Часть 14. кис кис – не надо

весна 1989

Только Тамаре кажется, что она чуть отошла от смерти Ералаша, как с «Универсамом» случается новая беда. Затея с видеосалоном, открытым за счёт спизженного оборудования, с самого начала вызвала у неё много вопросов. Но на тот момент в самом разгаре был её развод с Костей, и было совсем не до душевных разговоров с Вовкой. А Вовка так фонтанировал идеями, что они грозились затопить и его самого, и близких. Так, по сути, и вышло. Маратик ходил сам не свой. Зашёл пару дней назад, рассказал ей кое-как, что стряслось, глотая истеричные сопли и слёзы, доведённые до нужной концентрации папиным коньяком из стенки. Можно было бы сказать, что Айгуль в своей беде не первая и не последняя. Но Тамаре по-человечески жалко её, маленькую, по сути, девчонку. Может быть, этого потрясения хватит ей, чтобы раз и навсегда завязать с пацаном и грязным миром контор, стоящем у него за плечами… Сегодня мальчишка тоже накачался, и вечер обещает быть полным тревоги. На щеке у него расползся огромный синяк. Наверное, отец пытался воспитывать. Она поит Маратика чаем, слушает, как он блюёт в туалете несколько раз, ведёт его, ловящего вертолёты, в зал и укладывает на диван. Тазик, по привычке, ставит рядом. Открывает все окна, но никакого сквозняка нет и в помине. Приходится закурить, чтобы хоть как-то отвлечься от кислого запаха рвоты. Набирает сначала квартиру Суворовых и сообщает Диляре, что с сыном всё хорошо – отоспится и придёт. Заодно узнаёт, что Вовки дома нет. Набирает качалку. После нескольких гудков трубку снимает один из суперов, здоровается, зовёт Адидаса. Она вызывает его к себе на чай – на ковёр, на самом деле – как самого адекватного из авторитетных. Костя, по словам тёти Гали, в загуле вторую неделю, а с Синим и Демидом у неё нет ни малейшего желания видеться. Она винит их в том, что бывший муж пошёл по скользкой дорожке. Вова Адидас понимает, что от Тамары ему сегодня ничего хорошего не светит. Как минимум, строгий выговор. А то ведь и душу вытряхнет. Ведь он даже не старший официально до сих пор, чтобы что-то решать... В надежде, что так гнев девушки распределится равномернее, он берёт с собой верных друзей. Вместе они чем-то напоминают трёхголового Змея Горыныча. Только одна из голов раскалывается так, что мама не горюй. Пока они проходят на кухню-малютку, Тамара разливает по чашкам кипяток. После стольких лет ей уже нет нужды спрашивать, кто как любит. Вахиту достаётся крепкий чай с веточкой душицы, разбавленный молоком; Вовке – чуть ли не чефир, крепкий настолько, что можно править глаза; Валерке – сладкий с лимоном. Себе заварила кофе и плеснула немного молока, вопреки обычной привычке. Вазочка с печеньем и пряниками опускается на стол с таким глухим стуком, что Адидас только укрепляется в мысли, что без потерь им из квартиры не выйти. – Что вы решили? – Да чё тут решать, – сухо говорит Зима. – Выйти надо стенка на стенку. Но решаем не мы, а эти. Он неопределённо машет бритой головой в сторону окна. Их отношение к нынешним старшим ясно как белый день. – Так может уже пора как-то переломить ситуацию? Пока Костя не в состоянии что-то решать, ваша контора без головы, считайте, сидит. И это уже не первый месяц, просто всё обострилось именно сейчас. Турбо начинает было смеяться, но тут же кривится от боли и хрипло спрашивает: – Это ты созрела наконец-то его нахуй послать? Не прошло и года. – Не переворачивай, – отмахивается Тамара, не воспринимая его слова на свой счёт. – Из-за отсутствия нормальных старших может пострадать слишком много мальчишек. – Сердце болит за Родину и пионеров? – Турбо, ты ща по шее получишь, – тихо предостерегает