Часть 10. Чичерина – Сама

весна 1989

Тома спешно набирает номер Ларисы, заведующей кафе неподалёку, с которой хорошо знакома её свекровь. Пальцы отбивают рваную дробь по пластмассовой трубке, вступая в противоречие с неизменным ритмом гудков. — Лариса Степановна? Здравствуйте. Тамара Туркина беспокоит. На послезавтра свободный у вас зал? Хорошо. Нам для поминок надо. Да. Давайте пока на сто человек ориентироваться. Кто? Только без передач. Миша Тилькин. Да… Я завтра зайду перед работой, оставлю деньги. Спасибо, будем на связи. Трубка осторожно опускается на рычаг. У Тамары начинает кружиться голова. Вряд ли стоит сегодня ждать Костю домой: после такого происшествия будет всю ночь пить со своими дружками. Почему-то в этом совершенно не было сомнений; как и в том, что Костя не будет впрягаться за погибшего пацана. Его идейность, кажется, начала таять особенно заметно после того, как Вовка Адидас ушёл в армию. До этого младший товарищ был для него своего рода нравственным ориентиром. Понимая, что сейчас никак не уснёт, Тамара наскоро одевается и идёт по адресу, который Мишка своей рукой пару лет назад красиво прописал в её телефонной книжке. У Тилькиных в квартире не людно, но, слава Богу, убитая горем женщина не одна, а в окружении пары подруг. Обстановка устарела лет десять назад, а то и больше. Однако всё настолько чисто и пронизано домашним теплом, что на старомодные обои даже не обращаешь внимания. В горле сжимается комок. Подруги ласково воркуют и отпаивают валидолом и валерьянкой уже обмякшую осиротевшую женщину. Тамара понимает, когда они вскидывают головы, что ей тут не рады. Но ей всё равно. Она проходит в зал и опускается на пол, вставая прямо на колени. Берёт прохладные морщинистые руки в свои. — Полина Филипповна, вы меня помните? Затуманенный взгляд пробивает искорка узнавания, и старушка кивает. — Я договорилась насчёт поминок. Послезавтра, кафе «Берёзка». Завтра я поеду с вами на кладбище и за всем остальным, хорошо? Тамара не только знает, что в городе родственников у семьи больше не осталось, но и по неведомой причине чувствует личную вину в произошедшем. От озвученного Полина Филипповна снова начинает тихонько, вполсилы, хныкать и раскачиваться взад-вперёд. Две подруги цокают и неодобрительно буравят спину молодухи. Ни воспитанная речь, ни полные сочувствия глаза, ни аккуратно прибранная голова их не обманут: всем известно, что она — жена одного из этих людоедов, который считается главным на ближайших улицах. Это из-за него мальчишка погиб. Они не высказываются, но Тамара будто слышит мысли. Ради приличия уточняет: — Вам кто-то ещё будет помогать? Есть родственники? — Да были мы двое только, Мишенька да я, — причитает плачущим голосом Полина Филипповна. — Одна я теперь осталась. — Мы всё сделаем, — убеждает её Тамара, присаживаясь рядом и приобнимая пушистую шаль. — У вас есть кому обмывать и собирать Мишу? — Дак я сама. Помню, родился он, так я его и купала всю дорогу. Маленький был, худенький. Мамка-то его всё боялась: маленький, что-нибудь не то сделает, — судорожно вздыхая, мычит в платок: — А теперь-то вот в последний путь его собира-а-ать… Передав вошедшую в очередной виток скорби Полину Филипповну на поруки одной из соседок, другую Тамара зовёт в кухню