Часть 9. Сторона А: Mumford & Sons – Little Lion Man. Сторона Б: Макс Корж – 2 типа людей

весна 1989

Он оглядывается по сторонам и бьёт бутылкой о батарею, от которой нет особого толка. В подъезде холодно, но его потрясывает вовсе не из-за этого. Ссыкотно резать себя, но ещё ужаснее пойти к старшим и сказать, как было. Пока есть шанс развернуть всё в свою сторону. Пока шанс есть – надо пользоваться.

***

Зима висит на груше, меланхолично добавляя к обсуждению: – Да потому что он мент. – Ага, – Турбо в отличие от друга времени не теряет делает на тренажёре сведения рук. – А этот Ильдар один был? – Пацаны! Пошатываясь, в подвал вваливается Кирилл. Его полуобморочное состояние заставляет пацанов подорваться и повскакивать со своих мест. – Опа! Чё случилось? – Турбо подхватывает истекающего кровью мелкого, придерживает за рукав и усаживает на скамью. – Ералаш тут? Не видели? – Это тебя где так отоварили? – Нет его? Блин, напали. Мы с ним шли налетели какие-то. Метелят толпой. Не понял кто. Меня вырубило, потом смотрю – Ералаша нет. – Где? – голос Турбо становится ниже, проскальзывают угрожающие нотки. – Мы догоним. Впервые внимание всех до единого обращается к Кириллу. Это заставляет его врать ещё вдохновеннее. – Не, вчера вроде было. Вообще котёл не варит, – Турбо и Зима переглядываются. – Мы с ним на дискач собирались. Идём, а тут из темноты: хлесь, хлесь! А, – Фантик кривится от боли. – Не помню, как встал. Помню, дошёл до подъезда погреться, и вырубило. – А кто это был, ты видел? – Зима рассудителен как всегда; он не рвётся как друг догонять и раздавать. Надо сначала выяснить точно, что к чему. – Да хрен его знает. Думали, свои. Кричим: «Пацаны, пацаны!» Народу человек пятнадцать. Лица… Хрен проссышь, кто. Ну я и прыгнул на них. Где Ералаш-то, пацаны? – Марат, сгоняй к Ералашу, – Турбо кивает головой в сторону двери. – Узнай, чё там. – Ммм, гудит всё… – Пойдём, подлечим тебя, – с суровой сдержанностью произносит Зима и уводит пострадавшего в подсобку. – Давай только быстрей, – кидает в спину Суворову-младшему Турбо.

***

Марат, запыхавшийся, через десять минут стоит уж у двери Ералаша и нервно давит на звонок. – Здрасьте, – его лучезарная улыбка возникает на лице сама собой. – Здравствуй, Маратка. – А Ералаш дома? – Кто? – Ну, Миша. – Ох, – вздыхает бабуся, опуская руки. – Беда с Мишей. Я в больницу. – В больнице? – хмурит широкие брови скуластый пацан, а улыбка слетает сама собой. – Что с ним? – Да не знаю. Я всю ночь звонила, весь день звонила; а сейчас в больнице нашли. Побили что ли опять... Ты что ль? Марат мнётся на пороге. Дрались, конечно, раньше, но чтобы до больницы… В голове начинает складываться картинка, собранная по частям из фраз Фантика и бабуси. Его энтузиазм трансформируется в опасливость. – Да нет, вы что, мы ж единомышленники. Мы с вами поедем тогда, поможем. – Ох, я тока бульон вот в банку перелью. Он же ж там голодный.

