Я тоже хочу. За вчерашнее… И не только. Дарон, — Серж осторожно поднимается с дивана, а потом начинает медленно и угрожающе приближаться.       Дарон смотрит в его глаза. Они немного безумные и так ужасно блестят, словно Серж прямо сейчас заплачет, поэтому Дарону становится страшно, и он уже хочет как-нибудь уйти. Он до сих пор в уличной обуви у входной двери. Здесь душно, ночью помещение не проветривалось, Малакян начинает улавливать слабый запах алкоголя. Неестественная походка кудрявого тоже очень скоро выдаёт его состояние. Самое главное, что Дарон чувствует свою непосредственную вину за происходящее.       — Серж, что с тобой? — голос Дарона вздрогнул, как случайно задетая струна.       Серж ничего не отвечает. Он почти ничего не видит впереди себя. Его красные глаза с темными мешками под ними и вправду наполнились влагой, однако нельзя точно сказать отчего. Он распознает только силуэт Дарона, к которому он, не раздумывая, отчаянно тянется, а в мыслях: дотронуться, ухватить, взять, удержать… Дарон слышит только невнятное бормотание, но ему его не разобрать. Вместо слов из чужого рта льётся неразбериха.       Дарон делает шаг назад, но Серж делает шаг за ним, побольше, и у него получается заключить его в очень неловкие пьяные объятия, в которых запах коньяка усиливается. Малакян рвётся наружу, но Танкян начинает агрессивно подавлять его сопротивление. На Дарона словно бы напал большой мягкий медведь. От него так легко не отделаешься. И низкий рост в этой ситуации гитаристу никак не помогает. Он чувствует колючую щетину у своей щеки, а Серж прижимает его ещё ближе.       — Дарон… — бормочет Серж.       Одна слезинка всё-таки скатилась по щеке и скользнула на чужую.       — Ну все, это невыносимо… — говорит Дарон сдавленно, он пытается вдохнуть воздуха.       Теперь это становится похоже на сцену удушения, даже Серж начинает это осознавать. Только тогда он отпускает Дарона — для того это большое облегчение — и отходит. Малакян немного отдышался. Он снова смотрит на Сержа, который стоит перед ним на шатких ногах в домашней одежде, заляпанной какими-то мокрыми пятнами (предположительно, тем же коньяком). Дарон снимает свою чешуйчатую кожанку и вешает её на вешалку, пока пустой взгляд Сержа гуляет по нему, следя за каждым его движением.       — Ты в порядке? — спрашивает Дарон.       Спрашивает и не понимает, зачем спрашивает. Малакян видит, что нет. Серж не торопится ему отвечать, переминаясь с ноги на ногу. Он часто облизывает губы, пожевывает их. И он, кажется, нервничает.       — Сколько ты выпил? — Дарон задаёт следующий вопрос, не дожидаясь ответа на первый.       — Э… — у Танкяна не находится ответа и на этот.       — Что, настолько плохо?.. — Дарон сбрасывает с себя обувь и проходит мимо Сержа, который снова начинает к нему тянуться, только он оказывается близко, но он останавливает себя, быстро отдернув руки.       Дарон проходит на кухню, где видит на абсолютно пустом столе одиноко стоящую пустую бутылку коньяка. Да, он ожидал, что увидит её здесь… Серж пошёл за Дароном, но он шёл медленнее, поэтому зашёл несколько позже. Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, как Дарон перебил его, ещё даже не успевшего начать:       — Лучше присядь.       Серж хмурится и пытается возразить:       — Зачем?       — Ты долго не сможешь стоять, — заявляет ему Дарон.       — Смогу. Просто немного голова болит, ничего такого, — уверяет Серж.       — Ты спал?       Серж вздыхает.       — Не задавай мне такие вопросы… — жалобно тянет он.       Он все равно подходит ближе к Дарону, игнорируя его просьбу присесть.       — Мне не нужно сидеть сейчас, — утверждает Танкян, но звучит неубедительно, хмель в его голосе не вызывает доверия.       — И что тебе нужно? «Может у него есть таблетки от похмелья?» — Дарон озирается вокруг.       В этот момент Серж останавливается на некомфортно близком расстоянии от него и кладёт руки ему на плечи. Он может и хочет сказать, что ему нужно, но оставшиеся отголоски разума его останавливают. Пьяный Серж не понимает, почему нельзя распространять эту информацию, но вот его трезвая копия настойчиво вторит ему этого не делать.       — Дарон…       Сержу нравится говорить имя Дарона. Если бы он мог, он бы говорил его чаще. Он говорил бы его неприлично часто, это было бы очень странно. Говорил бы, когда они просыпаются, говорил бы его за завтраком, говорил бы, когда Дарон играет на гитаре — Серж вдруг почему-то вспоминает молодость — и когда Дарон этого совсем не ждал бы, он говорил бы его имя, заставляя подпрыгнуть на месте, затем говорил бы его себе в мыслях перед сном, чтобы уснуть. Оно всегда так и хочет соскочить с языка. Сейчас он этот процесс не контролирует. Малакян старательно игнорирует хриплый голос у своего уха, но это… сложно…       — Серж, что ты сейчас пытаешься сделать? — интересуется Дарон.       Он сильно прикусил губу. Он не хотел снова отходить, будто бы боялся Сержа, но ведь это неправда. Да и кем он себя выставит, если так сделает?.. И поэтому он, проявив свою железную волю, пытается стоять, не двигаясь, вообще никак не реагируя. Серж замечает, что на этот раз его действиям не противятся, и воспринимает это за поощрение: он продолжает то, что начал, кладёт Дарону на плечо голову.       — Дарон, я… Можно я… Пожалуйста, — он просит, но просит неясно о чём.       Дарона это приводит в полную растерянность, не зная теперь что и ожидать, он смотрит на Сержа, который вдруг ведёт руками ниже по его спине, ласково гладит её, отчего волоски встают дыбом.       — Вот. Извини. Просто извиняюсь. За вчерашнее, — так это объясняет Серж.       — Пойми, ты ничего не сделал, Серж. Это я пришёл сюда, чтобы… — Дарон хочет возразить Танкяну, но…       Он чувствует руку Сержа там, где она не должна быть, и резко дёргается. Больше он не думает о своей вине и извинениях, потому что все мысли заняло кое-что другое.       — Я просто извиняюсь, — Серж продолжает оправдываться этой чепухой. — Извини…       — Ты реально всю бутылку выдул? Серж, твою же мать, — Дарон хочет его оттолкнуть.       Танкян наклоняется к нему, Дарону кажется, чтобы поцеловать, и ему приходится отгородить себя ладонью. Он не может разделить его развязный настрой…       — Серж, может ты не будешь?.. Тебе же будет стыдно потом, сам понимаешь.       — Не буде-е-ет… — отвечает тот.       Раньше «такое» было нормальным. Это просто легче воспринималось. «Такое» происходило, когда они были оба пьяные (или же под травкой), поэтому обоих не волновало то, что они делают что-то неправильное. Туман в голове размывал итак условные границы. Даже когда разум относительно ясен, достаточно лишь одного осознания того, что полтара часа назад они все дружно накуривались, чтобы позволить себе кое-какие фамильярности. И можно, вспоминая о них, думать: «ну я был под кайфом», и все грехи как-бы сняты, и совесть чиста. Теперь, когда Дарон видит эту ситуацию глазами трезвого, многое, пожалуй, изменилось. «Норма» кажется слишком размытым понятием для определения ситуации, на ум приходят совсем другие слова. Но Дарон не чувствует какое-то отторжение. Он ищет его в себе, но безуспешно. Это так странно… Он понимает, что и без влияния веществ хочет, чтобы это продолжалось. Ему становится стыдно.       — Я не могу себе даже позволить о тебе так думать… Разве можно? — вот Дарон, забывшись, опять озвучивает свои мысли.       — Можно… Никто же не видит.       «А ведь никто и не знает даже, что он жив. Это не будет неправильным, если я…»       Прежде всего, конечно, хочется потрогать забавную козлиную бородку, чтобы узнать какова она на ощупь. Пару волосков в ней уже отливали сединой, это говорило о том, насколько же, всё-таки, много времени прошло. Потом Малакян дал бы себе ещё чуть больше воли, ощупав щетинистые скулы. Может быть он мог бы коснуться носом чужой шеи, может и губами, а дальше он бы…       Серж пытается переместить их к стене, неспешно они до неё дошли. Дарон не хотел дать зайти этому всему ещё дальше, но сложно найти в себе силы противиться медвежьей ласке Танкяна. Его руки были горячие, а розовое, подопухшее