Вахит. Даже ему, самому спокойному из троицы, уже порядком надоедают эти шпильки Турбо в сторону Тамары. Вова становится серьёзен и закуривает сигарету. Несмотря ни на что, ответственность за младших всегда в нём побеждает. Он шумно втягивает чай и осторожно интересуется: – Ты хочешь сказать, что мы станем нормальными авторами, если этих скинем? – А что они делают полезного? Бухают и торчат? – Мелких строят, впрягаются, когда надо. – Так вы-то не сможете этого что ли? – Тамара чувствует, что кофе потихоньку отгоняет усталость. Из зала слышатся характерные звуки, парни настороженно выпрямляются. Турбо холодеет внутри, подумав почему-то, что там Костя. Хозяйка проходит в комнату, тут же подлетает к блюющему в тазик Маратику и гладит его по спине. Она наверняка знает, как тому сейчас плохо. Сотни раз видела она в столь жалком состоянии и отца, и мужа. Да почитай всё мужское население Союза сидит в такой позе с разной периодичностью. Вовка только заглядывает к ним на секунду, качает головой и возвращается к пацанам на кухню. Они что-то вполголоса перетирают, пока Тамара выливает из таза и моет его под душем. Недолго думая, брызгает пару раз духами, чтобы замаскировать запах. Маратик уже снова спит, озабоченно сморщив лицо. Он ещё не растерял своих чувств и сострадания к ближнему на улицах. – Чё не сказала, что он тут? – хмурится Адидас, крутя в пальцах печенье, когда она возвращается. – Вопрос неправильный, Вов. Почему он ко мне пришёл, к левой тётке, а не домой или к вам? Что вы решили с Айгуль? Повисает неприятная тишина, такая же едкая, как рвота. – Она вафлёрша, Тамар. А Маратик продолжает бегать за ней. Без обид, Вов, но его надо отшивать. А с ней и так все перестанут общаться, когда узнают. В бессердечных словах Турбо слышится прилив энергии, и это очень пугает Тамару. Вова непонимающе смотрит на друга, вывалившего на него свой вердикт. Вахит уставился в одну точку и думает. Как всегда, все серьёзные проблемы в конторах из-за баб. – А кто узнает, если вы не станете об этом говорить? – Есть же понятия, Тамар, – пожимает плечами Турбо. – Даже Костя знал, когда можно сделать исключение и тихо решить ситуацию… – И где он сейчас, твой любимый Костя?! – Турбо взрывается там громко, что даже Маратик слышит его сквозь сон. – Бухает по-чёрному и клянчит у мамки на пузырь каждый день. – Валера, хватит. Мы не об этом говорим сейчас. Я просто привела пример. Наказывать и отшивать надо виноватых, а Айгуль пострадала, потому что вас боялась подвести. Ты хоть примерно представляешь, что она пережила? Надо решить всё это малой кровью, между старшими. Того ублюдка надо наказывать, который изнасиловал. – Это «Дом Быта», – тянет задумчиво Вахит. – У нас с ними… сложно. – Значит, тем более надо развернуть всё в свою сторону. Такие кризисные моменты – подходящий шанс исправить положение дел, если всё правильно сделать. Эти слова заставляют тройку задуматься. За окном шумит малышня, прыгающая по классикам и играющая в догонялки. Постепенно раздаются крики матерей, зовущих к ужину своих цыплят. – Жёлтый так-то нормальный мужик, – кивает Адидас, почёсывая трёхдневную щетину. – Он этого Колика отшил уже, хотя обычно за девок не впрягается никто. – Вова, так и договорись с ним. И чтобы все держали язык за зубами. – Тут ещё такое дело… видеомагнитофон-то у их человека спиздили. Тамар потирает глаза. Во что ещё Суворов успел вляпаться сам и втянул своих верных мальчишек? Она чувствует, как побаливают плечи после дня на каблуках. – Он же его вернул? – Вернул, ага, – Турбо показывает на перевязанную башку. – Он может попросить компенсацию? – Вполне. Он серьёзный, с коммерческой