Часть 13

      Оказалось, что, несмотря на неоднократные просьбы Густо, он так и не нарисовал Ворчуна, кроме работ, которые делал по памяти. Ворчун сказал, что у него нет времени сидеть без дела, но румянец на его щеках заставил Густо подумать, что причина может быть иной. — В конце концов, я тебя измотаю, — пообещал Густо, безумно завидуя своему гамми, уверенный, что именно он совершит этот подвиг. Но Ворчун лишь насмехался: — Это мы еще посмотрим. Вскоре после того, как они наконец закончили свой ужин, их обнаружили Колдун и Бабушка, вошедшие через какой-то потайной ход в стене. Колдун попробовал применить несколько контрзаклинаний, которые он нашёл в Великой книге, но магия, казалось, лишь отскакивала от Густо и гасла. — О боже, — сетовал Колдун, просматривая свои записи, — это всё, что я нашёл. — Он покачал головой. —Не волнуйся, Густо, я не сдамся. — Спасибо, Колдун, — вздохнул Густо, вставая со стула, — но я хотел бы узнать, не мог бы ты оказать мне услугу? — Всё, что угодно! — пообещал фиолетовый гамми. На что Ворчун простонал: — Ты можешь пожалеть об этом. Густо отмахнулся от Ворчуна: — Не обращай на него внимания. Я думаю, ты идеально подойдешь для этого. — Идеально для чего? — спросил Колдун. Закинув руку за голову Колдуна, Густо направил его к картине: — Чтобы быть увековеченным на портрете короля! Глядя на картину, Колдун поправил очки, чтобы рассмотреть основные очертания медведя, изображенного на картине: — Правда? Я? — Конечно, ты, — Густо похлопал Колдуна по спине, — кому, как не волшебнику Гамми, быть при дворе короля? К тому же, то, как ты одеваешься, как раз соответствует той элегантности, которая нужна этой картине. Это заставило Колдуна немного повозиться с своей туникой: — Я никогда раньше не считал свою одежду элегантной… — Не глупи, Колдун, ты всегда отличался умом и внешностью, — заверила его Бабушка, — думаю, тебе стоит это сделать. Какой ещё шанс может представиться гамми? Колдун снова поправил очки, глядя вниз: — Ну, если ты так считаешь, Бабушка. Густо улыбнулся: — Это мило; вы двое — милая пара. Колдун и Бабушка покраснели и уставились на него. — Что? — Спросил Густо. — Они не пара, — ответил Ворчун. — Не пара? — Опешил голубовласый, искренне удивившись. — Мы с Бабушкой росли вместе, но никогда не были возлюбленными, — сказал Колдун. — Много лет назад я вышла замуж за старшего Гамми, — сказала Бабушка и горестно вздохнула, — его больше нет с нами. — Мне жаль… — Густо надеялся, что не пробудил плохие воспоминания. — Но кто сказал, что первая любовь должна быть единственной? Он направил Колдуна на платформу, чтобы тот попозировал. — Подумай об этом, пока ты выглядишь мистически. Лицо Колдуна слегка покраснело, но он встал в ту позу, о которой его попросил Густо. Вздохнув, Ворчун повернулся к Бабушке: — Ты пришла по какой-то особой причине? Положив руки на бедра, Бабушка нахмурилась: — Как будто я позволила бы Колдуну прийти одному. И я хотела убедиться, что у вас обоих есть сок ягод гамми. — У меня ещё имеется бутылка, но я не уверен, что Густо стоит носить её с собой. — Прокомментировал Ворчун. — Поскольку он так много времени проводит среди людей, кому-то нежелательному будет легко её найти. Бабушка полезла в карман платья и достала бутылочку, сунув её в лапы Ворчуна: — Тогда держи её для него. Нельзя оставлять Густо беззащитным. Ворчун сунул бутылку в карман своей туники: — Он не беззащитен, я с ним! — Вот это меня и беспокоит, — сказала Бабушка. Густо рассмеялся, прекратив препирательства: — У тебя, должно быть, связаны руки, когда ты имеешь дело с этими двумя, а Колдун? Хотя Колдун ничего не ответил, его улыбка это подтвердила. Пока Густо рисовал, Бабушка отправилась пробираться в замок, чтобы