Часть 7. kochneva – впереди

декабрь 1979 – сентябрь 1980

Костя Туркин считался скорее хитрым и выжидающим, чем безрассудным и реактивным. Не в его натуре было срываться. Но ближе к зимним каникулам он бесился так, что доставалось всем вокруг. И бестолковой скорлупе, включая даже родного по крови мальца Валерку, и суперам. Даже взбрыкнул, забывшись, на старшего, за что тут же получил отменных отрезвляющих пиздюлей. Но надолго их не хватил; всё равно внутри бурлило и выплёскивалось через край. Мало того, что Томка не пошла на его шестнадцать лет, приглашённая как положено, и потом назвала его мерзким; так ещё и подсуетилась, убедила русичку, что занятия больше не нужны! Кащей чувствовал себя так, словно его отшили в самом прямом смысле слова: отпиздили, оплевали, и теперь он ходит как распоследний неприкаянный чушпан. Только сделал это не старший, а какая-то девчонка. Какая-то девчонка… Какая-то, бля, девчонка! До каникул и вольной жизни, короткой передышки, оставалось меньше двух недель. В школьной жизни восьмых классов случился перелом, начало которого отсчитывалось от заметного всем окружающим разлада между отличницей Морозовой и второгодником Туркиным. Как-то завертелось, ускорилось деление на парочки: стали назначаться свидания, покупались билеты в кино, подъезды полнились подростками, которым больше было некуда пойти. Эти же двое находились в состоянии холодной войны. Туркин попробовал было действовать привычными хулиганскими методами, но она, убирая его руки, оставалась безмолвной и смотрела сквозь него. Он специально снова забил на русский и литературу, но эта уловка, как и личная его просьба о возобновлении занятий, озвученная русичке наедине, никакого выхлопа не дали. Он искал легальный способ завести разговор с Морозовой, не показывая при этом своего расположения и не падая в глазах пацанов. Не получалось. Из-за этого он бесился ещё сильнее. Мать попыталась завести с ним разговор, но хватило одного взгляда, чтобы родительница свернула своё разведывательное мероприятие. Костя слышал, как мамка злым шипением уговаривала отца провести с сыном беседу, что-то ему посоветовать. Можно подумать, что отцу есть что сказать. Он сам-то ни черта не смыслит в отношениях с женщинами, о чём недвусмысленно намекает постоянное наличие у мамки ухажёров. В какой-то вечер Костя так перелишил с сигаретами, что бегал блевать несколько раз за ночь. Тело отравлял никотин, а мысли – Томка Морозова.

