Часть 12. TRITIA – Сердце

Мать Туркиных радовалась сильнее всех, кажется, когда узнала, что сын женится на такой хорошей девочке, а не на какой-нибудь шлюхе или залётной. Хлопотала, восхищалась, нахваливала молодую невестку. Знакомилась со сватами вроде наравне, но показывала всем своим существом разницу между городом и селом, выворачивая всё в свою пользу. Сваты стеснялись и казались суровыми, к такому раннему и неожиданному браку дочери относились с подозрением. Но благословение дали. Валерка был тогда ещё мелочью, по сути: тринадцать лет. Но день их свадьбы запомнил навсегда. Тома казалась ангелом в своём белоснежном платье, от белизны которого становилось больно глазам. Она была красивой всё время, сколько он её помнил. И красота эта крылась не только в изгибе ресниц или улыбчивом рте, но и в тёплой руке, которую она опускала на его кудрявую макушку; в терпении, с которым она объясняла ему тему по английскому или русскому; в заговорщическом взгляде, с которым она звала его на кухню, купив по дороге из института кулёк мятных пряников. То, как он её воспринимал, не поддавалось объяснению. Даже себе не пытался объяснить, не хотел вникать в эти перемены в мозгах, связанные с её образом. Сначала она была просто очередной девчонкой брата, потом стала женой Кости. Сейчас почти перешла в статус бывшей. Стандартная история. Так он и относился к ней на людях – как к жене брата; к женщине универсамовского старшего. Но для него… Для него она была всем. В ней как будто сошлись все возможные женские типы и ипостаси. С каждым годом, с каждым витком его жизни эти образы перетекали друг в друга, наслаивались, настолько плотно срастались, что границ становилось уже не видно. Турбо и не хотел видеть эти швы между разными версиями Томы. Он хотел только видеть её. Хотел её. Сначала, сопляком, он находил в ней мать; ту, которой настоящая никогда не была. Которая заботилась, если валился с температурой после очередных рейдов на соседние улицы. Тамара приносила подслащенную чашку с долькой лимона, пиалку с малиновым домашним вареньем, остервенело трясла градусником, чтобы сбить прошлый показатель. А потом брала в руки книжку и читала вслух до тех пор, пока он не засыпал. Иногда ходила на родительские собрания. Сурово объясняла, зачем нужно хорошо учиться, если притаскивал двойку из школы. Терпеливо объясняла одну и ту же тему столько, сколько нужно, помогая подготовиться к контрольной. Надо сказать, мать скинула на Тамару много своих обязанностей по дому и семье, в том числе и пригляд за ним. Вскоре после их свадьбы – через год с небольшим – Кащея посадили. Мать, по воспоминаниям Турбо, была в невменозе. Поначалу бесилась, пыталась отмазать старшенького всеми правдами и неправдами, раздавая накопленное на книжках взятками в кабинетах высоких и не очень начальников. Тогда получилось только скостить срок ненадолго, на год. В ходе этой кампании у матери постепенно опустились руки. И она предпочла делать вид, что ничего и не произошло. С Костей почти не переписывалась, сразу же поджимала губы и красноречиво замолкала, когда в компаниях заходил разговор о его сроке. В этот период Тома играла для него роль сестры. Они одинаково, казалось, беспокоились о Косте. Собирали ему посылки, писали письма по вечерам, ездили на перекладных в колонию пару раз. Вместе было не страшно. Она отмазывала его перед матерью, сглаживала острые углы с начинавшим побухивать отцом. Впускала ночами в квартиру, уловив в чутком сне стук камушков о стекло. Проучившись два первых курса в их городе, она, никому не сказав, перевелась в ЛГУ, бывший для неё голубой мечтой всю сознательную жизнь. Всё её окружение (кроме Ирки, пожалуй) отнеслось к такой перемене с большим недоверием и скепсисом. Особенно бесились Костя и мать, которые не хотели отпускать Тамару по очевидным причинам. Галина прекрасно знала, как легко