VIII. Азазелло

Однажды ночью Максудов встал у окна и самую малость отодвинул штору затемнения, так, чтобы его фигуру никак нельзя было разглядеть в темноте. Воланд не стал ему препятствовать, понимал всю тягу к свободе. К тому же, они исправно сохраняли осторожность – он доселе хорошо помнил довоенный агитационный плакат в классе гражданской обороны, в коем согласно тексту зажженную спичку было видно с восьмисот метров, а само окно аж с двадцати тысяч, – в квартире царил мрак, посему на пустынную улицу никакой свет не просачивался. Тогда, это случилось впервые… Затаив дыхание, Николай наблюдал, как на городской окраине в небеса взметнулись громадные языки пламени. Все началось с этаких крошечных “звездочек” – осветительных парашютных снарядов, которые Союз?.. англичане?.. американцы?.. сбрасывали сперва, дабы точнее указать пилотам самолетов заданную цель; потом послышался яростный гул взрывов и мир окрасился ядовито-оранжевым цветом, огненный шквал нес нестерпимый жар и едкий дым. В ту первую ночь Мастера раз-другой охватывал дикий ужас, и не удивительно. Профессор ласково просил не беспокоиться: сие превосходная работа товарища Коровьева! разве он не узнает район? И Максудов действительно узнавал. Там располагался оружейный завод. Теперича, когда Николай слышал привычный грохот взрывов и чувствовал, как дом сотрясали мощные волны от ударов, он оставался спокойно сидеть на диване в гостиной. Летчики, по-видимому, уже пристрелялись и бомбили промышленные зоны чуть ли не каждую ночь вслепую, по памяти. Воланд же, после длительных, неистовых споров-уговоров, уходил в бомбоубежище. Соседи не должны были заподозрить ничего необычного. И неизменно испытывал бесконечное торжество, и надежду, что конец войны становился все ближе и ближе – раз бомбы уже вовсю падают на немецкую землю. Но и большую печаль, ибо вопреки всему, это был родной город профессора, а он любил его. Поутру Воланд всегда возвращался со свежими булочками. И они размеренно проводили свой день вместе. Однако – не сегодня. Настенные часы с кукушкой пробили полдень. Бегемот безмятежно спал в кресле. «Что-то пошло не по плану. Теодор пострадал. Тео по…». Мастер старался не думать о плохом. Он пытался вообще ни о чем не думать. Поэтому отравился в кабинет за книгой. Чтение – это единственное, что могло сейчас помочь ему отвлечься. "Овод". "Великий Гэтсби". "Грозовой перевал" "Анна Каренина". "Красное и черное". Все на что Максудов наталкивался усталым взором было о любви. О несчастной любви. О любви, у которой не могло быть будущего. Не прекрасного. Не счастливого. Просто будущего. Словно так, он невольно нагадал себе судьбу. Но без участия n-ной страницы да n-ной строки сверху, либо снизу. А когда все ж таки с пустыми руками Николай вернулся в комнату, то в кресле обитал уже не вредный котяра, а он… Нет, не Воланд. Почти что незнакомец со знакомым Максудову бумажным пакетом из булочной снова выглядел идеально – в своем изысканном костюме излучал абсолютную уверенность. Мастер, наоборот, в одежде с чужого плеча, ощущал себя таким ничтожным. Никчемный писатель не пара уважаемому профессору. Пока он подходил в упор, тот слегка щурил глаза, чтобы, как Николаю показалось, в полной мере насладиться его унижением. – Теодор в порядке? – только сие по-настоящему интересовало Максудова. Ведь этот тип явно заявился сюда не просто так. И Николаю очень-преочень не хотелось бы услышать, что с профессором произошло что-либо дурное. Ему всей душой желалось, чтобы его возлюбленный был жив и здоров. Чтобы наконец-то был дарован покой. От него. От Мастера. На его чувства не ответили взаимностью. Его желание не осуществилось. Тео сказал ему о своем выборе. Он с этим согласился. Он с этим примирится. Когда-нибудь. – Да, – мужчина, казалось, смахнул напряженное выражение со своего лица, покачав головой, будто даже не рассудив о том, что это внезапное появление может вызвать у Мастера столь нескрываемую тревогу. У почти что незнакомца был довольно-таки приятный голос. – Кстати, меня зовут Азазелло, – и как-то виновато