и усаживает напротив себя. — Вас как зовут? — Октябрина Захаровна. Поджатые губы и щепетильно сложенные на коленях пергаментные ладони подсказывают Тамаре, что можно не представляться. Молодая женщина собирается с духом, заталкивая поглубже нервный смешок. Будь на её месте сам Костя, соседка не выглядела бы такой недовольной и напыщенной. Костю боятся. А ей готовы высказать всё, что думают только потому, что она женщина. Тамара кивает, достаёт из модной сумочки блокнот и ручку. — Я Тамара Туркина, вот мой номер. По любому вопросу звоните. Сегодня, пожалуйста, не оставляйте её одну, хорошо? — Мы, чай, не звери… Октябрина Захаровна явно хочет продолжить свою реплику в обличительном духе, но Тамара ей такой возможности не даёт. — Я не сомневалась, что на вас можно положиться. Завтра приеду я или кто-то из старших друзей Миши, нужно будет с Полиной Филипповной съездить, всё организовать. Пока нас не будет, я вас прошу подготовить квартиру. Полы, пыль, место для гроба в зале организовать. Мальчишки придут, помогут со стульями и скамейками. Полина Филипповна верующая? — Да мы с ней в партии с… — Я не об этом спрашиваю, Октябрина Захаровна, — Тамара пытливо сверлит глазами меняющуюся в лице женщину. Та оттаивает достаточно, чтобы нехотя признаться: — Ходим с ней в церковь иногда. — Вот и завтра тогда сходите, закажите службу и отпевание. Вот деньги. Если не хватит, звоните. Собеседница только молча кивает, не собираясь принимать активное участие в беседе. Не послала — и ладно. Закончив разговор, Тамара ещё раз заглядывает к бабушке, прощается и выходит в весеннюю муть. Не страшно идти дворами несмотря на время. Новость уходящего дня — хуже самых сильных страхов. У подъезда сидит на спинке скамейки Валерка, похожий в своей новой кожаной куртке на модного воробья. Он не грызёт — по обыкновению — семечки и даже не курит. Руки засунуты в карманы, а взгляд направлен в небо. Подходя к нему со спины, Тамара схватывает ракурс, при котором скулы Костиного брата кажутся особенно острыми, на них задерживается свет фонарей, подсвечивая ещё и глубоко посаженные ореховые глаза. На свету они больше кажутся золотистыми. Заслышав знакомые шаги, он оборачивается, и Тамара с удивлением понимает: плакал. От этого на душе становится ещё паршивее. — Привет, Тамар. — Привет, Валер. Повисает неприятная тишина. Вроде бы надо что-то сказать, думается Тамаре, но язык будто стал неподъёмно тяжёлым. Она останавливается рядом и молчит, опустив глаза в зимне-весенний снег. — Он не дома, да? — посаженным голосом требовательно вопрошает Турбо, почти уверенный в том, что услышит дальше. — Видимо, нет. Я к бабушке Мишиной ходила. — Как она? — Плачет постоянно. Турбо пытается проглотить ком в горле, но противная липкость никуда не исчезает. Становится трудно дышать. Снова. Видя его смятение, Тамара быстро переводит тему. — Поднимешься чаю выпить? — Какой теперь чай. Водки только если… — Я тебе наливать не буду, — серьёзно хмурится Тамара. — Не бери с Кости пример. Турбо смотрит долго и тяжело; Тамаре начинает казаться, что она сморозила глупость. В этот миг всё окружающее начинает казаться нереальным, похожим на театральные декорации. Она поднимает глаза. — Прости. Ты завтра нас с Полиной Филипповной сможешь повозить?

