VI. Вальс

Максудов восседал за столом профессора и читал очередную книгу. Сегодня выбор пал на Германа Гессе "Демиан". За крохотным окошком над головой вовсю лил дождь, успокаивая и настраивая на минорный лад. Поглощенный романом, Николай не услышал звука открывающейся входной двери, тяжелой поступи да шороха отряхиваемой одежды. Покудова Воланд добрался до дома, он успел промокнуть и замерзнуть как следует. До самых костей. И хотя на нем была черная, заместо избитой фетровой шляпы, связанная Геллой шапочка, – которую надевал только тогда, когда навещал ее, – уши у него все равно отваливались от холода. А ведь на дворе середина весны, уже должны весело петь птицы да величаво распускаться цветы. Солнышко и то, было всего лишь пару раз, и окончательно пропало. Покинуло их грешных. В кухне было тепло-тепло – он вошел, и его сходу как будто одеялом пуховым накрыло. Увидал привычную полоску света в дверях и, широко улыбнувшись, красочно представил себе – может быть, там, из-под пера писателя, прокуратор Иудеи сейчас приговорил бродячего проповедника к смерти на кресте, – так что сперва Воланд вскрыл полученную посылку. Mutti как прежде не теряла больших надежд на то, что сын наконец-таки образумится и последует за ней. А еще где-то через четверть часа, ловко достал из шкафчика две чашки, налил туда натуральный бразильский кофе и, подхватив подарок под мышку, направился в кабинет. Он осторожно скользнул внутрь, поставил хрупкую тару да пристроил рядышком с гостем новинку, а сам присел на стул и начал пить из своей. Когда Мастер поднял на него глаза, Воланд умудрился выпить почти половину. – Не пишется?.. – спросил с заботой в голосе. – Не пишется!.. – прозвучало тяжело. – Тогда, возможно, вас порадует… – темно-зеленые омуты профессора озорно указали в сторону. Антуан де Сент-Экзюпери. "Маленький принц". Николай взял книгу в руки. Она приятно пахла свежей типографской краской. Раскрыл. Переплет звонко хрустнул. – Либо, возможно, вам поможет кофе. Черный. Крепкий. Обязательно черный и крепкий. Ибо это единственный способ, если желаете оставаться бодрым да по-настоящему служить богу вдохновения, – продолжили говорить убежденно. – Спасибо, – искренне поблагодарил Максудов. Возвратив томик на место, принялся за ароматно пахнущий напиток. С изящной чашей с какими-то отвратительно тревожными желтыми цветами в ладонях Мастер поднялся и обошел вокруг стола – того, кой был завален книгами. Того, что был завален ими и раньше и, наверное, всегда будет завален. Зависть чуток терзала душу. К Диккенсу. Лорке. Уайльду. Фросту. Бровь в изумлении изогнулась. Не удержавшись, поинтересовался: – Герр Воланд, вы коллекционируете марки? Профессор проследил за по-детски любопытным взором писателя. "Описание русских земских почтовых марок, конвертов и бандеролей", вышедшая в 1888 году в Киеве. – Мой отец любил собирать необычные, редкие книги. В этой есть страницы с личными пометками господина Чудовского. Но ни он, ни я так ее и не прочли. Я – потому что никогда особо-то и не хотел, а отец – потому… потому что не успел, – его руки с усталой нежностью опустились, едва не разбив вдребезги дорогой фарфор. – Теодор, прости меня. Николай стремительно бросился к нему. Отправил ненужные части сервиза прочь. – За что ты извиняешься. Тут нет ни капли твоей вины. Да мне и ни к чему жалостливый мужчина, – заметил он спокойным тоном. Они задумчиво посмотрели друг другу в глаза. – Гелла была абсолютно права, – растерянно проронил Воланд. – В чем? – растерянно проронил Максудов. – Нам надобно срочно хорошо отдохнуть и развеяться, – он решительно встал на ноги. – Пойдемте-ка попробуем, – и утянул Мастера за собой в гостиную. Там застыли – и хозяин, и его гость – без движения. Расстояние между ними было равно таким, каким полагалось быть при вальсе в приличном доме. Пока еще. Слегка поклонившись, Воланд элегантно протянул руку, ангажируя на танец. – С ума сошли! – замялся Николай. – Я не ум… – Я тоже много чего «не», – перебили тотчас. – Что, например? – горестно вздохнул Максудов, принимая приглашение. Разом вернулись стать да осанка. Ему б в придачу еще золотые локоны да огромные и ясные голубые очи – был бы прямо-таки идеалом арийского бойца, аккурат с агитационных плакатов. Фагот бы оценил по достоинству. – Вышивать крестиком. И прошу, не волнуйтесь вы так сильно, в вальсе все очень просто: покружились, поворот, два шага вперед, – по-доброму усмехнулся профессор. И вдруг спохватился: – Нет, без музыки, оно как-то не то. Сей оплошность мгновенно поправили – покрутили колесико радио. В отсутствие хозяина, Николай не смел прикасаться к приемнику. Хотя узнать последние новости с линии фронта шибко уж желалось. Также – с печатной машинкой. Шум поднимала адский. Воланд же тщательно избегал громадной волны пропаганды, лишь изредка ловя втихаря от соседей британское "Би-би-си". В такие, весьма нечастые, дни он хитровато подмигивал, мол, это наш с вами секрет. Мастер сохранял каменное лицо. Правда, однажды не сдержался, попытался получить честный ответ на уже давным-давно беспощадно мучивший вопрос: warum denn? «Один усатый человек в погонах твердо уверен, что он посланник Божий; а другой усатый человек в погонах твердо уверен, что он отец для всех народов. Оба считают себя обладателями исключительного права на мир. Оба великие строители. А лес, как говорится рубят, щепки летят. Нам просто-напросто не повезло, мы попали в щепки. Вот почему». Философия профессора была приземленной. И дюже печальной. А дождь снаружи по-прежнему мерно стучал по стеклам, погружая все в какой-то томно-смутный сон. Чарующие звуки музыки с первых нот лихо пробрали их до самых потаенных уголков души. Бегемот, чей сладкий сон был нахально нарушен, потянулся, повернувшись к ним задом, спрыгнул с дивана и вышел из комнаты, задрав хвост трубой.