лицо, маячило прямо перед лицом Дарона. Глаза прищурены, брови печально изогнулись, губы блестят от слюны и рот приоткрыт в желании. Дышит томно, громко, поглаживает шею Дарона, пока тот стоит так же, как стоял в самом начале, глупо хлопая ресницами. Не хватает духа остановить, не может позволить себе ответить… Он застрял между. Помимо всего этого, он вынужден следить за тем, чтобы Серж не упал, потому что тот при каждом своём неловком шаге чуть не терял равновесие. Когда Танкян опять потянулся за поцелуем, Дарону пришлось отвернуться, и чужие губы врезались в его щеку, оставляя мокрый след. Дарон шумно выдыхает, стирая его рукой, а внутри все болезненно сжимается. Серж сползает вниз — Дарон пугается, подумав, что тот начал падать, — прижимается к груди гитариста, зажмурив глаза, слушает его сердцебиение. Малакян прижимает его ближе к себе и вздыхает снова, поглаживая темные кудряшки. Серж обвил руками его спину. Они стоят так под повторяющееся тиканье часов. Дарон, замечтавшись, смотрит в потолок, пока Танкян считает удары (это продолжается долго и удивительно, как он, закрыв глаза, не уснул, считая).       — Просто побудь со мной немного, не уходи, — шепчет Серж, он стоит, прижимаясь к Дарону, согнувшись пополам, теперь врезаясь в него своей макушкой.       — Да как я тут уйду… — Дарон несильно сжимает в пальцах чужие волосы, они шуршат.       Уголки губ его немного приподняты, но в них всё ещё больше печали, чем радости.       — Достаточно… — говорит Малакян, наконец отпуская голову Сержа и пряча руки за спину.       Тот с прислушивается к словам Дарона с большой неохотой. Он отходит и садится на диван, откидываясь на его спинку. Малакян стал рыться в шкафах в поисках средств от похмелья. Перебрав все коробки с лекарствами, из полезного он нашёл только таблетки от боли в голове. С этим у Сержа было худо: перед глазами до сих пор плыло, стены кружились, словно карусель, а когда он пытался перевести взгляд на Дарона, тот начинал двоиться и троиться.       Малакян взял эти таблетки и обернулся к дивану, где сел Серж. Там бывший вокалист уже лежал в позе эмбриона, подбородком уперевшись в колени. Он жмурил глаза и едва слышно постанывал, обхватив сложенные ноги руками. Дарон налил воды из графина в стакан и передал его Сержу.       — На, — сказал он, привлекая его внимание.       Серж открыл глаза и благодарно принял воду, жадно зацедил её, и, прежде чем Дарон успел достать таблетку, от неё ничего не осталось. Малакяну пришлось налить ещё, и в этот раз Серж тоже выпил всё до последней капли с большой охотой. Он давно не пил ничего, что не содержало бы в себе спирт. Последние восемь часов он только им и баловался, припадая к горлу бутылки коньяка каждый раз, когда ему становилось грустно или просто скучно. Коньяк нельзя было назвать развлечением, приносящим много веселья, но он создавал иллюзию спасительного забытья, уталял подсознательную жажду саморазрушения. К шести часам утра так случилось, что уже абсолютно все казалось очень весёлым. И бутылка, и гора, и надпись на этикетке, даже ручка двери — Серж удивлялся, почему она такой странной формы, дёргал за неё. Когда он посмотрел на неё ещё раз, она была уже другой формы. К счастью, не дошло до того, чтобы часы на стене стали с неё стекать, прямо как на картине Дали, ведь одним коньяком — даже после такого несоразмерного количества выпитого коньяка — такого эффекта добиться сложно. Скорее придёт смерть, чем такие галлюны.       Серж приподнялся. И он просто долго-долго сидел, сжав пустой стакан в руке, а Дарон с слегка обеспокоенным видом за ним наблюдал. Танкян слишком занят мыслями, и не может ничего делать параллельно, поэтому и сидит. Цветные пятна, мыльные огоньки до сих пор мелькают перед глазами. Если Серж прислушивается, то они издают ещё какие-то звуки, похожие на писк цыплят, но кроме он слышит ещё и непрекращающийся звон.       — Может лёд приложить? Все еще болит? — интересуется гитарист.       — Это не главное, — отвечает ему Серж с опущенным на стол подбородком. — Важно, злишься ли ты все ещё на меня, — промычал Танкян, спрятав лицо в локтях.       — Серж… — Дарон медленно подходит к нему и подсаживается рядом, кладя руку ему на спину. — Нет конечно. Я сейчас злюсь только на себя. Вот, я… — он достал из кармана сложенный лист с переписанным текстом, расправил его, хотел уже показать…       Он посмотрел на Сержа. Тот поднял голову, и теперь Дарон увидел, что лицо его раскраснелось пуще прежнего, на глазах блестела влага и подрагивали искусанные губы. Он попытался что-то сказать, но не смог — начал задыхаться в рыданиях, — и тогда снова опустил лицо в локти, пытаясь скрыть позор. Не то чтобы это имело какой-то смысл, ведь Дарон все равно увидел его плачущим. И нет, не захотелось ему после этого вдруг пристыдить друга — Малакян оледенел от испуга.       — Серж? Серж! Что ты… — Малакян слегка встряхнул друга, чтобы тот снова поднял голову, но Серж не желал с ним разговаривать и тихо лежал, не отвечая на чужое подстрекательство. — Бля-я-я… Ну не мучай меня этим… — застонал Дарон, прижимаясь щекой к чужой спине.       — Мф… — Серж всхлипнул.       Если бы он стал отвечать Дарону сейчас, он бы точно разрыдался, поэтому упорно продолжал всячески его игнорировать. Малакян быстро понял, что не получится таким глупым способом развеять чужую горечь, и надо принимать какие-нибудь другие меры. К нему пришла идея гораздо лучше.       — Впрочем, ладно… Сейчас, я… — Дарон встал из-за стола, — сделаю тебе чай. Ты с лимоном будешь или без? — он направился к чайнику и нажал на кнопку включения.       — …С лимоном, — раздалось приглушенно из-под локтей.             — А какой чай будешь?       — Зелёный… Наверное.       Малакян достал чайные пакетики. Пока чайник кипятился, Дарон полез за сладостями. Порывшись в шкафах, он достал оттуда коробку овсяного печенья с изюмом.       «Изюм…» — Дарон нахмурился. «Серьёзно, он любит изюм? Он раньше не любил изюм», — Малакян втихую стащил одно печенье и оно быстро исчезло у него во рту.       Он оглянулся. Серж не поднимал головы, значит он остался незамеченным. Дарон не завтракал сегодня — он торопился (к тому же в холодильнике всё равно было пусто). Малакян вытащил ещё одно печенье, но уже не для себя. Чай как раз вскипел к этому времени. Он налил в кружку кипяток и бросил в неё пакетик, а сверху положил печенье. Дарон вернулся к другу и поставил всё рядом с ним. Серж, как раньше, прятал лицо в локтях, поэтому Дарон осторожно положил руку ему на голову, погладил волосы, чтобы растормошить друга.       — Давай, вставай, — Малакян начал его легонько трясти, но быстро поняв что это не работает, перестал, в этот раз Серж не стал мычать или всхлипывать… — Серж? — Дарон позвал его по имени — всё так же, ноль реакции.       Малакян со всей бережностью своей рукой повернул его лицо к себе и наклонился, чтобы посмотреть. Веки опущены, рот приоткрыт, он тихо и умиротворенно дышал. Да, похоже, он заснул. Что-ж, тогда нет никакой необходимости его будить… Малакян съедает и второе печенье, запив чужим чаем.

* * *

      Серж просыпается с той же головной болью, которая была с ним утром. Эффект от таблеток прошёл. Дарон думал, что похмелье было, когда он пришёл, но похмелье наступило вот только сейчас. Он просыпается в своей кровати, накрытый одеялом. Окна, зашторены и в комнате темно, только одна тонкая полоса света проскальзывает сквозь щелочку. Танкян, раскинув руки по сторонам, следит за тем, как колышутся на ветру шторы. Это Дарон открыл окно, чтобы в спальню проходил воздух. Серж поднимается и трёт горячий лоб — у него даже может быть температура… У него во время похмелья такое бывает. И живот болит, но тут уже скорее от того, что Серж не ел больше двенадцати часов. Как бы в подтверждение этому живот недовольно заурчал. По этому поводу Танкян заставил себя оторвать голову от мягкой подушки, которая всем своим видом взывала к тому, чтобы на ней продолжали лежать. А ещё на ней были ещё не высохшие пятна от слез, которые Серж заметил, но про которые Серж ничего не помнил. Приподнявшись на кровати, Танкян запустил обе руки в волосы, с тяжёлым стоном, одновременно зевая, потянулся, изогнувшись в спине. К нему медленно возвращалась память о сегодняшнем утре, о том, что пришёл Дарон, но пока без подробностей. Серж, конечно, догадывался, что что-то могло произойти, ведь он был не совсем в адеквате и вполне мог начудить — он то себя знает, — но надеялся, что Дарон, разумеется, всё поймёт и сейчас, когда они встретятся, не станет возникать.       