улететь в чужую койку, даже если муж рядом. А у Кости был перед глазами пример матери. Отцу было ровно, он особо не вникал в жизнь семьи и невестка для него была просто второстепенным персонажем. Турбо же был спокоен относительно верности Тамары, успокаивал и Костяна в коротких, но частых письмах, больше напоминающих записки. По просьбе братана он приглядывал за Тамарой, однако ни в чём подозрительном – даже отдалённо – она не была замечена ни разу. Ему вообще казалось, что кроме учёбы её ничего и не интересовало. Но её распахнутый полусобранный чемодан и обведённая красным дата в календаре заставляли хмуриться и его тоже. Пока это было что-то неуловимое. За эти пару лет она успела стать близким человеком ему. Он чувствовал, что терял мать, друга, сестру… и кого-то ещё. Ощущение не успело оформиться в чёткое представление. И от этого смятённому подростку было ещё хуже. Он не находил себе места нигде, даже на улице, а такого не случалось никогда. Внутри что-то грызло, металось, тянуло, словно ретивый глупый зверь. Он уже не был мямлей-сопляком, чтобы просить её звонить или писать, поэтому оставалось только надеяться на её чувство долга и их дружбу. На вокзале её провожала целая толпа из родственников и друзей, приправленная горсткой универсамовских пацанов. Не только он прикипел к ней и её доброте за это время. Вовка Адидас потом даже прослезился, когда вместе перепили после этих проводов. Так Тамара стала для Валерки другом, но уже по переписке. Она писала всё-таки. Он отвечал всегда. Даже неопытный подросток, он отмечал, как меняются её письма, как становятся сложнее её рассуждения. Иногда ему приходилось перечитывать одно и то же место несколько раз именно по этой причине: не мог сразу вникнуть в смысл или глубину. Она не считала его не способным понять, не переводила на простой язык, детский – и это заставляло уважать ещё сильнее. Тамара понимала, что он рос, и относилась соответственно. Кащей перебесился через время, а потом даже поддержал её идею уехать. Кто не захочет похвалиться женой с ленинградским дипломом? Следующие три года они виделись только летом, урывками, когда она приезжала к Ирке и к ним с матерью на недельку. Сначала всегда ехала к Косте, оттуда к своим родителям в село, а потом уж к ним. Турбо тогда начал задумываться: что за несправедливость, Тамаре постоянно приходится трястись в поездах и автобусах, а к ней-то никто не едет… Он стремительно менялся с каждым годом: рос вверх, становился гибче, крепче, суше. Она всегда это отмечала, трепля вихры на макушке, до которой теперь приходилось руку тянуть, а не опускать ниже. «Жених!», – хитро приговаривала она, зная, как ему не нравится такая приговорка, ставшая постоянной в устах маминых подружек. Видел он этих подружек так часто на их кухне, что успел привыкнуть к их взглядам и разгадать их. Он замечал, как они в шутку сватали своих дочек, а сами будто ненароком поправляли декольте, игриво поводили плечами и маняще прищуривали глаза, подведённые синим или чёрным прямо по первой сеточке морщин. Турбо только усмехался. Посмотрел бы он, каким был бы для них женихом, если бы они видели, как он вчера пиздился до крови в подворотне с двумя хадишевскими или тряс их же мелких сынков по дороге из школы, отнимая карманную мелочь. Но от Тамариных слов такого гадливого липкого чувства не было. Была какая-то тоска и желание поскорее увернуться из-под тёплой мягкой руки. Потому что Турбо начинало потряхивать от неё. И он даже почти был уверен, в чём дело. Это подтвердилось летом после её четвёртого курса, летом восемьдесят шестого. А он с Адидасом и Зимой как раз закончил школу. Неплохо закончил, в целом. Мамка была довольна так же, как Кащеем когда-то. Поступил на шоферские курсы, но они начинались в сентябре, поэтому пока можно было кайфовать и шляться до ночи по улицам без всякого недовольства со стороны