Часть 4. ВИА «Поющие сердца» – Вот какая беда

осень 1979

Восьмой класс погрузил Тамару Морозову в непрекращающиеся переживания: наступали иногда такие моменты, когда хотелось всё бросить и уехать обратно в родное село. А всё из-за второгодника Туркина. Этому не было никаких объяснений. Он просто доставал Тамару по любому поводу: бросал в неё комочки из бумаги, постоянно норовил схватить за косу и дернуть, развязывая тугую ленту; ставил обидные, а иногда и больные подножки. Самое ужасное, что никто из учителей не воспринимал его покушения на её спокойствие всерьёз. Или не хотели связываться, потому что хулиган за словом в карман не лез? Практически любая прогулка по школьным коридорам превращалась для Томы в ходьбу по минному полю даже не из-за того, что противный пацан постоянно караулил, а из-за вязкого неприятного ожидания встречи, заставляющего все внутренности сжиматься. Её раздражало, что его наглый взгляд карих глаз заставлял краснеть. Её собственные щёки предавали, до чего же глупо. А уж если у этого хулигана открывался рот… – Эй, Морозова, хорош в книжки пялиться, айда гулять! – подлетал он незаметно со спины, больно дергая волосы вниз или пытаясь задрать форму. – Отстань, Туркин! – с негодованием восклицала девушка, вырывая косу или подол из цепких рук. Иногда удавалось отвесить ответный удар учебником или ранцем. И она упрямо продолжала идти вперёд: в библиотеку, на хор, в другой кабинет, в столовую, домой к тёте, в Дом пионеров на кружок кройки и шитья. У неё всегда были какие-то занятия, которые не давали возможности хоть на секунду остановиться и подумать о своей городской жизни. Только время перед сном, когда рой в голове долго не утихал. Постепенно девочка поняла, что её мучит самая настоящая бессонница. Так она и лежала с открытыми глазами, уткнувшись в ковёр на стене, пока Ира сладко сопела. Это пугало Тому и изматывало, но рассказать никому восьмиклассница не решалась. Считала, что не имеет права жаловаться, когда ей предоставлены такие возможности. Вспоминала истории про пионеров, которые совершали подвиги во время войны. Вот кому было тяжело, а у неё так, временные проблемы. Туркин Костя и сам пока ещё продолжал посещать дополнительные занятия: ходил на бокс в ДЮСШ и изредка забегал к Клавдии Прохоровне на кружок юных математиков. Но всё чаще склонялся к тому, чтобы пропустить эти часы ради очередной пробежки по территории другой конторы или сборов со своими. Да и за мелким Валеркой надо было поглядывать, следить, чтобы поел и всё такое. Натаскивал его по математике, а вот с чтением отправлял к маме. Впрочем, у мамы время находилось редко. Вечерами она пропадала или у подруг, или у любовников. Костя знал наверняка, потому что сам видел как-то и постоянно слышал тихие телефонные разговоры, срывающиеся на глупенькое мамкино хихиканье. Его бесило, что отец ничего не делает, а ведь мог бы пойти и набить морду, например. Мог бы пасти мать, встречать с работы, водить куда-то. А тот копошился в гараже или играл в карты с соседями, такими же простыми и жалкими мужиками, которых тащат женщины. Так они и жили: каждый сам по себе. Бокс и конторские дела помогали спускать пар и домой приходить уже поспокойнее. Дома ждал обычно Валерка, с которым они по вечерам рисовали машинки или собирали фигурки, если все уроки были сделаны. Валерка пока был у старших группировщиков на побегушках и в силу маленького возраста часто освобождался раньше него самого. Вот эти их братские посиделки тоже были своего рода куском твёрдой земли под ногами. Может быть, поэтому так и запала в душу эта правильная Морозова. От неё было такое впечатление… что с ней обязательно будет спокойно и тихо. Что она всё делает по справедливости – по понятиям как будто. По другим, но это уже детали. Она не шляется, как уже многие из их параллели: ни просто по улицам, ни с каким-нибудь пацаном. За этим Костя следил особенно пристально, присматриваясь к девчонке. Она точно не будет такой, как его мать. Всё ещё подросток, он почему-то вполне легко представлял себе их с Томкой семейную жизнь. И был твёрдо уверен, что ему не только не придётся набивать кому-то морду, потому что она пошла налево, но и вообще задумываться о самой такой возможности. И он хотел её. Хотел себе. Отсутствие малейшего намёка на пошлость и развязность делало её только желаннее. И не только в его глазах, это он тоже знал.

