— ли минхо.

      По возвращению домой, Хёнджин с замиранием сердца замечает, что его глаза слишком красные от пропитавших руль слёз, чтобы как-то объяснить это. По мере того, как солнце склоняется к западу, весенний морозец всё больше захватывает Чольсу и щиплет румяные щёки, от чего юноша молниеносно натягивает верхнюю одежду обратно, намереваясь не получить порцию выговора. Да и болеть как-то действительно не хочется.              Сокджин оказывается дома. Потянув за дверь и поняв, что кто-то находится внутри, Хёнджин удивлённо распахивает глаза и бесшумно протискивается в коридор, где видит служебную обувь отца. Странно. Разве не он сам говорил за завтраком, что вернётся не раньше полуночи?              — С возвращением, Джинни! – в нос ударяет приятный аромат запечённой курицы, томящейся в духовке. Ещё утром пыльная кухня оказывается идеально чистой, неряшливо скомканные на диване вещи убраны, а снимки, как подросток видит из кухни, исчезли с комода. Отец… взял отгул? – Честно, я понятия пока не имею, изменились ли твои предпочтения в еде, но в качестве сегодняшнего ужина я решил приготовить твою любимую курочку, чтобы отпраздновать первый день в новой школе. Как всё прошло?              Хёнджин немощно сжимает лямку рюкзака, оттягивающего его к земле и, сам того не замечая, оглушительно всхлипывает. Обида до сих пор теплится в нём, а сверкающие ожиданием, надеждой и неподдельной радостью глаза отца только сильнее разгоняют в нём накопившиеся чувства. Пытаясь весь день сегодня вести себя подобающе - тихо и скромно, он только спрятал в глубине души каждое малейшее переживание.              Он не может делать вид, что всё хорошо. Ему пришлось повзрослеть в двенадцать, когда мать вновь вышла замуж, и примерно тогда он перестал звать её мамой: Хвиин была сконцентрирована на Соджуне. Он стал лишь приложением к ней, которое она старалась куда-нибудь выбросить, лишь бы он не торчал дома. А дома, в их небольшой, но уютной двушке, ему было комфортнее всего. И теперь он застрял здесь, с чужим для себя мужчиной, весь кем-то облапанный и по сто раз обсужденный.              — Джинни, ты плачешь? – Сокджин тянется за полотенцем и вытирает свои пахнущие специями руки, чтобы осторожно устроить ладони на дрожащих плечах. – Что случилось? Всё было настолько плохо?              — Они смотрели на меня, как на диковинную зверушку! – нехотя всхлипывает он, вытирая красный нос рукавом. Отец лёгким нажатием заставляет его прижаться к крепкой груди и носом уткнуться куда-то в плюшевый свитер. Одежда альфы пропитана благоухающим жасмином, цветочным и тёплым. У него медовая сладость, глубокий травянистый чайный оттенок и индоловая острота – Хёнджин невольно понимает, что больше вдыхает одновременно родной, и одновременно чуждый феромон. – Просто пялились и молчали, будто восковые фигуры!              Когда Хвиин начала отдаляться от него, она позволила ему задерживаться в Чольсу немного дольше, чем было до этого. Нередко бывало, что Хёнджин находил проблемы на свою голову, будучи очень чувствительным мальчиком творческой натуры: частенько он чего-то пугался, частенько страдал от кошмаров и калечился - неаккуратно качаясь на качелях или спускаясь с домика на дереве. Именно объятия с отцом успокаивали его на раз-два, всего одного прикосновения и вдоха хватало, чтобы все страхи и боль ушли.              — Не этого я хотел… – судорожно вздыхает омега, согреваясь в сильных руках. – Я хотел, чтобы меня просто не трогали. Не нужно мне попыток взять номер, подвезти до дома, не нужно молчаливых завистливых взглядов! Я ещё ничего не успел сделать, но уже стал причиной для обсуждений!              