***

За несколько дней до Нового года они дежурили у автовокзала, поджидая возвращения нескольких своих пацанов. Щипучий холод морозил уши и носы, сигареты спасали слабо. Приходилось нахаживать шаги по стоянке туда-сюда, подстреливая – не слишком нагло – ещё по одной сигаретке у водил. С ними они были все уже хорошо знакомы: чей-то брат, чей-то отец или дядя. Некоторые, правда, с другими улицами были связаны, поэтому их не трогали в целях сохранения мира, который перед праздниками нарушать не хотелось. Старшие чётко дали понять: никаких наездов. Когда на горизонте появилась Томка, сопровождаемая Иркой и её родителями, пацаны залихватски засвистели. Кащей не прерывал, следил за реакцией девчонок. Реакции не было. Костя сплюнул на посеревший под ногами снег. Эта четвёрка в драповых пальто выглядела по-семейному счастливой. Даже так и не скажешь, что Тамара племяшка им, как родная вписалась. Хотя с Иркой они похожи разве что цветом глаз внешне. Тихушничество, которое бросается в глаза при первом впечатлении, конечно, общее. Только у Ирки оно потом заменяется на споры, какие-то воспитательные беседы, громкую болтовню. А у Томы переходит в легкое волнение, зажегшийся в глазах сдерживаемый азарт, умение слушать и вникать в услышанное; мягкую улыбку на ласковом лице. Всё это и было, пока он не сглупил. Шарики за ролики зашли. Они остались одни в классе, совсем. Он давно ждал такого момента. Она же наверняка что-то чувствовала; не может быть, чтобы не чувствовала! Иначе разве отдёргивала бы пальцы, случайно соприкоснувшись с его кожей? Опускала бы глаза, заметив на себе его пристальный наглый взгляд? Морозова ни разу не отказывала ему в лишних пятнадцати минутах простого разговора или чтения стихов. Стихи были его любимой частью. Она словно совсем забывала, что находится в его компании; расслаблялась, пускала на лицо эмоции, даже смеялась иногда. Он сам ловил себя на том, что пропустил содержание целого куска текста, пока любовался её чертами. – Морозова, похоже, на выселки едет, – хохотнул Килька, возвращая в реальность. – Даже Красовских заебала, – загыгыкал Гусь, – во как. Кащей понимал, что должен что-то добавить. Но её слова о том, что слышала, как он обсуждает её со своими пацанами… Это её высказанное знание сдерживало, словно обматывая горло колючей проволокой. Но всё же Костя снова сплюнул и как бы лениво и скучающе бросил: – Не надоело вам об эту зануду языки чесать? – Ладно тебе, Кащей. Так-то бы я б об неё почесал язык. Или чё ещё. Зазвучал противный, режущий перепонки гиений хохот. На лице Кащея застыло каменное выражение. Но, к слову, Красовские и Тамара обернулись, обратив на них внимание. Кащей закусил нижнюю губу, обнажая щель между передних зубов. Ему почти не пришлось думать, слова резко вылетели сами собой: – Ещё раз вякнешь – пропишу в душу. – Кащей, ты охуел? – Я повторять не буду, – он уставился на соратника в упор, а потом обвёл остальных каре-ореховыми радужками, в секунды потемневшими. – Всех касается. Он убедился, что его слова возымели нужный эффект и, сурово кивнув, широкими шагами направился в сторону Морозовой. Заметив его приближение, она что-то тихо шепнула Ире. – Здрасьте, – кивнул он родителям Ирки и ей самой. – Морозова, на минуту отойдём. Она как-то затравленно посмотрела в сторону автобуса, не желая отвечать. Не хотела она говорить с ним ни о чём. Как же надеялась, завидев его издалека, что всё обойдётся… – До отправления десять минут ещё, Том, – энергично ободрил Сергей Павлович, тётин муж. – Можно молодому человеку минутку уделить. Тома, посылая сигнал SOS Ире, ждала какого-то спасения, но сестра только с сожалением пожала плечами. Сейчас видимого повода для отказа от разговора не было. Тамара сжала руки в варежках и взглядом показала на соседнюю платформу, где было сейчас пусто. Она смотрела себе под ноги, пока они проходили эти невероятно долгие несколько метров. Серее снега под ногами было только небо. И её настроение. – Я это… Сказал своим пацанам, больше никто про тебя болтать не будет. Если не захотят получать. Она вскинулась, в глазах цвета летнего послегрозового неба плескалась ярость. – Я тебе что, должна спасибо за это сказать? За то, что ты будешь людей бить из-за меня? Наступила его очередь удивляться: – Морозова, на тебя вообще не угодишь! Ты чего хочешь вообще? – Я чего хочу? Чтобы от отстал от меня! Отстал, и всё! Как ты не поймёшь? – Всё нормально же было… – Когда? Ты как остался на второй год, вообще мне жизни не даёшь! Думаешь, мне и без этого проблем мало? Тебя ещё только не хватало, с твоими постоянными приставаниями, с твоими друзьями и с твоими оскорблениями. – Ты чё, попутала… – Я ничего не попутала, – она рывком сняла варежку и обвинительно выставила перед собой, почти дотронувшись до его носа, указательный палец. – Ты думаешь, я глухая? Думаешь, я ничего вокруг себя не замечаю? Да знала бы я, что так будет тут в городе, то в жизни бы не приехала. Она потопала обратно, даже не успев запереживать из-за стекающих в тёплую шаль слёз. – Морозова!.. Тамара! Но она уже скомканно попрощалась с родственниками и пробралась в автобус. Благо, чемодан заранее занесла. Она села к окну, сразу же раздался настойчивый стук по заиндевевшему стеклу. Губы Туркина не шевелились, но в глазах плескалось что-то, чего она ещё никогда не замечала. Он не умел извиняться. Но ему предстояло этому научиться. У Тамары снова задрожали губы, она уткнулась лицом в замерзшие ладони и тихо заплакала. Автобус затарахтел и поехал к выезду с вокзала. Туркин проводил его тяжёлым взглядом, беспомощно опустил руки и пошёл к своим. – Дурак ты, Туркин, – донеслось до него тихое Иркино осуждение.

