IX. Иешуа Га-Ноцри

Воланд был не на шутку встревожен. Тем, что произошло. Старый хрыч что-то заподозрил. Он живо представил барона Майгеля по ту сторону стены со граненным стаканом у уха. Борис Петрович сидел напротив него в бомбоубежище. Когда началось, сосед даже бровью не повел от страха, все болтал да болтал без умолку. Желал знать, почему герр Профессор не привел с собой в бункер своего гостя, ему-де прекрасно известно, что у него кто-то живет. Видите ли, не раз слышал их безупречную речь. На русском. «Это ученик! Ждет не дождется своего гауляйтерства на Колыме!», – сердито процедил он сквозь зубы, плошавши. Но вот ведь проныра. Тем, что могло произойти. Погода радовала разнообразием. На смену собачьему холоду пришло резкое потепление. И дожди, дожди, дожди. Все внезапно оттаяло и посвежело, словно омылось. С каждой неделей будет все больше тепла и зелени. Совсем скоро в садах зацветут пышным цветом кусты сирени. Сегодня утренний густой туман серой пеленой висел над городом, приглушал звуки да размывал краски. Но Воланд как-то странно отчетливо видел улицы, дома, церковь. Как будто опасные слова соседа мощно обострили его взор и чувства. Пройдя за нежно-изумрудную изгородь из хрупких листочков, усердно укрывавшую Божье место от городской суеты, паники, он тяжело поднялся по широким ступеням и остановился перед приоткрытой дверью. Дышать было трудно. Почти невозможно. Вдох полной грудью. В тимпане над створами красного дерева да черного железа притаилась маленькая фигурка Иисуса Христа из молочно-белого мрамора. Сын Господа протягивал ему руку помощи из-под едва обрамляющего складками тело длинного одеяния. Выдох. «Почему?.. Почему лишь сейчас?..». Воланд сглотнул с резью в пересохшем горле и переступил черту, где свет дня терялся во тьме храма. Кроме него в столь ранний час в церкви находились только молодая фройляйн и пожилая фрау на первых рядах вблизи алтаря. На их склоненных в молитве головах были накинуты белая кружевная да черная кружевная вуали, придавая им вид поникших лилий. Мольба у всех была одна. Отчаянная. «Господи спаси!». Тогда он безмолвно опустился на заднюю и приготовился ждать, пристроив трость да вытянув вперед больную ногу. Стало немножко полегче. Доктор Стравинский на энном приеме в очередной раз настаивал на операции. И каждый раз охватывал испуг: что еще хуже сделают, а так на месте, и ладно. «Болит же сильно?». «Пускай болит…». Зато точно живой. Его наверняка уже заприметили. Посему Воланд достал Библию из углубления в спинке скамьи перед ним и перелистнул несколько пожелтевших от времени страниц, глубоко сожалея о том, что не может закурить в доме Господнем. Или сделать глоток спирта из плоской серебряной фляжки. Он поймал себя на мысли, что ему хочется успокоить себя подобными незатейливыми удовольствиями. Но сходу одернул себя за постыдные желания. Как и все хорошие мальчики, ходившие в воскресную школу, маленький Фёдор с трепетом внимал Его догматы. Чувство сопричастности к чему-то светлому было столь велико… Но когда Он никогда не отвечает на твои отчаянные молитвы… Когда окончательно и бесповоротно осознаешь, что при рождении Он сделал выбор за тебя, ставя вне своей благодати, вне закона, вне морали, вне общества. Отправляя в путь от рая по ступеням вниз. Обрекая на вечную борьбу, и даже посмертие не обещало даровать покоя, а лишь только ад. – Отце! Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим… Воланд не помнил, когда он в последний раз молился. Не уверен был даже, что вспомнит верно нужные слова. Ему казалось лицемерием просить Господа спасти, когда многие другие заслуживают этого куда больше – те, у кого оставались родители, жены, дети, семьи, настоящая семья. Пусть они молятся. Они отчаянно ждали дома. Но и Мастера ждали. Его Мастера ждала его Маргарита. – …Я работаю по субботам. Я не почитаю мать свою. Я убиваю. Я краду. Я лгу… Вытащив конверт из внутреннего кармана твидового пиджака, Воланд аккуратно вложил тот в Священное Писание и бережно закрыл, но пока не смел отвести взгляд от ее черной обложки с тисненным золотом крестом. Он старался говорить полушепотом, так, чтобы до остальных долетало только неразборчивое гудение его изломанных фраз. – …И я люблю мужчину. Я люблю Мастера. И я прошу. Господи спаси… Спаси Мастера… – голос дрогнул. – Amen, – благоговейно завершили за него. Воланд растерянно дернулся, не узнав поначалу знакомый тон. Настолько чуждым тот теперь звучал для него. Он медленно поднял голову. – Здравствуй, Воланд. И слабо улыбнулся. – Здравствуй, Иешуа Га-Ноцри. – Ты выглядишь иначе, чем прежде, – отметили тотчас. – И как же? – спросил он. Даже несмотря на свою черную сутану с римским воротником Иешуа был сногсшибательно красив. Увидев однажды Га-Ноцри у церкви Святого Николая в окрестностях Александерплац, оживленного, сияющего, бесстрашного, в отличие от других, не зашоренного идеологией, а исполненного полемического задора, Воланд безнадежно пропал. И подумал, что влюблен по собственному желанию. В течение нескольких последующих месяцев те минуты, которые он проводил наедине с Иешуа, опьяняли его все сильнее и сильнее. Сидя в университете, Воланд часами выдумывал удобные предлоги, чтобы оправиться в храм – в надежде увидеть Га-Ноцри. С того самого дня до этого самого дня он слепо следовал за ним. Теперь же ему было страшно за него. Боялся, что за свой острый язык повторит судьбу Бонхёффера. Теперь же ему было совестно за себя. В прошлом, поведя себя недостойно и низко, запачкался грязью: «Ты не боишься, что будешь гореть в аду за свои грешки со мной, святой отец?». Доселе в его голове звучало доброе, непоколебимое: «Не боюсь. И за свои деяния я перед Господом отвечу, будь уверен. На все Его воля». А ведь возлюбленные не должны быть такими эгоистичными и бессердечными, как он. Та грязь навечно вошла в его жизнь. Иешуа в его жизни больше не было, а грязь осталась. – Ты выглядишь счастливым. По-настоящему счастливым. Я так понимаю: произошло что-то хорошее, – молвили шепотом и деликатно устроились рядышком. Со стороны они не могли вызвать какого-либо подозрения – обычный священник и обычный прихожанин. – Да, – сказал Воланд и протянул Библию. – Мне нужна ваша с Пилатом помощь. Здесь моя солдатская книжка и фотография Мастера. Я очень вас прошу, подлог не должен быть обнаружен. – А ты?.. – донеслось обеспокоенное. Он улыбнулся чуточку шире. О нем по-прежнему волновались, это было весьма приятно. Все ж таки и Иешуа для него один из самых дорогих людей на земле. Был, есть и будет. Сие никогда не изменится. Воланд по-прежнему любит Га-Ноцри, просто… – Что-нибудь придумаю, – отмахнулся напускно. – Если ты останешься без нее, то тут же официально станешь дезертиром. Эти добрые люди способны на любые подлости, – вслух озвучил предупреждение Иешуа. – Но именно этого я хочу, – уверенно подтвердил он свой выбор. – Знаешь, мне было легко и просто принять правильное решение. Хотя раньше я никогда и ничего ни у кого не просил. – Знаю, – кивнул Га-Ноцри. – Но нет. От удивления Воланд лихо опустил руки, и книга с громким ударом упала на пол из терракотового кирпича. Иешуа стремительно подобрал Библию, ловко извлек конверт, затем солдатскую книжку и торопливо сунул ту бывшему любовнику за пазуху. Поколебавшись, произнес: – Я пришлю к тебе Левия Матвея через две недели. Твой Мастер будет спасен. – Спасибо, – искренне поблагодарил Воланд. – За что? – За все. За это. За то, что ушел ни к кому-то. За то, что ушел именно от меня. За то, что был милосерден, а не жесток. И дышать стало легче. Ночью спросонок. Вскрик – тяжелое мутное оттуда, из далекого прошлого. Грехи не отпускали. Писатель мгновенно оказался у постели профессора. Осторожно потряс за плечо, заставил вынырнуть из кошмара. – Шшшш, bleib ruhig. Voland, ich bin’s. Тише, Воланд, это я. Alles ist gut. Все хорошо. Маленькому Коле в детстве тоже частенько снились страшные сны. И тогда мама, ласково обняв надежными руками хрупкое тельце сына, принималась легонько убаюкивать да негромко напевать колыбельную, обещая прогнать все плохое, и то, что никуда от него не уйдет. Максудов невольно проделал также: – На улице дождик…

