Часть 5. ВИА "Весёлые ребята" – Никогда не поверю

декабрь 1979

Учительница быстро смекнула, что с помощью Морозовой появился вполне реальный шанс не оставлять Туркина ещё на один год, поэтому она подключила смышлёную девочку к работе с ним по полной. Подтягивание отстающих было обыкновенным делом в школах по всему Союзу. В каждом классе кого-нибудь нужно было натаскивать по самым разным предметам. Тамаре теперь приходилось заниматься с Туркиным перед каждым зачётом, сочинением и самостоятельной работой. А значит – еженедельно. Сначала девочка постоянно была настороже и чувствовала себя скованно, старалась контролировать каждое своё слово, чтобы не спровоцировать хулигана на очередную колкость или грубость. Но вскоре оказалось, что на их занятиях такой опасности нет. Если он как-то и подначивал, то не было такого ощущения, что нужно защищаться. Это было по-дружески, хотя назвать его своим другом она не хотела и не могла. К своему удивлению, Тома вскоре поняла, что с Костей есть о чём поговорить. Иногда они могли обсудить что-то из новых кинолент или песен. Не обходилось без того, чтобы он не позвал её на какой-нибудь вечерний сеанс. Тамара всегда вежливо отказывала, ссылаясь на свою занятость. А ещё – вот дела – он помогал ей с алгеброй, которая требовала невероятных усилий и давалась девочке со скрипом. Это была одна из самых сложно дававшихся ей пятёрок. Через пару месяцев можно даже было сказать, что ей нравилась его компания. Но всё это зыбкое ощущение безопасности и удовольствия от общения сходило на нет, как только на горизонте маячил кто-то из одногодок или старших его шайки. А происходило это очень часто и непредсказуемо: буквально в один миг он отодвигался от неё, или начинал, понтуясь, качаться на стуле, или громко кидал какую-то непристойность. Тома сразу замыкалась в себе. Она не понимала такого двойственного отношения. В одну секунду парень, каждый раз после занятий предлагавший проводить её до дома, превращался в наглого пацана, ведущего себя как хамло. И она слышала, как об их занятиях говорят эти самые конторщики, и что Костя никогда их не одёргивает, а только расплывается в ухмылке. Она сама тут же менялась, превращаясь в ощетинившегося ёжика; в такие моменты её руки непроизвольно сжимались в кулаки, в груди поднималось желание отматерить Туркина и двинуть ему по челюсти. Вместо этого она скоропалительно заканчивала их занятие и уходила по своим делам, пряча сильные чувства глубоко внутрь. Она знала, что однокласснику к ударам не привыкать: то и дело ходил разукрашенный. Делили асфальт. Или улицы. Так он говорил. И предупреждал иногда, чтобы она чуть поменяла свой маршрут до дома. А на следующий день Тома непременно узнавала, что на привычном пути кого-то отлупили, вываляли в грязи или оплевали. Именно поэтому она никогда не доводила своё желание ударить его до конца. В какой-то странной манере, но он всё же защищал её. Кроме Иры поделиться было не с кем. Новые подружки пока ещё не внушали доверия, а доставлять матери беспокойство не хотелось. Ира была категорична: вестись на его уловки не стоит. Он же бандит. Ты вот знаешь, что на той неделе… И тут начиналась страстная Иркина проповедь по поводу контор и их войн. Через рассказы Иры Тома была знакома, кажется, со всеми близлежащими районами города и действующими лицами. Это всё напоминало ей крестовые походы, только вот цель их была ничтожной. Что значит «делить асфальт»? Кому вообще это нужно? Как может людям в таком чудесном городе не хватать места настолько, что приходится окрашивать кровью подворотни и спортивные коробки? Нет, конечно, она понимала, что ведётся борьба за власть. Но у неё всё равно не укладывалось такое в голове. Жестокость пугала. В середине декабря на очередном их дополнительном часе после уроков Костя был каким-то особенно одухотворённым. Самой Тамаре сейчас было особенно тяжело, ведь на праздники родители за ней приехать не смогут, а ехать одной было страшновато, особенно зимой. Получалось так, что Новый год придётся встречать без мамы и папы. Часть его слов она сегодня пропускала мимо ушей, поэтому удивилась, когда в самом конце он почесал затылок и выдал: – Ты хоть слушаешь? У меня день рождения завтра вообще-то. – Поздравляю, – только и отозвалась Тома. А что ещё было сказать? – Приходи в гости. Мамка торт испечёт. – Не могу, извини, – типичный её ответ. – Я думал, мы друзья. Она очень удивилась, но прикусила язык, чтобы не ответить грубо на такое смелое заявление. Уж никак она не думала, что он выдаст ей что-то подобное. Но карий настойчивый взгляд недвусмысленно давал понять, что он считает по этому поводу. Её тихий протест злил Кащея, который поверил в то, что всё уже на мази. А она молчала и молчала. – Ну подарок хоть сделаешь? – Какой? Он бы с удовольствием произнёс вслух то, что было в мыслях еще с прошлого учебного года, и посмотрел бы на её реакцию. Но давать Тамаре шанс отдалиться не входило в его планы. – Ты мне тогда стихотворением Лермонтова ответила, помнишь? Когда я спросил, не боишься ли русички. – Помню, да. Уже это было приятно. – Перепиши мне его от руки и попшикай своими духами. – Ладно, – пожала она плечами настолько невозмутимо, насколько это было возможно. Почему-то от мысли, что он часто сидит с ней так близко, что чувствует запах её