Сокджин поглаживает рукой его холодные плечи, подбородок устраивает на макушке и перебирает горячими узловатыми пальцами цветные локоны. Его Джинни как морская водная гладь: то стоит незыблемым могучим водоёмом, сдерживает всё в своей хрупкой душе до, то превращается в крушительное цунами. Мужчина убирает крошечные слезинки и растирает солёные сверкающие на щеках дорожки, заглядывая в ясные янтарные глаза.              — Это моя вина, – тяжело вздыхает он, наблюдая за тем, как Хван приводит себя в порядок. – Не стоило так сильно распространяться о твоём приезде.              — Ты не виноват. Ты просто был счастлив, – омега судорожно вздыхает, пытаясь перевести дыхание. – Мне стоило этого ожидать. Я новый человек в городе, сын уважаемого человека, всё такое… но мне страшно.              Страшно, что всё пойдёт по новой.              Что ему присвоят ненужную и приевшуюся популярность, что дружить будут ради статуса, параллельно пересказывая каждое его слово из уст в уста, что ожидания будут слишком завышены. Что ему выдумают не принадлежащую ему личность, что воздвигнут кучу надежд и почему-то решат, что Хёнджин тот, кто поможет им в городе побольше пробиться. И если всё это не оправдается, одноклассники опустят его на землю так же, как сами и вознесли выше небес.              — Хочешь, я поговорю с ними? – Сокджин пытается приподнять сыну настроение, поглаживая по всё ещё немного влажной щеке. Кожа у парня ухоженная и мягкая, он не может удержаться от того, чтобы ещё раз провести пальцем. Кажется, что всё вокруг иллюзия, и когда он проснётся, то окажется в пустующем холодном доме. – Тебя больше не посмеют доставать. Сам сказал, что я – уважаемый человек. Ко мне прислушаются.              — Ты правда можешь? – Хёнджин с капелькой надежды всматривается в лицо родителя. В Финиксе он долго не говорил матери, да и она его не слушала, разбирательства начались только после того, как его вынудили носить донельзя смехотворный парик до конца года. Может, сейчас ему удастся даже предотвратить повтор этой истории? – Поговори с Чхве Сонмином.              — Сонмин? Сонмин-Сонмин, – Ким кивает и по нескольку раз проговаривает имя, будто когда-то его слышал. – А, вспомнил. Он что-то сделал?              — Пытался трогать меня без разрешения, – весьма легко отвечает он, а вот альфа значительно темнеет от сказанного. – Просто скажи ему, чтобы в следующий раз хотя бы спрашивал, если хочет меня обнять. Неприятно, когда просишь прекратить, а тебя продолжают зажимать.              Он смахивает с локонов невидимую пыль, снимает верхнюю одежду, оставаясь в майке, и беззаботно усаживается за стол.              — Так, что там с курицей?              

***

             Этой ночью ему не снятся сны.              Лишь чёрный, поглощающий любой свет квадрат, вселяющий какое-то странное чувство успокоения. Всяко лучше, чем яркие сменяющиеся картинки того, как ему раз за разом подпаляют густые смольные локоны под шум разбивающихся о крышу капель очередного дождя.              На утро, едва открыв глаза, Хёнджин понял: что-то не так.              Изменился свет. Он по-прежнему серо-зеленый, как пасмурным утром в лесу, однако чище и прозрачнее, чем обычно. Значит, тумана нет.              — Серьёзно? – вскочив, хрипло стонет он, запуская пальцы в спутанные волосы. – Снег? В конце марта?              Тонкий слой белоснежных хлопьев покрывает двор и дорогу. Мягкие резные снежинки падают на землю, скрывая склизкую чёрную грязь и едва начавшую зеленеть траву, и мгновенно тают на плечах и шапках медленно шагающих по дороге людей. Кто-то чистит покрывшуюся мягким одеялом машину, кто-то любуется открывшимся пейзажем, а кто-то просто неторопливо шагает на работу.              