***

Зимние каникулы по понятным причинам прошли так себе. Походы по гостям, родственникам и друзьям семьи, доводили до белого каления. Выпить наливали не везде, но зато везде лукаво предполагали, что у него, такого видного, уже и девочка есть, поди. Он отвечал на такие вопросы отрицательно, иногда только жестом, иногда сухим словом. Костя прокручивал их последний разговор в голове и вполне серьёзно предполагал, что у Томы хватит гонору осуществить свои угрозы и остаться в селе. Именно по этой причине его внезапная радость граничила с блаженством, когда от скорлупы, жившей в Иркином подъезде, услышал: Морозова вчера вернулась в город. С тем же чемоданом и ещё несколькими сетками провизии, которую собрали родители. Видимо, учёба была для неё выше всяких житейских страстей. Важнее его. Все каникулы он думал. Много. Может, это было всё зря? Вся история, закрутившаяся с её приездом. Кажется, что так. Никогда девчонка так не противилась ему. Может, он себе напридумывал. Захотел Морозову и слишком обольстился. Убедив себя в этом, Костя решил, что теперь их дороги идут параллельно. И прекратил свои нападки совсем, стараясь занять себя другими мыслями и делами. Тамара не поверила своему счастью. Она в город ехала с тяжелым сердцем. Сложно было храбриться перед родителями, сложно было недоговаривать или врать в ответ на мамины расспросы. Сложно было видеть стелу с названием города на южном въезде и понимать, что скоро всё начнётся по новой. Но ничего не началось. Костя снова стал в её жизни просто второстепенным персонажем. Через пару недель она осторожно выдохнула, впервые за долгое время почувствовав себя спокойно. Через пять недель – заняла первое место на городском этапе олимпиады по английскому языку, через девять – вошла в призёры на республиканском. Семья Морозовых показывала гостям газету, в которой было написано о дочкиных достижениях. Они так ей гордились! Мать на радостях наказала тёте Тане купить несколько отрезов ткани. К следующему году надо пошить дочке платьев, уже всё-таки будет пятнадцать лет ей, вдруг кто погулять позовёт… Это же заботило и Кащея, проверяющего, как те его слова насчёт Морозовой уложились в головах пацанов. Он уверял себя в том, что это только для удержания авторитета в глазах уличных, но никак не ради спокойствия Томки. Он видел, что та стала буквально расцветать. В глазах появился блеск, она стала смелее на уроках и переменах, даже как-то с девчонками, задирающими носы, нашла общий язык. Это замечал не он один. Гусь в какой-то момент по серьёзке заявил, что позовёт её на свидание. Кащей только со злорадством наблюдал за потешной сценой этого самого приглашения. И сам не знал, над кем потешается больше: то ли над тугодумом Гусём, который не понимал, что ему отказывают, то ли над Томкой, которая всё больше впадала в недоумение и смущение перед тупым напором. До Гуся всё-таки дошло. Друзья посмеялись над этим эпизодом и спустили на тормозах. Костя и не сомневался, что она ни с кем не пойдёт. Если сама не откажет, то он даст горе-кавалеру понять, что гулять с ней не надо. Сам же Костя время от времени ходил с Людкой, не утруждая себя ухаживаниями: она с ним была не за этим. Людка была той ещё, как оказалось. Её по очереди пользовали то кто-то из старших, то он – как особо наглый. Кажется, ей это даже нравилось. Раз уж звала к себе на хату. С учёбой стало всё более-менее, смысла оставаться ещё раз на год не было никакого, да и создавать каких-то проблем матери не хотелось. Поэтому годовые контрольные Туркин написал вполне сносно и был переведён в девятый класс, как и все остальные одноклассники.