простенького «Лесного ландыша», начинали трястись поджилки. «Я думал, мы друзья». На следующий день он был великолепен как никогда. Пришёл в чистой наутюженной форме и принимал поздравления от друзей и младших, для которых был недостижимым божеством. Шестнадцать лет – это уже серьёзно. Тамара намеренно долго копалась в ранце после последнего урока, дожидаясь, когда все разойдутся. Наконец уже и дежурные домыли доску и подняли стулья и вышли из кабинета. Она воровато огляделась и подошла к нему, протягивая аккуратный конверт. – С днём рождения тебя. Он взял обещанный подарок в руки, повертел, а потом понюхал. Отметил, что духов она не пожалела. – Ну спасибо, Тома. Она вздрогнула. Он впервые назвал её по имени и, кажется, ласково?.. По спине пробежал холодок, путающийся с приятной дрожью. – Не передумала? Приглашение в силе. – Нет, Костя, не передумала, – голос чуть сел. – Не могу. У Туркина потемнели глаза, он запустил руку в кудри. – Даже с таким со мной не пойдёшь, да? С приличным и хорошо одетым. – Причём здесь это? – настороженно она сделала шаг назад. – Да притом. Гордая больно. Любая бы из параллели пошла бы со мной, – раздражённо бросил он, расстёгивая верхнюю пуговицу на воротнике, из-за которой рубашка начинала впиваться в горло. Она поджала губы в своей холодной манере и, развернувшись, пошла на выход из класса, бросив: – Вот и зови любую. Кого не обсуждаешь со своими… друзьями. Может, найдётся дура. А я тебе не... Он в два счёта нагнал её и развернул к себе, больновато вцепившись пальцами в мягкое предплечье. Впервые притронулся к ней специально, осознанно. Тома опешила, но практически сразу же попыталась освободиться, разжать его железную хватку. Молчаливый неравный поединок продолжался с минуту. Вырваться было невозможно, хотя теперь он держал уже не больно, а просто крепко. Она продолжала попытки разжать его пальцы своими, не представляя, какое удовольствие доставляет парню, пока не произнесла сдавленно и обречённо: – Пусти. Он хищно улыбнулся, притягивая напуганную девчонку ближе, на расстояние ладони от себя. – Щас пущу. И пойду позову любую. И завтра послушай внимательно, Морозова, что она будет щебетать на переменах. И как на меня глядеть будет. И ей неважно будет, что я там говорю с пацанами. Потому что наши разговоры – это не бабское дело. – Ты просто мерзкий, – с отвращением вырвалось у неё. – Ты двуличный, Туркин. И мне до тебя, и твоих дел, и друзей нет никакого дела. Он слышно скрежетнул зубами и отпустил её. Девочка бросилась наутёк, и сама не запомнила, как добралась до квартиры; не переодевшись, рухнула на жалобно скрипнувшую кровать и разрыдалась. Ирке ничего не удалось вытянуть из сестры, но она была уверена на сто процентов, что всё дело в противном второгоднике. Вечером Тамара, пряча от тёти заплаканные глаза, поливала цветы на подоконнике. Из-за стекла донёсся шум и свист. Шла толпа подростков – именно толпа, а не просто стайка – в самом эпицентре которой красовался ненавистный именинник, обнимающий за талию самую красивую их одноклассницу. Значит, не соврал и позвал. И она пошла. К горлу подступил ком отвращения, но оторвать глаз она от этой лицемерной картины почему-то не могла. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, Кащей поднял голову и уставился прямо в её окно. Испугавшись, девочка тут же отбежала вглубь комнаты, расплескав воду из лейки на пол. Дрожащими руками они схватила в ванной половую тряпку и стала яростно вытирать воду. Злые слёзы снова проступили на ресницах. Да какое вообще ей дело до этого нахала? Что он возомнил о себе? Что может ей понравиться? Дурачина. А одноклассница Людочка на следующий день хвасталась подружкам, как он и обещал. Блондинка мечтательно хлопала ресницами и заговорщически переходила на шёпот, слышный, однако, по всему классу. Томе хватило терпения до слов «…а потом, девочки, а потом…», после чего она практически демонстративно заткнула уши пальцами и уперлась взглядом в параграф по физике. Туркин стоял с пацанами в углу и переводил взгляд с Томы на Людку и обратно. Заряд злости и возбуждения, который он получил вчера во время разговора с Морозовой, всё ещё больно бился внутри. На следующей перемене она собралась с мыслями и нашла Дарису Фанисовну на втором этаже, в учительской. Та внимательно выслушала отличницу, потягивая чай из пиалы, а потом подытожила: – Тааак, ну в общем-то я с тобой согласна. Он лис ещё тот. А тебе ведь к городской олимпиаде готовиться, да… Ну пусть тогда сам теперь наш Туркин барахтается. Руку помощи невозможно протягивать вечно. Тамара вышла из учительской с высоко поднятой головой и бурлящим внутри восторгом. Выкуси, Костя!

***

«Костя, я поздравляю тебя с шестнадцатилетием!

Михаил Лермонтов Гляжу на будущность с боязнью, Гляжу на прошлое с тоской И, как преступник перед казнью, Ищу кругом души родной; Придет ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье, Цель упований и страстей, Поведать — что мне бог готовил, Зачем так горько прекословил Надеждам юности моей. Земле я отдал дань земную Любви, надежд, добра и зла; Начать готов я жизнь другую, Молчу и жду: пора пришла; Я в мире не оставлю брата, И тьмой и холодом объята Душа усталая моя; Как ранний плод, лишенный сока, Она увяла в бурях рока Под знойным солнцем бытия.

Тамара Морозова, 1979 г.»