Серж осознал, что он проснулся на кровати, хотя совсем не помнит, как сюда ложился. Он лишь вспоминает, как слипались его глаза, когда он был на кухне вместе с Дароном.       Малакян, прилагая невероятные усилия, взваливает чужую тяжёлую тушу (кто-то явно поправился) к себе на руки. Он тут же чувствует, как от веса начинают подкашиваться ноги.       — Да почему ты такой тяжёлый… — шепчет Дарон.       С трудом он добирается до спальни, у него удивительным образом вышло донести и до кровати, преодолев приближающуюся потерю равновесия. Он аккуратно положил Сержа вниз на мягкую постель, хотя вполне мог случайно уронить, судя по тому, как дрожали его руки. Серж заворочался во сне и распластал свои конечности по всей кровати. Дарон не стал долго задерживаться за наблюдением спящего, а ушёл на кухню в поисках чего-нибудь, что он мог бы употребить в пищу.       Серж просто тихонько усмехнулся под нос, когда понял, как случилось, что он оказался в спальне. Это было, конечно, только предположение, но он был прав… Танкян слез с матраса, опустив ноги в тапочки и поплелся на кухню, где застал Дарона с кружкой чая и очередным печеньем. Малакян встретил его удивлённым взглядом, будто он не ожидал его так рано (а прошло, кстати, больше десяти часов).       — Доброе… Э-э-э… День? Вечер?.. — Серж отвернулся к окну, он увидел, что солнце уже близилось к горизонту.       — Сейчас шесть, — сообщил Дарон.       Танкян потянулся к коробке с печеньем. Осталось одно… Серж съедает последнее. Невероятно, а ведь он только недавно их покупал. И как он не заметил, что они заканчиваются?       — Ты голоден? — Дарон вскочил со стула. — Я могу…       Серж жестом остановил его речь.       — Нет, — у него был хриплый, низкий голос. — Я сам.       Серж достал из холодильника недоеденные овощи, сгреб все из контейнера в тарелку и поставил разогреваться в микроволновку. За ним, сидя на стуле, сидел Дарон.       — Я ходил в магазин, купил ещё еды. А, ну и чипсы, кстати. Хочешь? — он предложил.       Серж отрицательно помотал головой. Он быстро сделал себе чай — в чайнике уже был кипяток. Когда разогрелась еда, он жадно принялся за неё и тарелка почти моментально опустела. Серж не мог не заметить, как странно смотрел на него Дарон. Он вроде бы и старался общаться как обычно, но всё же как будто бы что-то изменилось. И эта вся повышенная забота наводит ещё больше подозрений… Серж не выдержал, отвлёкся от еды и, бросив вилку, посмотрел на Дарона, затем спросил:       — Что?       — Что? — не понял Дарон.       — Почему ты на меня так смотришь?       — Как я смотрю?.. — Малакян будто бы и не смекал, в чем дело, но все равно немного смутился и вжался в стул.       — Я не знаю, ты странно на меня смотришь, — ответил Серж, после чего Дарон вжался в стул ещё сильнее, надолго припадая к своей кружке с чаем и допивая жидкость до конца.       «Я не скажу», — думал он.       — Дарон, я прекрасно слышу, как ты шепчешь.       — Бляха, вот опять! — Малакян стукнул кружкой по столу.       — Скажи, — Серж жалобно поднял брови. — Ну пожалуйста.       Дарон воротит нос.       — Пожа-       — Нет! — Малакян резко встал с места и ушёл в гостиную.       Серж остался в недоумении сидеть над остатками овощей в своей тарелке. Ему ничего не оставалось, как их доесть и убрать посуду в раковину, а в ней он нашёл ещё одну стопку немытой посуды от Дарона — вот так подарок! Идти и выражать ему свое недовольство он не решился, а спокойно вымыл все. Дарон потом пришёл сам, вернулся, держа в руках таблетки.       — Я всё-таки нашёл. Держи. От похмелья, — он протянул их Сержу.       