XV. Надежда

Двое мужчин шли по главной улице в сторону железнодорожного вокзала. Возможно, тот, что был в классическом черном костюме-тройке да с тростью в руке провожал своего верного друга обратно на фронт. Мундир и вещевой мешок на острых сутулых плечах говорили все за него. Если кто-то действительно поинтересуется, или все же подвергнутся проверке со стороны военного патруля, они так и ответят. С собой у них имелись все необходимые документы. Но никто не спрашивал. Да и зачем. Мужчины выглядели совершенно обыденно посреди редких в ранний час прохожих. Идут себе рядом. Молчат, – а то вдруг кто-нибудь их подслушивает. На подходе ко входу в здание оба оторопело замерли. Губы Воланда растянулись в довольной ухмылке. Профессор вовсю старался унять заливистый громкий смех. И как только сдержался? Удивительно! Темная ночь предназначена не лишь для сладостного удовольствия, но и для великих свершений. И как он сам до сего не догадался? Разрушение оборонных предприятий – это хорошо. Это очень хорошо. Но то, что написано на стенах вокзала, из которого ежедневно отбывали солдаты, просто кричало. Нет, вопило! Надеждою. Что не все отводят глаза. Простота слов «Свобода!», «Долой фюрера!» и «… – массовый убийца!» цепко завораживала невольный взор своей изысканной красотой. Воланд таращился на дело рук товарища Коровьева и прекрасно слышал стенания дворничих, усердно оттирающих надписи жесткими щетками, – белый цвет местами и вправду уже поистерся. «В следующий раз им лучше бы найти смоляную краску, более яркую и броскую, ее сводить придется столько, сколько душе неугодно», – думал он. – Тео, – ласково позвал Мастер. Этим своим пристальным вниманием к лозунгам сопротивления они безотчетно привлекали внимание уже к себе. Воланд тотчас с ним согласился. Двое мужчин вновь зашагали в сторону вокзала. В абсолютной тишине. И лишь находясь у самого поезда Воланд неожиданно сказал вкрадчивым бархатистым голосом: – Месяц счастья – это так много. Это очень много, Мастер. Нам повезло. Я люблю тебя. В шуме и гамме толпы профессор крепко схватил писателя за руку, что-то вложил в ладонь, закрыл его кулак и резко толкнул в вагон. Сие были последние слова, которые Мастер от него услышал. Спустя безжалостную минуту полный состав мчал Мастера на восток. Солдаты, что сидели рядом с ним, дремали. Как-никак еще утро раннее, и надобно урвать исчезающие мгновения покоя перед чередой боев. В купе было сумрачно из-за серого неба – холодного, беспросветного, без намека на солнце. Впереди был еще один долгий день. Долгие недели. Месяцы. А может быть, и годы. Целые годы в разлуке. Вдалеке друг от друга. На грани жизни и смерти. Николай глубоко вздохнул и решился взглянуть. Максудов развернул зажатый в кулаке комочек. Поднес руку к лицу. С мятого бумажного листа, едва-едва различимого в тусклом свете нового дня, на него смотрели знакомые аккуратные строчки на его родном языке:

Нет без тебя мне жизни на земле.

Утрачу слух – я все равно услышу,

Очей лишусь – еще ясней увижу.

Без ног я догоню тебя во мгле.

Отрежь язык – я поклянусь губами.

Сломай мне руки – сердцем обниму.

Разбей мне сердце – мозг мой будет биться

Навстречу милосердью твоему.

А если вдруг меня охватит пламя

И я в огне любви твоей сгорю –

Тебя в потоке крови растворю.