***

Собираются быстро: пока бабушка Ералаша аккуратно цедит свой бульон и закутывает его в платок, а потом сама закутывается в шаль и пальто, тихо что-то причитая, Марат пулей бежит обратно к пацанам и выкладывает всё. Турбо заводит машину, и они, набившись толпой, едут в неловкой тишине до нужного адреса. Коридоры больницы пусты, ведь приёмные часы давно закончились, как и посещения гостей. Турбо как локомотив ведёт за собой притихшую вереницу, бабуся семенит следом, почти не отставая. Парень барабанит по стеклу. – Здрасьте. – Закончено посещение, – возмущается тётка за стеклом. – Куда толпой-то такой? Турбо сгибается в три погибели, чтобы заглянуть в продолговатую неудобную щель для выдачи карточек. Не солидно, однако сейчас это не имеет значения. Голос только по привычке громкий, а интонации с претензией. – А мы к Тилькину. Бабушке позвонили его, сказали приехать. – Женщина звонила, ваша, – важно добавляет бабуся. – Миша Тилькин, четырнадцать лет. – Тилькин? – недоверчиво переспрашивает белый колпак и начинает копаться в бумажках. – Тилькин… А, вы бабушка, да? – Да. Турбо переводит взгляд с бабушки на врачиху. Хочется, чтобы быстрее всё решилось. Женщина за стеклом мешкает. – Сейчас вас проводят, сейчас. Алексей! Улица уже совсем тёмная, только несколько фонарей разрезают густой мрак. Алексей, накинувший куртку прямо поверх белого халата, безмолвно ведёт компанию по территории, куда-то в дальний угол. Почему они просто не поднялись в палату? Этот вопрос заставляет жилку у виска биться быстрее, чем обычно. Пальто ведёт бабусю под руку, пацаны молча идут следом, разбившись на пары. Зима и Турбо – замыкающие, идут молча, засунув руки в карманы. Приземистое здание, к которому они следуют, совсем не похоже на корпус стационара. – Ой, я не могу так быстро уже! – жалуется, задыхаясь, бабуся. – Сичас! Ой, голодный же… – Тут обождите, – рвано выдаёт Алексей, которому не привыкать к таким прогулкам. – Там уже приехали. – Да кто приехал? – Из милиции. – А Миша где? – Сейчас-сейчас. Алексей проходит внутрь, оставляя пацанов мяться снаружи. – Давайте сядем, – галантно предлагает Пальто бабушке, заметив пустую скамейку. Маратик хочет пройти за санитаром, но надпись у двери мгновенно пригвождает его к месту. Морг. Он встаёт к двери спиной и немеет, кивая Фантику на лаконичную вывеску. У того морозными клубами изо рта вырывается выдох, а следом – истерическое: – Пиздец. – Рот закрой, блин, – незамедлительно реагирует Зима, подходя к бледному скорлупёнышу. Они с Турбо же сразу почуяли – что-то тут неладно. Кажется, супер готов что-то ещё добавить, но тут распахивается тяжёлая железная дверь, из которой хромающе выходит Ильдар. Оглядывает сгрудившихся вокруг выхода пацанов. – Ух, сколько народу, – тусклым голосом произносит мент. Турбо отступает на шаг, пропуская падлу к бабушке. Все уже всё поняли и беззвучно орут где-то глубоко внутри, не смея открыть рот перед бабушкой. Внутри кислотой жжёт стыд и разгорается гнев. – Родственница? Как вас зовут? – Меня? Полина Филипповна. – Бабушка, – добавляет отмерший Маратик. – Здравствуйте, – мент убийственно смотрит на вмешавшегося во взрослый разговор Суворова и тычет корочкой бабусе под нос. – Ильдар Юнусович, старший уполномоченный при УВД. Пальто смотрит в спину менту, не понимая, что чувствовать. Ненависть к ублюдку вроде как сменяется уважением. Прямо сейчас он просто делает свою работу и звучит искренне, как хорошо настроенное фортепиано. – Какой уполномоченный? Зачем? – Пойдёмте. Со вздохом мужчина сильным движением помогает бабусе подняться со скамейки. – Ой, а банку-то, а бульон-то! – спохватывается она, всплескивая руками. – Да я подержу, вы чего, – чуть не плача обещает