жилкой. Жёлтый просто так не слезет. – А как зовут его, этого вашего Жёлтого? – вдруг спрашивает Тамара, будто припоминая что-то. – Вадим Желтухин, – тут же выдаёт Зима, у которого в голове целая картотека группировщиков. Тамара хмурится, теребя серёжку. Всё ещё интереснее, если так можно выразиться. Её обширные знакомства и на этот раз играют на руку. Она кивает своим мыслям, пока парни ждут какого-то ответа. – Он Наташи твоей двоюродный брат. Ты не знал? Льётся нестройный поток тихого мата. – Мне кажется, больше причин для примирения уже не придумаешь. Надеюсь, Демида и Синего вы быстро рассчитаете. А с Вадимом Наташа пусть устроит вам встречу, тогда никто точно не сглупит. – Наташку в это не впутываем! – кулак Адидаса встряхивает посуду на столе. – Сами разберёмся. – Если с тобой что-то случится, она первая спросит, почему её не подключили. Хотя бы просто ситуацию ей объясни. – Здраво, Тамар, – кивает он после очередной задумчивой паузы. – Будь ты мужиком, запросто бы старшим стала. – Слава богу, я не мужик, – улыбается она и провожает их к выходу. – Маратика я завтра провожу домой. Пусть он пока отсидится, Вов. Проследите за этим. Турбо бросает, что догонит, и остаётся в маленьком коридоре, плотно закрыв за парнями дверь. – Ты реально считаешь, что девчонка может продолжать с универсамовским ходить? – Да, считаю, Валер, – устало повторяет она. Глаза парня кажутся какими-то непривычно обозлёнными. Неужто так сильно приложили его по голове, что отключилась человечность? – Так нельзя, Том. Ты же знаешь наши правила. – Знаю. И ещё знаю, сколько девчонок насилуют. Но об этом молчат и не портят никому жизнь, если счёты сведены и старшие договорились. И хотя внутри него всё кипит, руки сами собой повисают безвольными плетями. Мозг работает на пределе, пытаясь понять, как очутился на этой развилке и как её проскочить. – Мы ж все помазками станем, весь «Универсам». – Ах, так ты о судьбе своих товарищей переживаешь!.. Как великодушно, – горько смеётся Тамара и ядовито продолжает, – а то я подумала, боишься сам испачкаться. Хотя, погоди. Может, ты так пытаешься от чувства вины избавиться? Ведь ты там был, в видеосалоне. И защитить её не смог, потому что потерял бдительность и по макушке схлопотал. И тревогу не сразу забил. Стыдно, и поэтому хочешь девчонке жизнь испортить окончательно? Чтобы тебе самому в вину никто не поставил? Кулаки непроизвольно сжимаются, и Турбо делает шаг вперёд. Внутри него бурлит праведный гнев, хотя где-то на задворках разума раздается дикий полупьяный хохот: да права ведь она! Тамара бесстрашно задирает подбородок и тоже шагает ближе, ледяным тоном чеканя: – Давай. Покажи мне, какой ты. Твоя злость разве только из ушей не прёт. Между ними какие-то сантиметров двадцать, и это туманит голову не меньше травмы. Её слова действуют как адреналин и успокоительное одновременно. – Ты совсем уже что ли?! Я баб не бью! В подтверждение кулак впечатывается в бетон стены по левую сторону от неё, раздирая на костяшках начавшие затягиваться корочки. За стенкой Маратик, постанывая, переворачивается с одного бока на другой. – Несёшь какую-то херню ты, Том! Я хоть раз кого из девок тронул? В его голосе столько обиды на неё, но Тамара, довольно прищуриваясь, не останавливается. Надо убедиться в том, чтобы преданно любящий понятия Валерка всё же не сболтнул языком. – Вот видишь, какие-то у тебя ориентиры моральные есть. Может быть, их хватит, чтобы сделать правильный выбор. Если ты начнёшь болтать об Айгуль на улице или кого-то подобьёшь на это, то ты мне больше никто. Выбор за тобой. Она невозмутимо указывает ему взглядом на входную дверь и выпроваживает вон.