***

К типичному районному кафе валит и валит народ. Учителя, одноклассники-чушпаны, пацаны из самых дружественных группировок, соседи по дому, дальние родственники, приехавшие из области. Тамара прикидывает количество народа. Пожалуй, запас, который они обсуждали с Ларисой Степановной, будет не лишним. Девушки-официантки бегают, расставляют последние нарезки и салфетницы. Тамара поправляет чёрную косынку на волосах и встаёт на вход вместе с Ларисой Степановной, которая вызвалась помочь. Дай бог, зачтётся эта помощь. Да и с Галькой, свекровью Тамары, подруги давние. Женщины призывают новоприбывших занимать места за двумя длинными столами. Это уже примерно шестьдесят человек. А на кладбище ещё примерно столько же, если не больше. Одного только «Универсама» сколько. Тамара советуется с Ларисой Степановной, та уходит на кухню, чтобы попросить своих девочек-поварих следующие нарезки делать тоньше, а порции класть чуть поменьше. За десять минут помещение заполняется полностью, остальные подъедут не раньше чем через час: Зима позвонил из сторожки кладбищенского начальства, вскоре после того, как гроб отнесли к могиле. Тамара берёт в руки стакан с водой и произносит короткую речь, чем и запускает процесс поминания. Суббота, поминки не постные, поэтому в воздухе сменяют друг друга запахи наваристых щей, куриной лапши, гороха и гречки. Стучат ложки о мисочки с кутьёй, льётся мёд на блины, над которыми сегодня всю ночь стояла Тамара, запалив все четыре конфорки. Мужики опрокидывают водку, женщины пьют вино, дети тянут компот из сухофруктов. Тамара смотрит на часы. Она чувствует на себе большую ответственность, а ещё ужасно злится. Костя не пришёл на похороны. Костя не ночевал дома уже несколько ночей. Ей оставалось только надеяться, что он придёт на поминки. Поэтому взгляд прикован к настенным часам, пока губы автоматически повторяют: «Спасибо, что пришли». Многие задерживаются на улице и топчутся в коридоре, чтобы дождаться бабушку и высказать ей свои соболезнования. Суббота, торопиться некуда. Девушки-официантки быстро приводят столы в порядок, заполняя их новой партией поминальной еды. От кисловатого запаха мутит, поэтому Тамара накидывает пальто и выходит на улицу подышать. Из подворотни показывается жёлтенький автобус, за которым вереницей едут разномастные легковушки. Вскоре Полину Филипповну ведут под руки Турбо и Пальто, расчищая дорогу от желающих особо ревностно выразить свои соболезнования. Высыпает из машин россыпью фернанделек весь «Универсам». Тамара шарит взглядом по толпе. Нет, не весь. Кости и его двух сподручных так и не видать. Тамара тяжело сглатывает, одёргивает чёрную юбку и заходит внутрь. Воровато оглядывается, набирает в подсобке Ларисы Степановны номер Синего, потом номер Демида, потом качалку, домашний, свекровь… Нигде не берут трубку. Гнев и отвращение поднимаются в ней с новой силой. Ситуация патовая. Он не вправе так вести себя с пацанами. А с ней — тем более. Краем глаза Тамара замечает, как появляются в дверях мама Андрея с дочкой и Иркиным начальником, Ильдаром Юнусовичем, а вслед за ними идёт сама Ирка, непривычно поникшая. Оба в штатском, но особой разницы нет: пацаны сразу напрягаются, но супера быстро рассаживают мелочь за столы, раздавая тихие суровые указания и тычки, незаметные стороннему глазу. Появляются родители Вовки и Маратика и некоторых других группировщиков. Тамара подходит, приветствует всех, помогает найти свободные места. Поток в двери потихоньку иссякает, как и надежда на появление Кащея. Тамара находит взглядом Валерку и жестом подзывает. Они перекидываются несколькими фразами. — Костя не появлялся? — Нет. Не дозвонилась? Тамара разочарованно мотает головой. Он замечает, как по её щекам разливается румянец. Если стыда, то очень зря — виноват только сам брат. Если злости, то он согласен на все сто процентов. — Тогда надо начинать. Он серьёзно кивает и идёт к своему месту напротив Зимы. Тамара делает шаг в сторону Полины Филипповны и резко выдыхает, ошеломлённая внезапной болью. Внизу живота завязывается резкий спазм, который сбивает дыхание. Она делает несколько шагов, но приступ настолько сильный, что начинает кружиться голова. Однако кто-то должен сказать несколько слов. Она надеется, что это будет бабушка, но та сидит в оцепенении, глядя на фотографию Мишки с черной лентой. Вовка то ли в прострации, то ли робеет. Это должен быть Костя, чёрт его дери! Это из-за принадлежности к