родителей. Тамара приехала сильно позже, чем обычно: задержали на выездной практике. В её глазах, когда они с отцом встречали на вокзале, он увидел что-то незнакомое. Какую-то каменную твёрдость и уверенность, возможно. Она подошла к нему, пахнув травяными духами и терпким потом, обняла и тут же отстранилась, оглядывая с ног до головы: – Ты снова вымахал, Валерка. Поэтому зазнался и не пишешь? – Ладно тебе. Он не стал выдерживать пристальный взгляд, поднял чемодан и несколько сумок с перрона и пошёл в сторону стоянки, не оглядываясь. Да, не писал. Было не до этого. А ещё не нравилось, как много стало Кащея в письмах. Турбо совсем не хотел отводить так много места Косте в их личных разговорах. Кроме того, о чём ему было писать ей? Большая часть свободного времени проходила на улице, в делёжке асфальта и крови. Об этом не хотелось. Он злился на себя, что не может с такой же лёгкостью ввернуть что-то умное и ненавязчиво пригласить её к обсуждению. Эту пропасть между ними он видел с пугающей чёткостью. Как они с Кащеем вообще сошлись? Он злился и на неё. За всё подряд. В то время он вообще много злился. На следующее утро он вышел из дома на пробежку вместе с матерью и отцом, которые отчаливали на работу. Рано. Вернувшись через час, бесшумно зашёл в квартиру, стараясь не разбудить Тамару. Но она уже не спала. Чёрт бы побрал батю, который перед её приездом превратился в ярого хозяйственника, смазав в квартире всё, что противно скрипело. Кроме, блять, матери. Это именно из-за отца дверь не издала ни малейшего звука, и он увидел то, что увидел. Она стояла в ванной, тихо напевая что-то, и через приоткрытую дверь виднелось её тело, всё состоящее из изгибов и приятных округлостей. Лёгкий халатик свешивался с края раковины. Виднелись чёткие границы загара. Ему сейчас открывалось гораздо больше, чем досталось солнцу. У Турбо перехватило дыхание, а руки непослушно упали вдоль тела. На Тамаре были только кружевные трусики, и ничего больше. Грудь мягко подпрыгивала в такт её пританцовываниям. Чуть больше, чем ему нравилось, но такой красивой формы… Задержавшись на больших розовых сосках с крошечными вершинками, Валерка сглотнул и выдохнул медленно-медленно, чувствуя, как внизу живота затягивается тугой узел. Он уже спал с парой девчонок, но ничего такого прежде не было. На секунду пронеслась мысль: подойти к ней сейчас, утащить в его спальню или прямо там, в ванной… Будет ли она против? Тамара продолжала двигаться у зеркала, выставляя вперёд на носочек то одну ногу, то другую. Ноги у неё были крепкие; красиво очерченные икры, крутые бёдра. Пожирая их взглядом, он представил, как насаживает жену брата на себя, сотрясая каждый сантиметр сочного тела. Кровь начинала приливать к члену, в спортивках было свободно и удобно. Он почти сделал шаг вперёд, не отрывая он неё серых в зелёную крапинку глаз, потемневших на пару тонов. Только тут же стало страшно. И противно от самого себя. Он мотнул головой и резко обернулся всем телом к двери и хлопнул ей изо всех сил, выкрикивая хрипло: – Спишь, Тамар? Услышал, как та ойкнула и закрылась в ванной на щеколду. Криво улыбнулся, сглатывая и радуясь, что она ничего не заметила. Скинул кроссовки и пробрался к себе. Освободился от треников и трусов и закончил всё рукой, другой стянув с себя майку и излившись прямо на неё. Пусть этот эпизод будет только на его совести и в его голове. В этом он не ошибся: к этой сцене он бессчётное количество раз будет возвращаться, в основном, лёжа в кровати или стоя под душем в ванной, в шаге от того места, где стояла она. Его фантазия пойдёт куда дальше… И это заставит Турбо не пускать её слишком близко к себе. Она с самого начала замечала этот холод и ершистость, взявшиеся из ниоткуда. Объясняла возрастом и влиянием улицы. А Валерка всего лишь сгорал в её присутствии, пытаясь скрыть это от чужих глаз ледяным панцирем.