Танкян молча взял одну. Он очень надеялся, что Дарон не спросит, зачем ему целая пачка с этими таблетками, и почему половина уже была истрачена. Малакян, благо, этого даже не заметил. Таблетка, кинутая в стакан с водой, зашипела даже как-то успокаивающе, словно бы говорила: «сейчас выйдет вся муть из твоей головы». Голова, казалось Сержу, превратилась в тяжеленную гирю, которая тянула его к земле. Только что съеденные овощи уже лезли обратно, чтобы вместе со спиртом сбежать на свободу. Танкяну приходилось облакачиваться на шкафчики, пока он, запрокинув голову, пил, потому что с ногами он тоже поссорился, и они отказывались держать его ровно.       По мере действия препарата ему становилось легче. Он растянулся на диване и смотрел в потолок, ждал, пока утихнет спазм. Вскоре его состояние действительно улучшилось. Вместе с этим в голове стали проскальзывать обрывки памяти. Всплывали некоторые подробности про дикую пьянку. Чем больше Серж смотрел на пустую бутылку коньяка, стоявшую в углу в мусорном пакете и смотрящую на него в ответ угрожающе, тем все больше открывалось воспоминаний. Они все были довольно мыльные, но… У Сержа появились характерные складки на лбу — это означало, что он задумался. Он чешет бородку. По крайней мере, он точно уверен в том, что не развязывал дикий кутёж, не выходил на улицу кричать «Дарон мудила», размахивая бутылкой, не стал использовать посуду как снаряды, а стены как мишени, не раскрошил свой дневник в ошмётки бумаги. Это не свойственно его характеру, даже под влиянием сильного алкоголя. Под влиянием сильного алкоголя он размякает, как хлебушек. Вот единственные следы от разрушений, которые можно было заметить в доме: валялась одежда, которая прежде висела на плечиках в шкафу, в котором Серж пытался спрятаться (непонятно, только, от кого), но не смог вытянуться в полный рост внутри и сдался. Ещё он залезал под кровать, просто потому что на тот момент ему там было удобнее, чем на ней. Да, веселился, так сказать, по полной.       Танкян пришёл к Дарону, который, лёжа на диване, устремил своё внимание на телевизор, по которому шли новости на армянском. На столе лежала полупустая пачка чипсов. Серж встал рядом, тоже посмотрел на экран. Из того, что Серж успел услышать, кажется где-то рядом потонула лодка рыбака, решившего заплыть дальше, чем он заплывает обычно. Его труп не нашли. Дарон, которого такие новости слегка напрягали из-за неприятных ассоциаций, уже собирался переключить, но Серж его отвлек.       — А ты все понимаешь? — поинтересовался Серж, повернувшись к гитаристу.       — Эм… Да. Я очень хорошо знаю армянский. Вот насчёт тебя у меня были сомнения, — Дарон указал на друга пальцем.       Серж поднял брови.       — Меня? — изумился Танкян. — Я успел его подучить здесь, — он гордо заявил.       — Ну тогда скажи мне что-нибудь по-армянски, — Дарон бросил вызов.       — Ну… — и Серж умолк.       — Ну вот, — через несколько секунд заключает Дарон.       Серж поджимает губы.       — Что сказать то?       — Что-нибудь.       — У меня нет идей, — лениво бросает Танкян и садится рядом с Малакяном.       Потом они вместе смотрят новости, ведя пустой разговор о том и о сём. Новости про затонвушую лодку повторяются ещё пару раз, и Дарон каждый раз начинает беспокоиться, переставая говорить. Спустя время, когда их болтовня совсем утихает, Дарон, пересилив страх, наконец решается спросить:       — Ты помнишь что-нибудь про… вчерашнее?       Серж сначала не отвечает. Подбирает слова, сначала будто бы хочет сказать что то другое — он открывает рот, потом снова закрывает. Это наводит на подозрения. В итоге Серж остаётся не многословен:       — Нет.       Дарона, вроде бы, устраивает такой ответ — о да, он ему рад, — поэтому он продолжает:       — В общем, вчера я перед тобой извинился. Значит, раз ты не помнишь, мне нужно перед тобой ещё раз извиниться. Прости.       Серж сразу повеселел, это можно было сказать по ехидно приподнятым бровям. Он качнул головой, подняв их выше, ещё и обнажив клыкастую улыбку. Дарон смущённо хмурится и отварачивается, спасаясь от лукавой насмешки на чужом лице. Он не может спокойно смотреть в этот добрый, но хитрый прищур.       — Но… Ты все ещё дебил. Держи, — он протягивает ему лист с востановленным им текстом «Baby», который им же и был ранее испоганен.       В прошлый раз, когда он пытался сунуть его Сержу, тот вырубился. В этот раз Танкян его взял. Изучив взглядом, его улыбка сменяется с подтрунивающей на ласковую и благодарную.       — Спа… — начал Серж, но Малакян перебил его.       — Не за что, — Дарон поднимается с дивана и уходит, не в силах больше терпеть нахождение рядом с Сержем, после произошедшего это вызывает гораздо больше проблем…       «Ну ничего, самое главное, что он не знает», — думает Дарон. «Но он… Может знать», — и после все равно начинает сомневаться.       Хоть Серж и сказал, что ничего не помнит, это ещё не значит, что он действительно не помнит. Дарон признает, он имеет все основания никогда больше не верить Сержу, хоть ему этого и не хочется. Нельзя отрицать, многое в его отношении изменилось с первого дня их совместного проживания… В том числе на это повлияли происходящие события.       Они провели вечер порознь. Дарон изучал содержание старого — да, двухлетнего — туристического буклета про Севан, который нашёл у Танкяна на письменном столе в куче с остальной макулаторой. Серж, лёжа перед выключенным телевизором, на месте где лежал Дарон, записывал что-то в свой дневник. Он уже с тёплой улыбкой вклеил в него листок, заботливо переписанный и переданный ему Дароном. Пару раз прочитал текст, чтобы освежить память. Серж, кстати, очень давно не видел почерк Дарона… Он смотрит на него и словно возвращается в те времена, когда они собирались у Сержа — у Дарона дома были родители, — вдвоём писали песни, когда уже было темно, под ночником. Почему-то его почерк казался ему по-особенному красивым, хоть тот при письме выделывался не так сильно, как это делал Танкян. Например, у Сержа размашистая подпись с широкой, красивой петелькой. У Дарона подпись на петельке ограничивается.       Когда Дарона начало клонить в сон, Серж спать ещё не хотел, потому что, собственно, занимался этим почти весь день. Малакян пошёл спать, не сообщая Танкяну, надеясь, что Серж не последует его примеру и придёт позже, когда Дарон уже будет спать. Но не тут-то было: Танкян заметил Дарона, переодетого в домашнюю одежду, идущего из туалета до спальни. Малакян лёг, погасив свет, ему удалось только пару секунд провести в одиночестве, тишине и спокойствии: потом в комнату зашёл Серж и присоединился к нему.       — Спать собираешься? — поинтересовался он, присаживаясь на краешек кровати.       — Я почему-то устал… — Дарон запустил руки в свои волосы.       «Почему-то»… Он вскочил в самую рань, поспешив к Сержу так, что пятки сверкали. И после, даже мирно задремавший Серж не давал ему покоя, и даже будучи в другой комнате. Когда он проснулся, все стало ещё хуже. Весь день он был как на иголках.       — А мне что-то не хочется спать, — сказал Серж, но все равно полез под одеяло.       — Так что ж ты тут? — Дарон задаёт ему резонный вопрос.       — Не знаю. Ну, уже время… — тот кое-как объяснился.       — Составить компанию мне решил? — Дарон хмыкает.       — М-м-м…       Они лежат вместе молча некоторое время, пока Серж вновь не начинает разговор.       — Дарон, а ты знаешь, как будет по-армянски я тебя люблю?       Дарон сонно кивает — конечно, он знает.       — Ես քեզ սիրում եմ — Серж говорит и улыбается, смотря в тёмный потолок       Дарон странно на него смотрит, не повернув головы и не понимая, к чему это только что было, только лишь косит вбок одним глазом из-за одеял. Мозг в полусонном состоянии отказывался воспринимать информацию. Он не отвечает ничего, а потом и вовсе — засыпает. Танкян завидует Дарону, который быстро отрубился, сам Серж будет еще долго-долго лежать, переворачиваясь с бока на бок в поисках удобной позы. В его голове было много мыслей, даже слишком много. Это раздражало. Он о чем-то размышлял и иногда поглядывал на Дарона.