***

Пока парни устраивают революцию, свергая – отшивая – свою верхушку, Тамара проживает каждый день как на иголках. Тётя Галя звонит, но на этот раз жалуется не только на затянувшуюся пьянку старшего сына, но и на то, как Валерка привёл друзей и они втроём избили Костю. А он даже ответить толком не смог. Тамара объяснила, что его так отшили. Бывшая свекровь попыталась снова завести разговор о том, что всё это началось после их развода, но молодая женщина дослушивать не стала. Ей надоели эти попытки навешивания вины. Валера не объявляется и не звонит. Пару раз Тамара заходила к Айгуль и ужаснулась тому, насколько нездоровая обстановка у них дома. Мать щерилась, пока дочери не было в зоне видимости, и завела разговор о том, что Айгуль своим поведением напрашивалась на такой исход. Отец, жестокий и не стесняющийся в выражениях, поносил дочку на чём свет стоит. Сначала Тамара просто пригласила Айгуль переночевать к себе пару раз, а потом и вовсе поселила девочку у себя в пустующей комнате. Иринка такое решение поддержала, но предупредила, что это может быть чревато, если информация дойдёт до её отдела от кого-то. Сама Ира, конечно, молчала. Родители Айгуль не то чтобы воспротивились переезду, но пару ласковых вслед кинули. Майские праздники отгремели, учебный год в школе почти закончился, в музыкалке Айгуль сдала переводные экзамены на отлично. После уроков она приходила на квартиру к Тамаре и сидела там до её прихода. В один из вечеров они прибрались, перегладили постиранное бельё и устроились на балконе пить чай. В нос пил сильный запах сирени, разросшейся под окнами. Айгуль долго глядела ореховыми глазами на бегающую под окнами детвору, а потом выдала: – Мне мама сказала, что я шлюха, раз так вышло. Что сама виновата. А я просто… Магнитофон… Айгуль тихонько заплакала. Они ещё ни разу не затрагивали эту непростую тему. Тёплая ладонь Тамары скользнула по шелковистым волосам. – Неправда это всё, Айгуль. Он преступление совершил против тебя. Его сажать надо за это, – справедливость и здравый смысл боролись в Тамаре, поэтому она честно добавила: – Но если сажать, тогда все узнают. Тебя бойкотируют, Маратика отошьют. А если за этим ублюдком кто-то будет важный стоять, то могут и не посадить, к сожалению. И он станет королём ходить. Понимаешь? А так его хоть отшили. Дай бог ещё Вова с парнями сейчас с «Домом Быта» вопрос решат, и ты сможешь спокойно ходить. Может, и с Маратиком даже. –Я только хочу, чтобы всё как раньше было. – Не будет как раньше, зайка. Но я почему-то верю, что ты справишься. На скрипке же научилась играть? У меня знакомая появилась из Москвы, Оля. Она в консерватории там учится, тоже по классу скрипки. Я ей напишу про тебя. Может, и ты через несколько лет в Москву поступишь. И забудешь всё как страшный сон. Этими словами, в которые сама с трудом верила, она постаралась заболтать напуганную измученную уже внутренними страданиями девочку, вопрос чьей репутации должен решиться со дня на день. Айгуль проплакалась от души и сходила умыться. Мама бы уже давно заставила заткнуться и уйти в свою комнату, но Тамара не такая. Ей не всё равно. На балконе ждала свежезаваренная чашка чая. – Айгуль, а хочешь в деревню на лето? Я бы тебя к моим родителям отвезла. Сверстников там полно. Насчёт отработки летней можно попробовать договориться с школе. Скрипку с собой возьмёшь, купальник там. – Не знаю… Родители пустят, думаешь? – Я поговорю с ними. Но они ведь ни разу не позвонили тебе. Это безразличие было больнее даже обидных слов матери и отца. Как будто её не существует вовсе. Тамара погладила её по руке, закинула ногу на ногу. Долгожданный ветерок подул со стороны Волги, принося долгожданную прохладу. – Хочешь, расскажу тебе стихотворение? Айгуль кивает и отхлёбывает чая. Про лето она, само собой, уже всё решила.

***

И я испытывала страх,

Живя, как на семи ветрах,

Не находя себе опоры

Среди всеобщего разора.

И я искала утешенья

В ежесекундном мельтешеньи,

Средь шумных орд, на тропах торных,

В делах и планах иллюзорных.

Ни света не нашла, ни блага.

Нашла, что воля, и отвага,

И утешенье – в нас самих.

Безумен мир окрест иль тих –

Лишь в нас самих покой и сила.

Чума какая б ни косила,

Мы до известного предела

Сберечь способны дух и тело,

Распорядясь судьбой земной.

… А вдруг всё вздор, и голос звонок

Лишь оттого, что ты со мной

И не хворает наш ребёнок?

Лариса Миллер, 1971