« Я уехал на работу пораньше - нужно помочь убрать снег около участка и проконтролировать, чтобы не возникло аварийных ситуаций. Твоя зимняя одежда в шкафу в коридоре, ниже – сапоги. Я постарался вычистить дорожку как можно лучше, поэтому выехать сможешь без проблем, а вот выйти… Надеюсь, ты не сильно ударишься :)

      На столе твоя медицинская карта, заедь перед занятиями в городскую больницу и отнеси в регистратуру. Если не сориентируешься, то мистер Ли тебе поможет. Завтрак на столе. Люблю тебя ♡

Аппа. »

             Записка, оставленная отцом на холодильнике, трогает душу. Крошечные трогательные приписки и несколько сердечек, оставленных на краях бумаги, греют замёрзшие пальцы и вызывают миловидную улыбку. Теперь стыдно от того, что Хёнджин собирался максимально не контактировать с родителем. Он даже приготовил ему оладушки и достал домашнее варенье, наклеив на банку шутку про то, как он хочет подсластить ему жизнь после вчерашнего.              После напоминания о произошедшем, Хван ловит себя на мысли, что совершенно не хочет идти в школу. Его определенно встретит шебутной Сонмин, пытающийся привлечь внимание симпатичного новенького омеги, и ещё пара парней, решивших приударить за сыном шефа. Выгодно ведь: Сокджин всегда поможет им, как потенциальным альфам сына, и продвинет по карьерной лестнице.              Но больше всего, всё-таки, пугала отчуждённость Феликса.              Его внешность определенно необычна: Хёнджин давно не встречал настолько красивых людей. Стройный, высокий блондин с высокомерным взглядом, выходец из богатой семьи и потрясающий спортсмен, как говорил учитель физкультуры – мечта, а не мужчина. Однако, эта морозная привлекательность Хвана почему-то отталкивает. Будто ещё немного и он сам покроется инеем, если Ли взглянет на него. И эта странная неприязнь… Может, он так относится к нему из-за отношений их родителей? Должна же быть причина!              Неизвестно сколько сил Хёнджин тратит на то, чтобы пройти по подъездной дорожке к пикапу. Он едва не поскальзывается и разбивает лицо, хватаясь за боковое зеркало. Весенний морозец оседает на его скулах малиновым румянцем, а резные снежинки белесым слоем остаются на длинных чёрных ресницах, пока он пробирается к начисто вычищенной земле у гаража. Оказавшись внутри автомобиля, омега расслабленно выдыхает и расправляет плечи, включая радио.              Как ни странно, по льду пикап двигается без особых проблем, он даже не становится причиной пробки на перекрестке, когда сворачивает в направлении больницы. Лишь подъехав к приятному на первый взгляд голубоватому зданию (Хван надеялся, что цвет стен не будет идеально белым, чтобы хотя бы увидеть возвышающиеся этажи среди снежных сугробов), он смог понять, почему все прошло так гладко. На шинах мелькнуло что-то серебристое, и, держась за багажник, чтобы не упасть, Хёнджин сгибается над ними чтобы увидеть, как защитные цепи пересекают шины крест-накрест. Чтобы установить их, Сокджин поднялся в неизвестно какую рань. Горло судорожно сжимается точно так же, как и вчера.              — Слышал, к нам сегодня пожаловал сын шефа. Джинни, да? – стоя рядом с пикапом, омега резко взвизгивает и скользит по гололёду от бампера к соседнему автомобилю, нелепо размахивая руками. К тому самому, что проехал вчера мимо него. – Осторожно! Ловлю!              Прокатываясь по льду, юноша едва ли не падает в распростёртые широкие объятия, носом впечатываясь в сильную мужскую грудь. Как подросток, к тому же ещё и омега, Хёнджин пока не может похвастаться высоким ростом - всё ждёт тот магический скачок роста, уже который год обещанный, и поэтому едва достаёт альфе до носа. Он неловко цепляется за чёрное зимнее пальто, пропахшее домашним кофе, дорогим парфюмом и чем-то таинственным, стараясь не упасть, и поднимает глаза.              У мужчины красивые глаза. Кошачий прищур одаривает Хвана взволнованным взглядом, из-под густых ресниц выглядывают два неотёсанных кусочка драгоценного темного граната, отливающего бордовым блеском. В детстве он часто тащил в дом различные осколки и камни с пляжа, делал из них браслеты и носил долгие годы, даже сейчас на нем самодельное украшение с тем самым поражающим взор гранатом. Омега вглядывается в радужку, рассматривает каждую крапинку и малейшее пятно, а потом замечает свое отражение и понимает, как же глупо он всё-таки выглядит. Красный как майская роза, с торчащими из-под шапки ушами, с пушистым белым шарфом по глаза и донельзя зачарованным видом.              — Не ударился? – голос незнакомца льётся в уши как мелодия апрельской капели, отбиваемой сверкающими каплями морозного льда. Если голос и внешность Феликса в миг вселили Хёнджину чувство страха и отсутствие уюта, то доктор Ли – оплот надёжности, удивительно красивых линий подбородка и сверкающих очей. – Голова кружится? Стоять можешь?              — Нет, – Хван высвобождает спрятанную половину лица и изгибает пересохшие от холода и ветра губы в приятной улыбке. – Пока только скользить. Правда, хочется по катку, а не по парковке.              — Понимаю, – мистер Ли смеётся, практически мурлычет, и подставляет свою свободную от портфеля руку. – Держись.              Альфа представляется Ли Минхо, сразу же попросив откинуть необходимые формальности, когда замечает, что юноша от них значительно отвык. Сориентироваться в больнице оказывается не так уж и сложно, особенно когда ему наглядно показывают карту здания и объясняют, как куда добраться за считанные минуты. Отнеся карточку в регистратуру, как отец и просил, Хёнджин пингвиненком пытается добраться до машины и всё-таки падает на копчик прямо в слякоть.              Утро просто потрясающее.              — Садись, – Минхо радушно указывает рукой в открытую дверь своего уютного чёрного салона, как только юноша отряхивается от грязи. – До школы недалеко, подвезу.              — А машина?              — Позвоню мистеру Киму и попрошу подбросить к воротам, как только он освободится.              В « Хёндае » пахнет знакомым одеколоном, именно тем, который вчера привлек его внимание. Хёнджин невольно зажимается в чужом автомобиле, но вскоре немного расслабляется, хватаясь за сумку на своих коленях. Обычная, войлоковая, с кучей значков, брелоков и пропуском в собственноручно расписанном футляре, что привлекает взгляд.              — Рисуешь? – интересуется Минхо, стараясь избавиться от неловкой тишины. – Видно, что работа ручная.              — Только чтобы расслабиться или когда задумываюсь, выходит неосознанно, – искренне отвечает Хван. Глаза бегают то по забавной игрушке, висящей рядом с зеркальцем, то по изящным рукам, крутящим руль. Сам того не желая, омега засматривается на то, как напрягаются под одеждой мышцы, как вздуваются вены и как пальцы обхватывают искусственную кожу. – Феликс так часто пропускает школу? Я слышал, что у него много пропусков.              — Проблемы с сосудами, – уклончиво отвечает мужчина, точь-в-точь повторяя слова Чонён. – Мучается от мигрени и пониженного давления, часто падает в обмороки.              Хёнджин умолкает. Видимо, это общепринятое оправдание для частых пропусков.              — Я рад, что ты спрашиваешь о нём, – резко решает продолжить Ли, не отвлекаясь от дороги. – Феликс – самый младший в семье, если можно так сказать, я взял его под опеку полгода назад. Его родители погибли - несчастный случай, и он до сих пор переживает утрату, из-за этого он… Весьма замкнут. Я привез его сюда по наставлению психолога. Феликсу должны помочь природа и уединённость.              — Он вообще ни с кем из класса не ладит?              — Он трудный мальчик, но чистосердечный и сострадательный, и считает это своей слабостью. Сколько бы я или Ёнсон не говорили с ним, результат один и тот же. Я не могу на него повлиять. Поэтому… – он сжимает в своей ладони тёплые фаланги омеги, затормаживая у школьной парковки. – Если он как-то тебя обидел, не волнуйся об этом. Ему просто нужно время.              — Я понимаю, – Хван ободряюще изгибает губы в улыбке, накрывая своей рукой руку Минхо. – Вы с отцом хорошо общаетесь?              — Средне. Просто отлично ладим. Он тебя сильно достаёт? – альфа отпускает ухмылку. – Когда Джин узнал, что ты решил переехать сюда, то рассказал об этом каждому по нескольку раз, светился от радости впервые за несколько лет. Он очень тебя любит. Даже поехал к семье Чхве для разговора сразу после того, как установил цепи на твоей машине.              От этих слов уголки глаз защипало.              Предвкушая кучу ошеломлённых взглядов и завистливые шепотки в свою сторону, Хёнджин неуверенно выходит из машины и огибает капот, когда слышит странный звук – визгливый скрип тормозов становится громче с каждой секундой.              Минхо, стоявший совсем с другой стороны, смотрит с небывалым спокойствием, припорошенным дымкой волнения. Его лик выделяется из целого моря лиц, искаженных страхом и отчаянием – бледное, блестящее и не тронутое ужасом. Но гораздо важнее в тот момент темно-синий фургон, потерявший управление и беспорядочными зигзагами скользивший по парковке. С угрожающей скоростью он приближается к худощавой фигурке Хёнджина, за мгновение до этого отряхивающего сумку.              