IV. Смелый человек

В кухне Максудов просто ведать не ведал, что делать и что говорить. От овсяной каши поднимался густой пар. Клубничное варенье. Масло лежало желтыми завитушками. Свежие булочки неприятно напомнили ему о вчерашнем. Хозяин приглашающе простер руку: – Прошу! Опосля разлил по чашками из костяного фарфора травяной чай. Струя не дрогнула. Николай сел за стол, сызнова силясь прочесть его лицо. Не сердитое. Не луковое. Ни затаившееся. Кажется, Воланд тоже был крайне смущен, но держался все же куда более невозмутимее и уверенней. А еще он, видимо, чувствовал свою личную ответственность за произошедшее, и пока они молча завтракали, старался быть внимательным и заботливым. Бегемот скрылся с глаз долой. Коту сладкая парочка наскучила. – Когда вы попали в плен? – Воланд понял, что мертвую тишину необходимо хоть чем-то разбавить. Максудов нервно сглотнул. – Простите… Отвечать не обязательно, – произнесли успокаивающе. Мастер передернул острыми плечами, словно желая сбросить с себя все дурное. На фронте ему не довелось выживать в изнуряющее лето, в пронизывающую до костей зиму. Сие было в лагере. Именно там, в первые месяцы, в испуганном разуме вновь зазвучал низкий бархатистый голос – всплыл невольно из самых глубин памяти, – что читал одно и то же стихотворение снова и снова. «Нет без тебя мне жизни на земле…». И в этом слабом отзвуке была вся вера, надежда, самовольная ярая любовь. Сама жизнь. Но Николай забыл голос, слова, и себя. – Летом сорок первого, – изрек тихо. Максудов не решался опять попросить: откровенность за откровенность. А ведь Николай совсем – почти совсем – не знал своего спасителя. Ничего не знал о нем, была ли у него когда-нибудь жена и даже дети. Квартира выглядела так, будто женщина здесь явно присутствовала. Разведка выявила чистоту да порядок дамской руки, и еще множество иных интересных вещиц. Сердце пропустило удар. От страха… Какая она, эта фрау Воланд?.. Но хозяин научил. И раз профессор сам не хотел о себе рассказывать, Мастер не станет ни про что расспрашивать. Нельзя совать нос в чужие дела. Надо уважать нежелание другого говорить. Каждый волен хранить при себе свою историю. – Как вам удалось сбежать? – моментально последовал следующий вопрос. Вот тогда-то мысль о побеге постепенно утвердилась в голове Николая, пока не превратилась в дьявольское наваждение. Она. Пускай Марго и оставила в его душе лишь горькие воспоминания, Максудов все равно желал вернуться к ней. Сражаться за родину. Ему нужно было попытаться, даже если встретит свой конец в петле, дергая ногами в воздухе – такая участь ждала всех обреченных на смерть. – Все русские военнопленные трудятся за внешним периметром. На работах по расширению лагеря. Узников с каждым днем становится все больше. Их слишком много. Солдат. Мужчин. Женщин. Правда, разок нас гоняли в город на оружейных завод. Однако тогда я мало чего путного запомнил. В основном, всегда был занят на разгрузке да на складировании стройматериалов. Одним прекрасным днем, когда наш ледащий капо на несколько часов отлучился, дабы всласть заняться любовью, у меня вышло соорудить для себя убежище. Аккуратно наложил деревянные балки на углубление в земле, так чтобы схрон оказался спрятан от любопытных очей. Мой план был весьма прост: осторожно отодвинуть доску-крышку, забраться внутрь и притаиться, – открыто поведал Николай. – Вы не боялись? – Боялся! Что было б, кабы назавтра сверху наложат еще балок, и я уже не смогу сдвинуть обратно ту самую? Мое укрытие превратится в запечатанный гроб, в коем я неизбежно умру от удушья, голода, жажды… Умру в долгой-долгой агонии. Ибо не посмею позвать на помощь. – Die Suche?! – гулко воскликнул профессор под впечатлением от услышанного. – Тоже. В ходе вечерней поверки мое отсутствие, конечно, мгновенно выявят, и, осознав, что заключенный совершил побег, примутся искать в близлежащих лесах и их окрестностях. Но никак не в нескольких десятках метрах от ограды с электрическим током, так сказать, прямо под самым носом. Вам же хорошо известно, что немцы отличаются отменной педантичностью? – для пущей наглядности Максудов показал три пальца. – Ровно столько дней по правилам длится весь поиск. А дальше эсэсовцы возвращаются к обычной рутине: пытать и убивать. Я воспользовался четвертой ночью: и вот я здесь, с тобой. – И даже собаки не учуяли? – в тоне проскользнуло неподдельное удивление. – Мне очень повезло. Ветер задул сильнющий. Собаки по ветру-то плохо след держат, – поделились наблюдением. – Не сожалеете? – О чем? – Столько продержаться. И пойти на такой отчаянный риск. Ведь рано или поздно любой войне приходит