Пальто. Какой уж тут суп… – Да не, я сама-сама. Выждав, пока закроется дверь, Зима с тяжёлым сердцем и скорбным выражением лица приближается к Фантику, за ним тут же окружают свидетеля пацаны. Слова у Вахита не идут, зато Турбо озвучивает мысли друга: – Ну, ты точно не видел, кто? – Так я же говорю, вспышка – и лежу. Чан раскалывается. Главное, рожи знакомые, – жалостливые глаза заискивающе мечутся по лицам пацанов. – Где видел, хрен знает… Я же сразу на них прыгнул. – Понятно. Через несколько мгновений тишины раздаётся пронзительный бабусин крик. Банка из её рук вылетает и разбивается на осколки на пару секунд позже, чем старое, любящее внука без всякой меры, сердце. Вахит с пустым выражением лица упирается взглядом в дверь, откуда слышна скорбь. Фантик плаксиво морщится как от боли, когда кроил себе лоб розочкой в подъезде, и начинает скулить. Оба супера задирают лица к небу. Вахит сплёвывает и утирает нос рукавом куртки, которая ему так и будет всё время велика. Валера закусывает губы до боли, которой сегодня никак не отрезвить, не оторвать от реальности; а потом тяжело выдыхает через рот, чувствуя, как глазам становится мокро. Дышать становится тяжело, словно что-то сдавливает грудь. Маратик и Андрей с засунутыми в карманы руками стоят по бокам и напоминают часовых. Их реакция запаздывает, оставляя ещё немного в спасительном ступоре. Эти двое ещё мало видели, чтобы быстро всё понять. Это их первая уличная смерть. Первая смерть друга. Ильдар Юнусович чуть ли не выволакивает бабусю наружу, отгоняя пацанов окриком. – Ну-ка разошлись все! Давай, мать, на воздух. Турбо хочет принять её, падающую и стонущую, из рук мента, но Зима вовремя оттаскивает друга, спасая от тяжёлой руки и размашистого локтя опера. Турбо забегает с другой стороны, но не смеет приблизиться к старушке, тихие постанывания которой переходят в плач. – Как случилось-то? С полуоткрытым в праведном ахуе ртом мент разворачивается и вылупляется на Маратика, явно желая не только отвесить пару ласковых, но и наподдавать. – Это ты мне скажи. Фоном становятся причитания Полины Филипповны, повторяющей имя внука. Маратик опускает глаза и садится на скамейку, неловко, но искренне приобнимая бабушку Миши. Мент оглядывается на Зиму, кивком зовет Андрея с собой. У Турбо включается ответственность супера: он рывком останавливает Пальто и выходит вперёд сам. – Не, а чё его одного-то? Мы все вместе пришли. С нами и говорите. Тут. Он подходит к менту вплотную, не чувствуя ни холода, ни опасности. Ильдар суёт сигарету между зубов и непробиваемо оценивает парня. Чиркает спичка. – Я тебя обязательно опрошу. С каждым из вас будет беседа, – Ильдар Юнусович ставит ударение на каждом слове, обещая малолеткам весёленькую жизнь. Зима топчется рядом, готовый в любой момент остановить друга. Он чует, что тот на грани. Турбо сейчас сам как спичка. Или как заряд динамита. – Но по отдельности. Это вам не школьная линейка. Мент выдувает сигаретный дым прямо в лицо Турбо, а тот еле держит себя в руках, уже прикидывая, как побольнее вломить этой суке. Он кивает в ответ на слова опера и медленно моргает, не веря, что тому настолько плевать на здравый смысл. – Ничего с ним не будет. Это он про Пальто. Турбо прищуривается и криво усмехается. Пизди давай. Пацан до сих пор после твоего валенка кровью ссытся, падла. – Слово пацана. На лице Турбо не двигается ни единый мускул, хотя он разочарован. Он готов впрячься за Пальто, использовав это как предлог. Только вот против этой клятвы, против двух волшебных слов они все бессильны. Мент победил. Турбо и Зима нехотя расступаются, пропуская Пальто. Дверь с лязгом захлопывается, и Турбо наконец-то позволяет себе сжать челюсть до боли.