Mein kleines Herz schlägt nur für dich.

Мое маленькое сердце бьется только для тебя.

Воланд удобно устроил одну руку на талии писателя, а другой мягко взял его ладонь в свою. Мастер, в свою очередь аккуратно положил правую руку ему на плечо, переплетая фаланги левой с пальцами профессора.

Mein kleines Herz träumt schon vom Glück.

Мое маленькое сердце давно мечтает о счастье.

Они стали плавно-плавно двигаться в такт пленительной мелодии, совсем простенькой, но полную такой грусти и силы. – Вы хорошо танцуете? – тихонько проронил Максудов. – Где научились? – В Вене. На родине вальса, – рот расплылся в очаровательной улыбке. – Меня учили очень красивые дамы в платьях с кринолином.

Unsere Lippen Finden sich ganz sanft und ich weiß du bist mien Mann.

Наши губы найдут друг друга, я знаю, что ты мой единственный.

Воланд волнующе поднял руку, держащую ладонь Мастера, вверх, тот виртуозно сделал оборот вокруг своей оси, вновь возвращаясь в ласковые объятия профессора. И она вернулась. Николай сразу понял, что пропал, как только впервые увидел его в ночи. Все было в этом мужчине так, словно он только что вынырнул из его, Максудова, юности. Целый год, от Вальпургиевой ночи до Вальпургиевой ночи, от весны до весны, одна долгая весна, а затем – конец. Никто никого не бросал, просто в один прекрасный день Николай осознал, что его любовь скорее терпят, чем отвечают взаимностью. Ушли чувства – каждый поцелуй, которым они жадно обменивались в парке в вешних сумерках или дома после ухода родителей, каждое милое словечко, каждое прикосновение под ремнем брюк, – и остался лишь стыд. Стыд заставил его не позорить семью, взяться за ум, вести себя как полагается, быть как все, привел к бестолковому браку. Мастер до сих пор не мог вспомнить имя своей бывшей жены – то ли Варенька, то ли Манечка. К Маргарите Николаевне. Поскольку, как назидательно гласило Священное Писание: любовь – никогда не ведет себя непристойно.

Kennt die Antwort wenn du mich dann fragst:

Ja, ich gehöre zu dir, ja, ich gehöre zu dir.

Если ты спросишь, оно скажет:

Да я твоя, да я твоя.

– Мне кажется, я вас люблю, – глухо произнес Мастер и, поддавшись душевному трепету, накрыл губы Воланда своими. «Das war der berühmte Gesangsstar Katharina Schüttler mit "Mein kleines Herz"», – сообщил деловито голос ведущего. Тут с Воландом произошло что-то странное. Все страдания, так долго отчаянно терзавшие его сердце, вмиг исчезли, и на их месте ослепительно сверкнуло нечто совершенно новое – внезапное, свежее, упоительное и совершенно ему незнакомое. Он мрачно нахмурился. – Мне кажется, мы пили крепкий кофе, а не крепкое вино. На пороге неожиданно кашлянули, привлекая их общее внимание. Оба порывисто обернулись. Николай воззрился на незнакомца со связкой ключей в руках: темные волосы средней длины с падающей челкой на колючие глаза, малость округлый светлый лик, прямой нос, идеальный подбородок. – Прошу, познакомитесь, – Мастер рефлекторно перевел взор на Воланда, он обратился к нему, но Максудов знал наперед, что профессор скажет. Ибо этот дурной взгляд, полный раздражения и страха, что тебе грозит верная утрата, узнал манеру держаться настороженно, цепко стиснув зубы и кулаки, всеми силами борясь с первобытным инстинктом – ударить дерзкого соперника по мордасам. – Это… – Воланд сделал паузу, – мой любимый мужчина. Вот лучше бы так. Чем стоять статуей и, как дурак, продолжать смотреть в его холодно-жгучие очи. Николай никогда не думал, что он может быть таким. Будет стоять, подрагивая губами. Молчать и продолжать невозмутимо смотреть прямо ему в глаза. – Приятно познакомиться, – сие было единственным, что Максудов сумел пробормотать. И поплелся обратно в свое убежище. Ведь был здесь явно третьим лишним. – Messére, perché l’hai detto? Воланд озадаченно взглянул на друга. На церковь сквозь пелену дождя. Потом туда, куда ушел молчаливый писатель. Его возлюбленный. Снова на друга. Не вальс в приличном доме. Пропасть. Они замерли на самом краю обрыва. Каждый – на своем. Но при этом он, именно он, неготовый к свободному падению, если бы вдруг сделал шаг вперед. И он прекрасно осознавал, кто вынуждал его так крепко держаться за твердую землю. Между ними была граница. Между ними – война и мир. Мастер понуро опустился в кресло. Эта тупая любовь в любом случае была случайной и невзаимной. Проще было б, конечно же, промолчать, а не быть простодушной Татьяной Лариной. И все же на чистый лист тетради решительно легла новая запись:

Воланд, мне не кажется.

Я тебя люблю!