улыбнувшись, затем поднявшись с места, искренне протянул ему широченную ладонь для рукопожатия. И он тотчас осознал простую истину – Азазелло из тех редких людей, что не спрашивают у друга: что случилось? А сразу приходят с лопатой, дабы помочь спрятать труп. Азазелло явился сюда по просьбе Воланда. – Мастер, – вежливо представился Максудов, соблюдая правила этикет. – Я знаю, – улыбка сделалась еще шире. – Нам надо поговорить, – улыбка исчезла, лик мгновенно приобрел весьма серьезный вид. «Или нет!». Неужели он ошибся? – О чем? – трепетно. – О ком, – поправили с теплотой в тоне. Нехорошее предчувствие заставило окаменеть. Азазелло в холодном молчании направился в кухню. Через пару-тройку минут Николай, собрав всю свою волю в кулак, на негнущихся ногах последовал за ним. Пройдя вовнутрь, он увидел, что Азазелло по-хозяйски устроился по правую руку от главы за обеденным столом, устремленно уставившись в какую-то точку за стеклом. Время от времени накрапывал дождь. Капли быстро или медленно растекались по оконному стеклу, оставляли короткие или длинные следы, маленькие сливались с друг дружкой, становясь большими, – все это наполняло Максудова тихой радостью. Мастеру нравился дождь. Нравилось бежать домой под проливным дождем, сквозь гром и молнии, промокнуть до костей, продрогнуть, а потом согреться… Ему мечтательно представился Воланд. Его крепкие, нежные объятия. Прогнав недостижимое прочь, Николай с неохотой опустился на табурет в тени. Он не намеривался ничего говорить. Ему нечего было сказать этому субъекту. Перед ними, да и перед собой, Воланд безгрешен. Это Азазелло приспичило выяснять отношения. И тот заговорил. Крайне неожиданно. Максудов даже чутка вздрогнул. – Меллерн не родной город профессора. Вам известно, почему мессир сюда переехал? – мужчина перевел на него пытливый взгляд. Мастер не успел сформулировать никакого ответа, как Азазелло вполголоса, почти шепотом произнес: – Вслед за любимым человеком. В груди болезненно кольнуло. – А вам известно, почему мессир до сих пор не уезжает отсюда? «Из-за вас!» – прокричало его нутро. Максудов покривил губы в ироничной усмешке. Лучше никогда не задаваться вопросом «почему?». Вот главный секрет душевного спокойствия. Теперь ему сие было ведомо на «отлично». Жизнь не уставала преподавать ему важные уроки. Оттого промолчал. Только вот гробовая тишина заметно затянулась. Азазелло бессовестно таращился него, как будто изучая. Как будто в уме решал трудную задачку по математике: стоит ли Мастер того, чтобы быть с ним до конца жестоким, или с него уже вполне достаточно. – С каждой думой о вас мессир готов отпустить себя. Прошу вас, запаситесь терпением. Ибо жил с этим чувством слишком долго, – мужчина вновь сделал паузу, однако по интонации отчетливо ощущалось, продолжить желает со слова «но». Николаю исступленно захотелось взять того за грудки и буквально вытрясти продолжение фразы, дабы Азазелло перестал прерываться на эти дьявольские театральные приемчики. – Но мессир совершенно точно любит вас. Непонятно когда вошедший Бегемот сердито фыркнул. Провел недовольно лапой по круглой мордочке. – Будет тебе, – незлобно осадил Азазелло кота. Максудова, верно, окатили из ушата с лядиной водой. Как если бы кто-то дюже жаждал возвратить Мастера из глубокого обморока. Мысль о том, что Воланд любит его была настоль фантастической, как романы Жюля Верна. А факт того, что говорил об этом ему именно этот человек – вовсе не вязалось с реальностью. По всей видимости, и на этот раз, Азазелло не собирался слишком долго злоупотреблять гостеприимством. Просто-напросто встал и зашагал в сторону входной двери. Правда, на пороге кухни задержался. Беспечно бросил: – Да, Мастер, я не любимый мужчина, мессира. А после этого удалился восвояси, оставляя Николая сидеть за столом чуть ли не с открытом ртом. Потом растерянно он перевел свой взор туда, куда предположительно мог глядеть Азазелло. Возможно, там, отыщется подсказка на очередное «почему?». «Почему Воланд мне солгал?». Вдалеке виднелись лишь серые улицы, серые дома и красивая старинная церковь.