***

Начало лета докрутило спортивную истерию до максимума. Весь Союз жил ожиданием Олимпиады. Во многих семьях из-за появился телевизор. Тамара поехала в первую смену в «Артек», путёвку дали за заслуги в учёбе и безукоризненное поведение. Заскочила в последний вагон: летом ей исполнялось пятнадцать, а старше в лагерь уже бы не взяли. В «Артеке» собирались школьники не только со всего Союза, но и из дружественных стран. За несколько дней Тома смогла раскрепоститься так, как не получалось в новой школе больше чем за год. Организовался какой-то разговорный клуб, где она практиковала устный английский с ровесниками. Вожатые были взрослые, красивые, дружелюбные. К собственному удивлению, она не пропустила ни одной дискотеки, не чувствуя былой скованности. Иры рядом не было, поэтому приходилось действовать самой. Настолько осмелела, что приглашала на белый танец симпатичных мальчиков. Обменивались адресами перед прощальным костром, обещали писать друг другу. Эта поездка запомнилась ожившей сказкой, о которой раньше не приходилось и мечтать. В город вернулась проездом, на следующий день после поезда уехав к родителям. Теперь дорога в родное село воспринималась не как страшное мероприятие, а как вполне обыденная вещь. Родители сразу отметили перемены в дочке. Она превратилась в девушку. И внешне уже почти ничего не осталось от детской её фигурки и лица. И перемены в поведении были куда как явными. Она так же ходила на вечёрки, как и в прошлом году, но вниманием более взрослых парней не обольщалась, трезво оценивая их и легко вычисляя обычных трепачей. Болтуны и показушники не нравились ей больше всего, напоминая Туркина. Впрочем, он уже давно перестал доставлять неудобства. Кащей летом тоже уехал: куда-то в глушь, в сторону Урала. Приболел кто-то из стариков по мамкиной стороне, поэтому их с Валеркой десантом забросили на помощь. После этого лета грядки и поля стали вызывать у обоих острую неприязнь. Надо же было засадить чуть ли не гектар картошкой и свёклой, а потом немощно свалиться! Конечно, находили отдушину в походах на речку, в старом мотоцикле, который можно было бесконечно пересобирать. Костя хотел ещё найти девчонку, но как-то не сложилось. Случайно как-то прочитал почти полный список, заданный на лето. Смотрели Олимпиаду, конечно, завидуя тем счастливчикам из школы, которых богатенькие родители смогли отправить смотреть прямо на трибунах в столице. Так, уехал в Москву одноклассник Валерки, Вовка Суворов. Ну, у того отец – большой начальник. удивляться нечему. Костя непроизвольно сравнивал себя с пловцами и легкоатлетами, боровшимися за золото. Мышцы так же красиво вырисовывались и перекатывались под кожей, а ровный медовый загар только подчёркивал эту красоту. Веснушки немного смазывали это впечатление, делая из него какого-то наивненького Иванушку. Но это до первой стычки, Кащей точно знал. В город, домой, тянуло сначала просто невыносимо. Как пацаны там? Как улицы? Как Люська в конце концов? Про Тамару он вроде как научился не думать. В августе братья вернулись обратно, копать картошку у родственников предстояло уже отцу с матерью, да и старики вроде как ожили с подспорьем. Косте же всё равно этой повинности избежать не удалось: пришлось поехать на картошку в качестве школьной отработки. Ехал почти весь класс. Про Ирку с Тамаркой сказали, что те отрабатывают в совхозе, откуда Морозова родом. Люськины голени и колени постоянно мелькали перед носом, и пару месяцев воздержания сделали своё: сгрузившись вечером с машины, потные и пыльные, они пошли к ней. Как удачно, что её родителей постоянно не было дома.

***

Увиделись Морозова и Туркин уже на торжественной линейке. Он увидел её первый и сначала даже не совсем сообразил, что изменилось. Форма, купленная в прошлом году на вырост, теперь сидела на ней как влитая, подчёркивая… Ух, как хорошо подчёркивая! Подол будто бы стал на пару сантиметров короче, и теперь крепкие загорелые ноги заставляли внутренности сжиматься в спазме. Ирка как-то исхудала, а Тамара, наоборот, налилась соком. Вместо повязанного красного галстука над сердцем теперь красовался значок. В лагере, стало быть, стала комсомолкой? Улыбка, предназначенная кому-то из подружек, была уже не зажатой и скованной, а искренней, широкой и белозубой. Губы накрасила, что ли? Он разглядел несколько веснушек у неё на носу. Хоть что-то общее. Из прежнего в ней осталась только коса. И тотальное нежелание замечать его. Тамаре было радостно от того, как сильно проще ей стало с одноклассниками. Месяц в «Артеке» необратимо вселил в неё уверенность. Она уже не думала, как правильнее себя повести и что сказать. Она поняла, что всё получается и так. Девчонки с интересом расспрашивали про поездку, про иностранцев, про всякие мелочи. Быть в центре внимания было непривычно, но немного приятно. Эта лучезарная уверенность оставалась с ней ровно до того момента, когда она пересеклась взглядом с Туркиным. Этого момента ей удавалось избегать довольно долго, вплоть до конца классного часа. После официальной части начался галдёж: пойдемте гулять? Да пойдём! Тамара участия в обсуждении не принимала, но и не отказывалась от идеи, прислушиваясь к предложениям. Туркин с друзьями тоже как-то поодаль стояли, вкидывая редкие реплики. На секунду отвлекшись от разговора с Ирой, она подняла на него глаза. И обомлела. Первый день сентября выдался жарким, поэтому мальчишки успели уже поскидывать пиджаки, а Туркин ещё и закатал рукава рубашки и расстегнул несколько верхних пуговиц несмотря на грозные взоры классной руководительницы. Всё это в сочетании с загаром и выцветшими от солнца и отросшими немного кудрями превратило его из просто хулигана в очень привлекательного хулигана. И это осознание прошибло Тамару насквозь. Но она быстро собралась. Теперь она без притворства могла сказать, что видела и покрасивее. Видела, и что? Пошли в сторону Волги всем классом. Час туда, час там, час обратно… Кого-то наругали дома родители, предки мотающихся пацанов и не заметили никакой пропажи. Тамара отмечала, что Туркин никаким образом не проявлял прошлых своих порывов: не пытался подойти, не зубоскалил, не задирал. А у него всё это время крутились шестерёнки в голове. И девизом на красном транспаранте проезжала фраза: «Надо, чтоб она была твоя!»