ОПГ Мишку растерзали! Злость придаёт ей сил, и уже через несколько шагов она стоит у правого плеча Полины Филипповны и берёт в руки рюмку, от которой тошнотворно пахнет водкой. Очередной сильный спазм, она вцепляется пальцами в плечо бабуси сильнее, чем хотелось бы. И понимает, что задержка была не просто сбившимся циклом, а тошнота не была связана со сложностями в отношениях с Костей или новой диетой. Она обводит намокшими глазами лица собравшихся и начинает дрожащим голосом, чувствуя, как быстро намокают трусы. Гранёные стаканы и рюмки поднимаются в воздух. — Миша был одним из самых светлых людей, с которыми мне довелось познакомиться. Он был очень искренним, чутким. Хорошим. А как любил свою бабушку!.. Полина Филипповна начинает шмыгать носом, как и её соседки и подруги. — И как уважал своих старших товарищей. Равнялся на них во всём. У Турбо, Зимы и всего из возраста краснеют уши. Вовка качает головой и что-то бубнит в усы. — И был верным другом своим товарищам. Пацаны держатся, плакать нельзя, а так хочется! — Таким мы его и запомним. Земля ему пухом. Хороший был мальчишка. Она выпивает залпом, выдыхает до предела вместе с очередным приступом боли. Идёт в сторону подсобки и просит у Ларисы Степановны каких-нибудь тряпок. Слёзы можно списать на общее настроение, конечно. Оставив молодую женщину одну, заведующая быстро смекает, что к чему. Ну, не она первая, как говорится. Через несколько минут Тамара выходит, двигаясь не так ловко и плавно, как обычно. Споласкивает руки в раковине, вымывая кровь из-под ногтей. Занимает свободное место с краю. Начинает хлебать щи, мясо кажется картонным. Валерка сидит напротив и видит, как у неё дрожат руки, ложка мелко бьётся о край тарелки. Видит, как капают в тарелку слёзы, и хочет хотя бы пожать ей руку. А ещё лучше — увезти домой, а потом найти Кащея и набить ему уже морду как следует. За щами идет лапша, потом — каши. Тамара сама не замечает, как налегает на кутью, хотя не чувствует вкуса. Не сразу замечает, что трогает за плечо Ирка. Тамара жестом просит сестру наклонить ухо и шепчет, чтобы на принесла ей пальто. Ира не очень-то понимает, к чему это всё, но просьбу выполняет. Тамара аккуратно поднимается, боясь, что испачкала скамейку. Слава богу, нет. Сразу же накидывает пальто на плечи, склоняется к Полине Филипповне, обещая зайти вечером, обходит стол и просит парней проводить старушку до дома. Турбо спрашивает, всё ли в порядке, но она ничего не отвечает. Он провожает её взглядом, по которому внимательному зрителю понятно всё. Лариса Степановна обещает проследить, чтобы поминки закончились без происшествий; говорит, что деньги, переданные ей Тамарой, всё покрыли. Тамара просит Иру довезти её до больницы; за ними было увязывается Андрей, но Тамара отправляет его к пацанам тоном, который не подразумевает отказа. Не сомневается, что через минуту их пункт назначения будет известен остальным пацанам. За выездом на оживленную проезжую часть Тамару накрывает, и она начинает рыдать. Ирка, привыкшая к тому, что всё равно всё узнает, ни о чём не спрашивает, а просто крутит руль. В больнице оформляют на удивление быстро, и через час Тамара уже полулежит в гинекологическом кресле и мычит от нестерпимой боли. Врач попался хороший и сочувствующий, но это никак не преуменьшает боли, которую причиняют инструменты, которыми делают выскабливание, и осознание происходящего. Домой отпускают сразу, операция рядовая. Покровит и пройдёт, говорят. А скоро — вот увидите — придёте вставать на учёт, молодая ещё. Она повисает на руке у Иры и двигается мелкими шажками, пока та ведёт её в сторону машины. Ира уже всё поняла по надписям на кабинетах, разговорам медсестёр и редким вскрикам сестры. Тамара дрожащим голосом просит никому не говорить. Даже Косте? Даже ему. Ира кивает, хотя и не согласна. Дома пусто и тихо. Тамара отправляет сестру домой, но та с завидным упорством находит причины остаться. Идёт мыть сковородки, проветривает, берёт трубку пару раз. А Тамара в это время лежит на их с Костей кровати, застеленной двумя полотенцами (для верности), и ждёт, когда начнут действовать обезболивающие таблетки. С животом становится полегче, но теперь уже раскалывается голова, и Тамара горько смеётся. Не может закрыть глаза — сразу же видит Мишу в открытом гробу с пробитой головой и ссадинами. Ира ложится рядом и легонько обнимает Тому. Они обе плачут, потому что слишком много ужаса и боли выпало на эти три дня.