конец. Вас могли бы освободить ваши же войска. – Не сожалею. Сожалею лишь о том, что пришлось в тайнике барака оставить громадных размеров амбарную книгу и три карандаша. Сменял за кусок хлеба, – признался Мастер, проведя ладонью по жалкой щетине, выросшей на месте роскошных темных волос. Хотя писаниной сыт особо не будешь. А уж там-то, потеря даже крошки, грозила гибелью. – Значит, вам удалось продолжать творить?.. – восхищенно пробормотал Воланд. Слабый кивок. У него действительно было огромное желание писать, но совершенно не оказалось способностей. Идеи стопорились и отказывались ложиться на бумагу. В тот счастливый несчастливый день, когда выиграл в лотерею, Максудов перестал по-настоящему служить богу вдохновения. И сие будет только его секрет. – Вы смелый человек. Николай покачал головой. Воланд тут же остановился. Постарался благодушно приободрить: – Ничего страшного, мой дорогой Мастер. Рукописи не горят! Вы же имели честь побывать в моем кабинете? Максудов потупил взор. Было безумно стыдно за свой лагерный шмон. За ложь. – Можете работать там. Чернила, бумага – все в вашем распоряжении, – на светлом лике профессора появилась улыбка – появилась и стала медленно разъезжаться к ушам. – Спасибо, – искренне поблагодарил Николай. – Воланд… – Да?.. – НАПОЛАС, это?.. – Национал-политическое учебное заведение, – неизбежно ответил он. – Преподавали литературу? – обыденным тоном протянул Мастер. Собеседник нахмурился – морщины красивым узором усердно испещрили лоб: – Нет. Я учил детей убивать людей. Николай судорожно дернулся. Воланд проигнорировал то ли испуг, то ли отвращение. Спросил не колеблясь: – Хотите узнать о ранении? – Да, – глухо слетело с губ. Мастер поднял глаза, и теперь снова этот взгляд так близко, что дышать становится трудно. Почти невозможно. – Мой ученик, не желая быть частью зла, пытался застрелиться, – твердо процедил он. В знакомом до боли голосе больше нет ни веры, ни надежды, ни любви, в них нет жизни. Максудов изумленно моргнул. Ему точно почудилось, что… «Абсурд», – поспешил прогнать думу. Нельзя влюбиться в человека, зная лишь его голос. Никак нельзя. – Благо, что в том смертельном бою, храбро пала только моя нога, – кривая усмешка украсила печальное до этого момента лицо, но тотчас пропала. – Любое произведение искусства можно извратить. Прекрасно осознавая, что любая, даже крохотная, поддержка армии – это продление разрушений, крови, слез и горя: я входил в класс да лгал, пев оду во славу доблестных немецких солдат. Еще ни одному поколению детей, внуков придется влачить бремя бесчестия своих отцов и матерей. Со вздохом Николай обратился к хозяину: – Времена тяжелые, и все люди… Все мы оказались в тяжелых ситуациях. Мы делаем то, что можем, чтобы выжить. Вы тоже смелый человек, Воланд. – Скорее уж, глупый. Однажды юноша навестил меня в больнице. И упрекнул. Мол, не просил спасать. – Ну а вы, наверняка, не просили в вас стрелять, – Максудов похлопал его по руке. Профессор фыркнул. – Вернетесь… Обратно… В академию? Хозяин лишь пожал плечами, словно отмахиваясь. Затем негромко, но отчетливо промолвил: – Во время войны все демоны человека изо всех сил вылазят наружу и становится окончательно понятно, какой он на самом деле и что для него важно. – И что для вас важно? – с придыханием прошептал Мастер. Воланд плутовато улыбнулся в лучах солнца. – Вы первый. – Маргарита. И чтобы все стало как было. Вернуться в подвал на Арбате. Оба вновь задумчиво замолчали, каждый о своем. Максудов уткнулся в пол и думал о том, когда же наконец настанет мирное и спокойное время. Поэтому Николай не сразу заметил, что профессор смотрит на него. А когда заметил, то ему показалось, что взор разных глаз был какой-то… замутненный что ли?.. Но при этом направленный четко на него. «Теодор не спал всю ночь и очень-преочень устал. А еще и замученный всем этим», – так мысленно объяснял себе сие Мастер уже после, работая в кабинете. А сейчас… – Не бывает так, чтобы «стало как было». Максудов все ждал, когда же Воланд добавит что-то еще, например: «Но мы постараемся, мой дорогой Мастер», но ничего не последовало. Хозяин ловко прибрал за ними. И через пять минут опять ушел. Воланд вышел на шумную улицу. Достал сигарету. Щелкнул зажигалкой. Дым рьяно обжег гортань. Согрел. Сделалось менее противнее. Он взглянул на стылую землю, на серое небо, на белую угловатую церковь. Ему хотелось и не хотелось туда. Дым стремительно исчезал в холодном воздухе апреля. «Вот бы и вправду все это так же развеялось. Как дым. И стало как было». Мастер в новой чистой тетради изящным почерком вывел:

Воланд, кто ты?..

Ангел или демон?..