VII. Товарищ Коровьев

Когда Максудов увидел товарища Коровьева, то первое, что подумал было: «Дурачок!». Его мнению убежденно вторил и внешний вид. Высокий блондин, узкоплечий, худой как палка, с маленькими усиками, броско одетый в клетчатый кургузый костюмчик; светлый лик украшал жокейский картузик и треснувшее пенсне. Фагот чересчур безудержно жестикулировал да тихим шепотом громко приказывал: – Больше эмоций, герр Мастер! Больше! В голове отчего-то легонечко всколыхнулась волна памяти. Однако зацепиться за смутный отголосок не вышло. Ибо Николай – мундир облегал безукоризненно – с кривой ухмылкой на устах в энный раз уставился прямо в объектив камеры: треклятую фотографию у них не выходило сделать уже битый час. – Nein! Nein! Nein! Глаза – зеркало души! А ваши вовсю истошно вопят: сидел за решеткой в темнице сырой! – бурно перефразировал строчки из стихотворения Пушкина Коровьев. Бегемот благодушно крутился возле фотографа. Ластился. Заискивал. У Максудова на виске пресильно заиграла голубая венка то ли от гнева, то ли от зависти. Но как Фагот взирал на него. Понимающе. С симпатией даже. – Ух-х, этаким орлиным взором сжечь заживо можно. Спокойно, Meister-r, вот только отменного пожара посреди гостиной нам еще не хватало. Голос же был глумливый, почти беспечный. Николай дух перевести не успел, а гроза уже гремела над Воландом. – Мессир, разве Гелла вас не предупреждала?! В сумраке комнаты – супротив него – ярким пятном аристократично выделялась фигура профессора. Не друга и не врага. А так… Всегда сдержанного, всегда безупречного. Горечь нахлынула вновь. Ему не стыдно, не жалко, не больно… Нет. Больно, весьма больно. – Предупреждала, – прозвучало невозмутимо. – И?.. – Коровьев воздел вверх руки, словно собрался молиться, потом резко одернул и заговорил опять: – Вперед!.. – Мой дорогой Мастер, я вас очень прошу, вспомнить о Маргарите. И о том, что совсем скоро все станет как было. Вы вернетесь в подвал на Арбате. Разные глаза. Любимые глаза. В них ничего – лишь холод и тяжесть. Невидимая колючая проволока, туго натянутая между ними. Отпутывающая и утягивающая их друг от друга все дальше. И все-таки… Что-то теплеет, что-то еще нежное в этих очах появилось, когда заглянул снова ему в лицо. В нем вспыхнул слабый лучик надежды. Марго. Маргарита Николаевна. И вправду, не бывает так, чтобы «стало как было». Много воды утекло с тех пор. Он наконец-то отпустил себя. Пусть даже она выберет его, – Маргарита перестала быть для него солнцем, луной и звездами. На самом деле он открыл для себя совершенно новую вселенную. Теодор Воланд. Тео. Вспышка. – Прекрасно! – растроганно выпалил фотограф. На темных длинных ресницах блеснули крупные слезы умиления. Максудов расслабился. – Ну все же, я посмею дать вам совет, герр Мастер… Николай мгновенно напрягся. – …В свободное время. На будущее. Заместо скучных книженций. Тренируйтесь-ка выглядеть не узником. Нельзя выглядеть напуганным, яко лань в свете фар автомобиля. Поработайте над своей осанкой. Побольше улыбайтесь людям. Вот как сейчас, например. Хорошенечко запомните: никаких пленных глаз. Если не будете скрывать свою боль, то тогда точно себя выдадите. Как и прежде, в тоне Фагота не было издевки. Только насмешливое терпение, будто бы капризному ребенку объяснял. Почему от этого Мастер еще сильнее рассердился. – Товарищ Коровьев, благодарю за урок этикета. Профессор, приятного вечера. Он поднялся с табурета и зашагал в кабинет. Походка сделалась твердой, спина гордой. Злость. Именно злость несла его неуловимым вихрем прочь. По крошечному окошку по-прежнему стучал дождь – шел уже целую неделю без остановки: то неприятная морось, то бешеный ливень, – и было непохоже, что вскоре вообще закончится. В дверь живо постучали. Затем невинным барашком вбежали вприпрыжку. – Hippo случайно не здесь? Не получается нигде отыскать. Жалею позвать с собой на ужин в пивную, – промолвил Фагот дружелюбно. Бегемот, черный, как сгусток зла, вальяжно лежал под столом у ног Максудова, лениво помахивая хвостом и таращась на него яркими зелеными глазами-блюдцами. У большинства котов мурлыканье звучало мягко, успокаивающе, эдакий антистресс; мурлыканье Бегемота вызывало мысли о коварных планах с целью гнусных деяний. Николай мог чем угодно, да и кем тоже, поклясться, что сей черта их с фотографом дюже роднила. Он немного обиделся на столь явную демонстрацию привязанности. Ведь животные крайне умные создания. Если они чувствовали, что человек нехороший, то не подходили близко или даже осмеливались напасть, – а Бегемот частенько скалил острые зубы, и готов был хлестко расцарапать