проведать Каллу и Кевина. Не желая покидать Густо, Ворчун присел на стул в сторонке и стал наблюдать за ним. Часто во время рисования, как и во время любого другого занятия, Густо много говорил. Поначалу Густо даже разговаривал с королём о всяких пустяках, пока его рот не перехватило от сосредоточенности. Густо не сразу замолчал, когда рисовал Колдуна, переводя взгляд с волшебника гамми на свою картину. Когда Ворчун впервые увидел Густо в таком состоянии, он с трудом поверил, что гамми способен молчать. Он наблюдал за ним, заворожённый напряженностью, которая окружала художника, и ему удалось заглянуть в другую часть Густо, обычно скрытую его буйством, и втянуться в неё. Его глаза стали ещё темнее и глубже, в них появился свой жар, от которого Ворчун не мог отвести взгляд. В данный момент Колдун не замечал этого, слишком занятый тем, что держал позу. То же самое было и с королем. Но все люди, пробравшиеся в тронный зал, чтобы посмотреть, как художник рисует, были точно так же заворожены. В тот первый раз Густо не замечал Ворчуна, глядя на него часами. Он поднял глаза только тогда, когда Ворчун случайно издал какой-то звук, и вся эта жгучая сила сфокусировалась на Ворчуна, поразив его чувства, которые он в тот момент не понял. Слова не шли на ум, чтобы оправдаться, а взгляд Густо не покидал его лица, пока он пристально смотрел на него. В конце концов, Ворчун едва сумел извиниться и оставил художника наедине с собой. Но даже после того, как он ушёл, он не мог выбросить из головы этот тёплый взгляд. Тогда бурый впервые осознал, насколько красив Густо, но постарался отогнать эти мысли и закрыть их наглухо. Даже после того, как Ворчун и Густо начали встречаться, этот взгляд был слишком сильным, даже когда он не был объектом внимания. Он не мог представить, что этот взгляд будет направлен на него, а он сможет просто сидеть и терпеть его неизвестно сколько времени. Наверное, хватило бы и нескольких минут, чтобы он вышел из себя и набросился на художника с поцелуями и прикосновениями, требуя, чтобы все, что было Густо, стало его собственным. Как у человека, его лицо изменилось, но глаза Густо остались прежними. Тёмный тёплый взгляд был тем же, и Ворчун почувствовал, что корчится, хотя глаза были направлены не на него. Не помогало и то, что Ворчун видел этот взгляд, когда Густо не рисовал. Поздно ночью, когда они лежали в одной постели, между поцелуями, Густо смотрел на него так же, и полностью подчинял Ворчуна своим чарам. Задушенный смех вывел бурого из задумчивости, и он едва не вскочил со стула, увидев сидящую рядом Бабушку. Не желая признаваться в том, что был поражён, Ворчун хмуро поинтересовался: — И что же, скажите на милость, такого смешного? — Твоё лицо, — тихо проговорила Бабушка, — ты выглядишь почти таким же больным любовью, как тогда, когда впервые привёл Густо в Долину. — Прошу, я тогда едва его знал, — сказал Ворчун, — А то, что я знал, сводило меня с ума. Но Бабушка лишь улыбнулась: — Как скажешь, Ворчун. Задыхаясь, тот сложил руки, но у него не нашлось подходящего ответа. Вместо этого он сменил тему: — Итак, Густо чертовски наблюдателен, он художник и всё такое. Он сразу заметил, что Калла и Кевин испытывают друг к другу чувства. — Он повернулся к Бабушке. — А с вами двумя он всё правильно понял? Было очень приятно видеть, как Бабушка краснеет и возится со своим фартуком. — Не знаю, — призналась она, — я всего лишь старая вдова, а Колдун никогда не женился. — Хотя мог бы, — сказал Ворчун, вспомнив, как в детстве у него было несколько старших и младших Гамми, которые были примерно одного возраста со старшим; он посмотрел на Бабушку. — Может, есть причина, по которой он решил этого не делать? Бабушка вновь