И Николай сквозь время отчетливо вспомнил. Вспомнил, как спешно ступал по коридору Союза писателей мимо актового зала. Вспомнил приметный плакат на дверях: "Теодор Воланд. Стихи Райнера Мария Рильке. Сегодня. В 18:00". Вкрадчивый бархатистый голос, что читал. Голос, что проникал прямо в сердце, душу, мысли. Захотелось зайти и остаться с ним навсегда. Но тут раздалось звонкое и ясное: «Мастер!». Его звала Маргарита. Его любовь. А что-то странное и непонятное было лихо отринуто им прочь. Он спешил к ней на свидание, в ихнее редкое мгновение счастья. А если бы тогда… Но история не терпела сослагательного наклонения. Вот и все. Точка. По щекам Мастера потекли крупные горькие слезы. А поезд мчался все дальше и дальше. За рабочим столом в его кабинете более привычно не сидел Мастер, там вальяжно, по-хозяйски, восседал Борис Петрович Майгель. Собственной персоной. По одну сторону руки барона лежал Люгер, по другую – рукопись Мастера. Любимый оставил ее ему на сохранение, ибо брать ту с собой, было рискованно и опасно. Смерти подобно. Воланд ошалело застыл в дверях. – Думали, что ваше маленькое представление в клубе меня обманет? Что ж, вы глубоко ошибались, – первым взяв слово, осклабился Майгель. – Это уже не имеет никакого значения, – спокойно произнес он. – Все кончено. Конец, Майгель. – О! Правда? – довольства на лице барона стало еще больше. – Скоро здесь будут очень важные люди оттуда. Один телефонный звонок, и я поведаю им о вашем дорогом сердцу любовничке, профессор. – Вы поднимете на уши всю полицию. Все Гестапо. За-ради одного беглого военнопленного. Я посадил его в поезд, барон. Он уехал. Он более не опасен. Он вообще был не опасен. Всего лишь человек. Одна из многих жертв, – негодовал Воланд, тем самым выдавая себя. Свое дикое волнение. Губы Бориса Петровича ехидно искривили рот. – Не за-ради одного. За-ради целой шайки. А поезд на ближайшей станции остановят и тщательно обыщут. Никлаус Мейстер. На сие имечко вы сделали ему документы. А потом снова лагерь. И смерть. Это раз. Холенные руки небрежно раскрыли тетрадь. Затем барон продолжил торжественно вещать: – Два – это то, что вы и сами будете сегодня арестованы. И принялся зачитывать: – «Забудьте, я сам, – провожая взглядом удаляющую спину, хозяин добродушно пожелал: – Приятных сновидений мой дорогой Мастер. Все будет хорошо». Негоже было укрывать у себя государственного преступника. Хотя, о чем это я говорю. Страницы зашуршали вновь. – Три. Ваша девка. Она же так старательно перешивала мундир. «Теперь у меня есть. кенкарта. Здесь я для всех Галла, невеста всеми уважаемого и почитаемого в этом городе профессора». Воланд молчал. Злость заставила сжать руки в кулаки. Майгель в радостном возбуждении выпрямил спину. – И наконец-то четыре. Ваш придурковатый дружок. С фотоаппаратом. «Прекрасно! – растроганно выпалил фотограф. На темных длинных ресницах блеснули крупные слезы умиления». Воланд по-прежнему сохранял тишину. – А документы? Кто состряпал липовые бумаги? Случайно ли, не пекарь из вашей свиты, а, профессор? Про себя он вздохнул с колоссальным облегчением Иешуа и Пилат были в безопасности. Про них у старого хрыча ничего не получилось вынюхать. Вслух же ответил: – Зачем, Майгель? Зачем?! Сталинград устоял. Война ими была проиграна еще в самый первый день. Подумайте лучше о себе. Спасайтесь, пока не поздно. Борис Петрович победоносно усмехнулся: – А затем. Что я был одним из тех, кто стоял у истоков красной революции. Правого дела вождя. Партии. Но меня истинного соратника предали. Продали. И если я хоть чем-то смог поспособствовать славному Рейху. Это же замечательно. Впрочем, благодарю за беспокойство. Но я спася тогда. Спасусь и сейчас. Пара-тройка листов из сей занимательной тетрадочки для русских братьев. Или же для inselaffe. Лягушатников во главе с де Голлем. – Не смейте! Воланд было рванул с места. Барон не имел никаких прав даже пальцем трогать тетрадь. Однако сходу был остановлен. Дуло пистолета в упор уставилось на него. – Вы действительно готовы умереть из-за него. Понимаю-понимаю, любовь, – в тоне голоса скользило то ли восхищение, то ли пренебрежение. Воланд кивнул коротко, уверенно. – Все бояться смерти. И я не исключение. Когда-то давным-давно боялся и я. Сильно, – он говорил тихо, но твердо. – Сейчас от меня прежнего не осталось ничего. Профессор подходил все ближе. – Нет страха. Шаг. Мерный. – Нет сомнений. Еще шаг. Ровный. – Я не боюсь. А значит, я готов. Есть надежда, что у моей единственной любви будет светлое будущее. Барон испуганно вскрикнул: – Стойте! Шаг. Палец дрожа нажал на курок. Выстрел громом сотряс воздух.