С ведра поливает,

Ой, люшеньки-люли,

Брат сестру качает.

Ты расти сестрица,

Расти поскорее,

На долгие годы,

Да на бабью долю.

– Не надо. Прошу, не продолжайте петь. И так, очень много грусти и боли, – глухо попросил Воланд. А затем, слегка подвинувшись на кровати, добавил: – Лучше ложитесь рядом со мной. Мне кажется, я тоже… Николай застыл. Это жестоко. Слишком жестоко тешить пустою надеждою. Поэтому сводя все к шутке, скверной шутке, горько пробормотал: – Я тоже много чего «не». – Я тоже… Я тебя люблю. Но… Максудов хмурился на него, чувствуя, как в груди все ухнуло куда-то вниз. Писателю не нравилось это «но». – Сейчас ничего не понятно, и нет никакой гарантии, что когда-нибудь будет, – Воланд, наконец, посмотрел прямо на него. – Мой дорогой Мастер. Если мы сейчас привяжемся друг к другу – нам в итоге обоим будет больно. Николай скользнул под одеяло. Разные глаза профессора внимательно следили за ним, и писатель видел в них силу, ранимость, зов, страх, когда Мастер прилег ближе, теснее, положил ладонь Воланду на широкую грудь и почувствовал ритмичные удары его маленького сердца – тук-тук, тук-тук, тук-тук – сердца, которое когда-нибудь остановится, как и все сердца. Понял, что до тех самых пор он будет принадлежать ему. Только ему одному. – Пусть будет больно.