покраснела, но на сей раз промолчала. Когда Густо закончил рисовать Колдуна, была глубокая ночь, и остальные узнали об этом, когда художник уже вовсю радовался своему успеху, вертя кисточкой и называя себя гением, а потом с нетерпением схватил Колдуна, чтобы спустить с пьедестала и насладиться его нарисованным совершенством. — По крайней мере, Густо всегда будет Густо, — хихикнула Бабушка, спрыгивая со своего места, чтобы присоединиться к ним и посмотреть на картину. Картина действительно выглядела как день в суде: Грегор сидел на своем троне и наблюдал, как Колдун демонстрирует магию, а Густо лишь давал впечатление, что Колдун создаёт фейерверк в своих руках. На заднем плане Густо добавил гобелен Гамми и сделал свою подпись частью стежка. — Это почти делает его похожим на суд гамми, а не на человеческий, — прокомментировал Ворчун, который беспокоился, что картина будет выглядеть так, будто Колдун — слуга Грегора. — Я хотел изобразить объединённый двор, людей и гамми, но, в конце концов, искусство можно интерпретировать, — Густо с ухмылкой похлопал Колдуна по плечу. — А что думает придворный волшебник? — Выглядит потрясающе, — Колдун улыбнулся больше гобелену, чем своему собственному изображению, — и напоминает приятный сон. — Может быть, когда-нибудь, — с тоской сказал Бабушка, — но сегодня уже довольно поздно. Нам всем пора спать, а завтра мы снова попытаемся найти что-нибудь, чтобы помочь Густо. — Было бы проще, если бы мы знали, что именно изменило Густо, — прокомментировал Колдун, глядя на парня. — Хотел бы я знать, Колдун, но я ничего не помню из всего, что было до того, как я стал человеком, — пожаловался Густо. — Больше всего я чувствую, когда что-то знакомо, например, когда увидел картину, на которой изображены Калла и Солнышко. — Он хотел добавить к этому списку поцелуй Ворчуна, но сомневался, что Ворчун оценит публичное оглашение этой информации. — Ну, если ты что-нибудь вспомнишь, дай нам знать, когда сможешь, — сказала Бабушка, похлопав Густо по руке, — спокойной ночи, милый. Бабушка и Колдун пошли к своему тайному ходу, чтобы отправиться домой, а Ворчун вернулся в спальню, следуя за Густо в тени. На этот раз Ворчун сразу же забрался в постель к Густо, позволив своему художнику обнять его и притянуть к себе. Он удивился, услышав, как Густо хихикнул. — Ну что? — Я тут подумал, — сказал Густо, — я, наверное, единственный, который может сказать, что у меня было два первых поцелуя с любимым. Это заставило Ворчуна покраснеть. — Ну, да, наверное, это правда. — И он, наверное, единственный из гамми, кто целовался с человеком. — Интересно, буду ли я помнить об этом, то есть о том, что я человек, когда снова стану Гамми, — размышлял вслух Густо. — Зависит от магии, — прокомментировал Ворчун, — но если ты не помнишь, я могу рассказать тебе об этом. — А ты можешь не рассказывать об Игторне? — Потребовал Густо. — С удовольствием, но, наверное, будет безопаснее, если ты узнаешь всю историю, — ответил Ворчун. — Тогда тебе придётся рассказать о поцелуе во всех подробностях, — сказал Густо и усмехнулся, почувствовав, как Ворчун слегка подпрыгнул от удивления. — И я имею в виду — во всех подробностях, не оставляя ничего для воображения. — Ты невозможен… — Простонал Ворчун, прикрывая лицо, чтобы скрыть свой румянец, хотя в комнате было темно. — Думаю, это часть того, почему ты меня любишь, — Густо поцеловал Ворчуна в макушку, испытывая искушение притянуть его к себе или придвинуться, чтобы попытаться поцеловать ещё раз как следует. — Наверное, ты прав, — признал бурый, опустив лапы, чтобы взглянуть на Густо, и, хотя он не был картиной, то, как Густо смотрел на него, говорило обо всём, притягивая художника к себе, чтобы поцеловать.