***

Всё усугубилось для Томы, когда учительница русского и литературы, Дариса Фанисовна, подозвала свою любимицу к себе и быстрым говорком прощебетала: – Тааак, Тамарочка моя Морозова, тебе задание как пионерке. Надо тут подтянуть кое-кого. По чтению там, по орфографии… Диктантики пописать, стихи подучить. Надо помочь человеку. У Томы практически все дни были расписаны, но ей было приятно такое доверие, и отказать хорошей учительнице она не посмела: – Если нужно, то помогу, конечно, Дариса Фанисовна. – Ну и славно! Тааак, Туркин! Бегом давай сюда. С лица Тамары схлынула вся краска. Только не это! Она попыталась сдавленно возразить: – Дариса Фанисовна… Но Костя Туркин был уже тут как тут. – На месте, ДарисФаниссна, – шутливо отрапортовал Костя, сложив руки за спиной. Учительница приспустила очки ближе к кончику носа и дальнозорко всмотрелась во второгодника. – Значится, так, Туркин иптәш: к следующей неделе чтобы сочинительные союзы мне все знал и умел сложносочинённое предложение найти. И доказать! И Державина наизусть. «Властителям и судиям» или «Памятник», как решите. Тамарочка, фронт работ ясен? – Да, – потупила глаза восьмиклассница, у которой уже предательски начала дрожать губа. – Ну и хорошо! В понедельник жду с повинной, так сказать. Разговор был окончен, и Тома, резко развернувшись, пошла к своей третьей парте, надеясь, что её чувства не очень-то заметны остальным. Она впервые так сильно разозлилась на учителя, совершенно не понимая, за что ей такое наказание. Девочка открыла тетрадь и начала повторять материал к уроку, пытаясь успокоиться. Руки над тонкой бумагой мелко дрожали. Но этот был уже тут как тут. – Ну что, Морозова, во сколько сегодня встречаемся? И где? – Сразу после уроков в библиотеке, – процедила она сквозь зубы. – У меня бокс вообще-то. – Так и иди на свой бокс. И учись сам. Она была в таком раздрае, что не побоялась быть резкой с хулиганом. Почуяв, что всё может сорваться, он предложил компромисс: – Давай я тебя встречу часов в семь, где будешь. И у меня посидим. Она подняла на него выразительные голубо-синие глаза с тёмной обводкой по краям и ледяным тихим голосом проговорила так, чтобы было слышно только ему: – Нигде меня встречать не надо. И никуда я с тобой не пойду. Если не можешь сегодня – значит, меняй свои планы на завтра и оставайся после уроков. Он азартно хмыкнул и наклонился к ней, заставив отпрянуть: – Ты борзая какая, Морозова. Даже Фанисовны не боишься? – он мотнул головой в сторону учительницы, которая проверяла очередную стопку тетрадей и не замечала в разворачивающейся драмы. – Гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прошлое с тоской… – задумчиво протянула Тамара, глядя сквозь своего подопечного. – Ну ты и загнула. – Это Михаил Юрьевич Лермонтов загнул, – фыркнула она. – А не я. – А дальше там что? – Книжку возьми в библиотеке, узнаешь. Он закатил глаза. – Завтра тогда, после уроков.

***

…Спустя час казалось, что голова уже кипит. Он ни хрена не понимал, когда и в какой ситуации ему могут пригодиться эти беспонтовые сложносочинённые предложения с их союзами. В какой-то момент он так и сказал Морозовой, на что получил в ответ язвительное выражение лица и упоминание о том, что дальше будут сложноподчинённые, а там всё куда сложнее. Иногда она забывала, что он вообще-то уже учился в восьмом классе. – В понедельник ещё перед уроками давай повторим. Или завтра. Щас давай Державина читать. Эта муть уже больше не лезет. Она без лишних комментариев и промедлений пододвинула томик стихотворений и вопросительно подняла брови. – Ты уже выбрал, что хочешь? – Да. В кино с тобой пойти. – Я про стихотворения. От парня не укрылось, что она начала краснеть, хотя пыталась казаться невозмутимой. От этого его щербатая улыбка стала ещё шире. – А есть разница? – Конечно, что тебе по духу ближе, то и надо брать. Так учить легче. – Прочитай мне оба. Пожалуйста, – добавил он тише. На его обычное поведение это «пожалуйста» не вписывалось. Наверное, это всё потому, что кроме библиотекарши и нескольких учеников началки тут больше никого нет. Никаких зрителей. Она пожала плечами и начала. В её поведении не было никакого жеманства, никакой показухи, никаких искусственных интонаций. В её исполнении ему вдруг стали понятны мысли поэта. Дослушав до конца, Костя выдал: – Ну первое, получается, про партийников и продажных ментов как будто. Если на наше время прикинуть. А «Памятник» он у Пушкина слизал что ли? – Державин умер в 1816, когда Пушкину было 17 лет, так что нет. Просто они оба переосмыслили оду Горация. А откуда ты про «Памятник» Пушкина знаешь? – С того года помню, – как бы смутился Костя. – Понятно. – Ты, наверное, думала, что я тупой совсем? – Ничего я не думала. Выбрал? Думала-думала, отметил про себя Костя. И была приятно удивлена, скорее всего. На то расчёт и был. Кажется, его тактика начинала приносить свои плоды. – Давай «Властителям и судиям». – Оно длиннее, – недоверчиво поджала губы Тома, одёргивая рукава формы. – И ты опять думаешь, что я слишком тупой, – кивнул он головой, как бы подтверждая свои мысли. – Морозова, ты разбиваешь мне сердце. Она затихла и сложила ладони на страницах. Внутри неё боролась всегдашняя честность и злость по отношению к хулигану. – Нет, я не считаю тебя глупым, хотя хотелось бы. Ладно, давай учить по одному четверостишию. Он принял книгу из её рук, случайно коснувшись прохладных пальцев и принялся читать вполголоса. По телу разливалось приятное тепло. Лёд тронулся.