ему лицо. – Нет, – сухо бросил Максудов. И тотчас последовало: – Мяу! – звонкое, предательское. Коровьев скрестил руки на груди, касаясь ладонями противоположных плеч, и воззрился умильно, не мигая, на Мастера. На тонкой, цыплячьей шее забавно болталась "Leica". – Вы злитесь?.. – Вам меня ни за что не понять. Вас там не было, – не сдержавшись, упрекнул он. Напротив, лихо покивали с восторженной улыбкой. – Почему-то в ваших словах мне слышится упрек? А как же: такого и врагу не пожелаешь?! Николай не сумел сообразить, что в этой ситуации вызвало такую необычную реакцию. Он заподозрил иронию и ощутил знакомое раздражение, однако ему удалось сохранить бесстрастное выражение лица. Коровьев встал в упор. – Кто я? А?! Максудов развел руками. – Я остарбайтер, – честно признались в ответ. – Что?! – спросил изумленный Николай. – На вольных хлебах. Благодаря давнему знакомству с мессиром. Счастливый случай подсобил, да протекция. Мы те, кто есть – не работает. Главное, кто ты в глазах немецкого общества. И по секрету рассказал, что профессор являлся единственным отпрыском, а влиятельную семью знали все в городе. Несмотря на эксцентричность поведения, постоянное отсутствие, мыслил тот исключительно здраво, за что окружающие прониклись искренним, глубоким уважением. И хотя выбор партнерши для брака, да приятеля был поразительным, но сограждане пришли к выводу, что молодой господин принял такое решение, как следует узнав и выяснив, что у сей людей нету никаких черных пятен, это положило конец всяким домыслам местных о прошлом незнакомцев. – Меллерн полон русских. Меня взяли на военное предприятие переводчиком. И даже увлечение мое любимое поощрили. Теперь вот иногда хожу упитанных киндеров вместе с фрау для мужей на фронт снимаю. Тебя. Я ж местность неплохо изучил, так что помогаю, чем могу. Тут-то громадная волна добралась-таки до берега, услужливо омыла пелену. Вальяжно прогуливающийся типчик быстренько достал из-за пазухи варежки да ловко перебросил через высокий колючий забор, пока охрана не видит. Внутри всегда обнаруживался кусок хлеба, сахара, либо головка чеснока, луковичка, а порой и шоколадная конфета. – Вы носили нам одежду с едой?.. Вас я однажды повстречал на оружейном заводе?.. – оторопело проронил он. – Да. Бедняжка Гелла все лето и осень распутывала старые свитера, пальчики исколола, мозольки натерла, а из получившейся пряжи мастерила то рукавицы, то шапку, то шарф, – поведал довольный Фагот. И Максудов осознал всю эту мишурность. Строгость повадок и предельную аккуратность: прическа волос к волоску, идеально гладкие щеки, вычищенная одежда, приятный запах одеколона: мускуса и кедра. Товарищ Коровьев, даже фамилии своей не чурался, был у всех на виду, и простой как две копейки. Однако под клоунской оболочкой содержимое таилось самое что ни есть неблагонадежное. Оставалось лишь славно подивиться, как до такого шута горохового за столько времени не добралось гестапо. Впрочем, ничего удивительно – Фагот, «благо, что не кларнет, ибо папенька мой в именах оригинал», был весь как на ладони. Перед захватившей Германию черно-коричневой чумой, был столь беззащитен, что те просто-напросто не обращали на него абсолютно никакого внимания. У одного в чуждой стране не могло быть друзей – ни партизан, ни коммунистов, ни цыган, ни евреев. – Теодор в силах помочь и вам?.. – глухо пробормотал он. – Конечно. Но у меня здесь еще дела. Поэтому я и говорю вам тренируйтесь, – весело хмыкнул фотограф. А после серьезным тоном добавил: – Хотя, в ваших темно-карих очах я вижу боль и совсем иного рода. Между вами с мессиром что-то произошло? – Нет! – ахнул Николай. – А вы бы хотели? – вмиг полюбопытствовали. Максудов хрупко улыбнулся, гадая, что ему сказать: правду, либо ложь. Решил быть откровенным: – Очень. В кабинете вдруг возник хозяин дома. – Все в порядке? – В полном, – беззаботно сообщил Коровьев. И невинным голоском предложил: – А давайте сделаем еще одну фотографию для наивной подписи на память. И уж тогда мы с Hippo пойдем помучаем кельнера. Бегемот радостно показался из всего укрытия. Воланд нахмурился, не скрывая своего неудовольствия. – Обойдемся без этого. – Будет вам. Встаньте рядышком с герром Мастером, – настоял Фагот. Профессор неохотно подчинился. Писатель последовал примеру Воланда. Фотограф украдкой хитровато подмигнул ему. И посмотрел в видоискатель, в котором к краешку губ мессира невесомо прижался Мастер, это выглядело так естественно, поэтому так красиво… Новая вспышка. Когда Максудов узнал товарища Коровьева получше, пришлось заключить, что, может быть, не так уж Фагот и глуп.