Что-то мягкое и холодное касается маленького участка горячей кожи на спине Хёнджина, пытаясь осторожно и ласково усадить на мокрый асфальт, тем самым спрятав его за собой прежде, чем он слышит скрежет, с которым фургон сминает перед ещё относительно нового чёрного «Хёндая». Лишь фигура нависает сверху: видно только мягкие очертания подбородка. А ещё запах… всю поездку не выходящий из головы аромат шафрана.              Услышав сдавленное ругательство, Хван сквозь припущенные ресницы видит, как поднимаются сильные руки, защищая его от фургона, который, сильно дернувшись, останавливается сантиметрах в тридцати от его лица. Руки упираются в боковую поверхность авто, а потом слышится металлический звук - омега едва успевает зафиксировать то, как пальцы сминают покрытие и чуть не пробивают его. Машина отталкивается лёгким нажимом ладони и Хёнджин с ужасом понимает, что ещё немного и его бы раздавило массивными колесами.              Целую минуту стоит гробовая тишина, а потом доносятся истерические крики и плач. Несколько человек зовут их по имени, но среди всеобщей паники он слышит тихий испуганный голос Минхо.              — В порядке? – мужчина отпускает его спину, позволяя окончательно лечь на землю, и ощупывает кровоточащую кисть. Указательный палец оказывается лишён ногтя и разрезан вдоль, ошмёток кожи страшно свисает и окрашивается бордовой кровью. Похоже, его немного задело осколком некогда окна. Юноша видит, как Ли странно облизывает губы и стискивает зубы. – Сильно болит?              — Не очень, – Хёнджин пытается приподняться, но сильная рука укладывает его обратно. – Всё в порядке, правда… Как вы оказались здесь так быстро?              — Я стоял рядом, Джинни. Буквально сзади тебя.              Омега снова пытается сесть, несмотря на сдавленную боль в стопе, придавленную шинами, и заглядывает в испуганное лицо мужчины. На его щеке также кровоточит маленький порез, но тот будто не замечает его и продолжает обматывать поврежденную руку куском своего пиджака. Всматриваясь в украшенное лёгкой ноткой беспокойства лицо Минхо, Хёнджин тянется к его ране и вытирает бордовую, от чего-то почти чёрную жидкость. Ли размыкает розовые губы в удивлении и касается горячей ладони юноши, обхватывает своими узловатыми и вымазанными в крови пальцами, ощущая контраст между своими мертвенно ледяными и горячими фалангами Хвана.              Тут спеет помощь – студенты и учителя с перепуганными заплаканными лицами начинают кричать что-то друг другу.              — Не шевелитесь! – велит какой-то мужчина прокуренным басом, приближаясь к спрятанным за грудой металла телам.              — Вытащите парня из машины, – командует второй.              Заразившись царившей вокруг суматохой, Хёнджин пытается подняться, но чувствует, как боль постепенно разрастается в его ноге, где-то в районе лодыжки, и падает на землю вновь.              — Тебе лучше пока не двигаться, – мягко произносит Минхо, посмеиваясь его попыткам встать на ноги и надутым из-за неудачи щекам. – Похоже на ушиб.              — Вы стояли там, возле багажника своей машины, – вновь начинает он, смех обрывается в мгновение ока. Ли стискивает его плечи в своих руках, поджимает губы и хмурит взгляд. Его взор испепеляет в омеге любую в себе уверенность. – Невозможно так быстро перебежать от одного места к другому. Я достаточно далеко отошёл. А вмятина?              — Тебе кажется, – максимально мягко, насколько это возможно, настаивает на своём альфа. Его феромон меняется значительно сильно, как бывает, когда человек определенно недоволен. Очевидно, что этот разговор его тяготит, но Хван не может сдаться. – Машина впечаталась в другую, оттуда и вмятина.              — Но я все видел!              Пока учителя дожидаются приезда скорой и полиции, параллельно пытаясь освободить виновника аварии из фургона, Хёнджин вспоминает, что действительно стоял в тот момент слишком далеко от машины. Минхо тогда копался сзади, а он сам еле как прошёлся по льду и заметил надвигающийся автомобиль в двух метрах от « Хёндая ». Невозможно перебежать такое расстояние за несколько секунд и оттащить ватное от страха тело, а потом просто взять и оттолкнуть фургон голой рукой.              Кто он такой?              — Я стоял сзади тебя, ты просто не заметил этого из-за тихого шага, схватил за руку и потащил назад, – Ли узит сверкающие в солнечном свете золотым гранатовые очи и Хёнджин видит, как едва ли не на его глазах радужка меняет свой цвет от более яркого до тёмного, будто стараясь так внушить что-то важное. – Джинни, пожалуйста! Не упрямься, глупый ребёнок!              — Обещаете потом всё объяснить?              — Конечно! – неожиданно резко и раздраженно рычит он.              — Конечно, – с бессильной злобой повторяет Хёнджин.              Шесть санитаров и два учителя с трудом отодвигают фургон и приносят носилки. Ощупывая немного опухшую ногу, Минхо делает вывод о необходимости госпитализации и помогает улечься поудобнее, невзначай оглаживая повреждённый палец и саднящую костяшку. Возможность пропустить занятия Хван воспринимает как благодать и расторопно болтает с медбратом, что помогает вколоть обезболивающее – уж слишком болит ступня.              Машина даже не успевает отъехать, как тут, не удивительно, появляется полиция с шефом Кимом во главе. Сокджин выглядит сосредоточено и раздражённо: ещё утром он попросил разнести по городу предупреждение о гололёде и возможности столкновения.              — Джинни! – испуганно вскрикивает он, увидев знакомую куртку на носилках.              — Все в порядке, – вздыхает омега, невольно радуясь присутствию отца. Мужчина крепко прижимает его к себе и мгновенно извиняется, когда видит, как сын морщится от лёгкой боли. – Я просто испугался.              Сокджин принимается расспрашивать санитаров и врачей, а Хёнджин, воспользовавшись случаем, пробует найти объяснение смутным образам, которые кружатся в голове подобно цветным осколкам калейдоскопа.              Вот он выходит из машины, топает по льду и выходит на середину парковки: Минхо по прежнему стоит позади, щёлкая багажником. Далее он замечает фургон и в ужасе замирает, неспособный от страха двинуть и пальцем, и за секунду до столкновения его оттаскивает сильная рука. Ладонь мужчины отпечатывается на металле так, будто это податливая мягкая глина. А его воспитанники, стоящие вдалеке… Они наблюдают за происходящим издалека с таким видом, будто совершенно не рады этому. Особенно выделяется искаженное яростью лицо Чонина.              Наверняка всему этому есть логическое объяснение.              Хёнджин ведь… не сходит с ума в этой глуши?              Скорая помощь с полицейским эскортом мчится в центральную городскую больницу. Минхо выходит раньше за надобностью подготовиться, весьма элегантно выпархивает из машины, пока пациентов вкатывают на кушетках в процедурную – длинную комнату с несколькими койками, окруженными полупрозрачными занавесками-ширмами. Приходит тот самый медбрат и мерит давление с температурой, а через минуту к соседней койке приносят еще одни носилки. На них лежит Сонмин с окровавленной повязкой.              — Я думал, что убью тебя! – причитает он, едва его голова касается подушки. – Ехал слишком быстро, а фургон занесло. Прости меня, молю, всё просто… чёрт возьми!              — Не « чёрт возьми »! Попрощайся с правами! – исполиновая фигура Сокджина возвышается над щуплыми медсёстрами и прочими работниками. Его волосы встрепаны, такое бывает, когда он сильно волнуется и начинает перебирать собственные пряди, и судя по гнезду на голове, он весь извелся. – Сколько раз я предупреждал, чтобы ты не гонял?! Нашего сегодняшнего разговора тебе было мало, так ты решил с концами прикончить моего сына? Я устрою тебе такую трепку, что ещё лет тридцать отходить будешь!              Стальной тон отца заставляет Хёнджина поежиться на месте, но капельница с лекарством не даёт ему шибко много двигаться. Выяснилось, что у него недостаток какого-то витамина и ему нужно некоторое время полежать здесь, под присмотром, и наблюдать за ушибом. Отделившись от Сонмина шторкой, Сокджин переводит дух и усаживается рядом, ласково поправляя подушку и бережно обхватывая ладонь Хёнджина своими.              — Ты так сильно меня напугал… Всё точно хорошо?              — Я сам испугался не меньше, – хрипло признается юноша и машинально тянется к горлышку протянутой бутылки. – Думал, меня задавит… Но мистер Ли мне помог. Всего-то ноет рука и покалывает в ноге.              — Придется посадить тебя на больничный, – вздыхает мужчина и тянет руку к переливающимся в свете больничных ламп волосам сына, трепля их в любовном жесте. – Сильно болит?              — Не очень, – Хёнджин понимает, к чему он клонит. Раньше он рыдал только из-за малейшей царапины, а сейчас держится максимально стойко. – Не хочу привлекать ещё больше внимания. Полежу тут тихо и вернусь домой. Я буду в порядке, па.              Сокджин кивает на его слова, несомненно заверенный его обещанием. Пусть его и терзает мысль о том, что он не уследил и позволил своему мальчику покалечиться, больше он уверен в том, что он действительно сможет о себе позаботиться и вернётся домой в целости. С неспокойной душой он возвращается к работе, нехотя покидая больничное крыло, и позволят Хёнджину наконец уснуть. Сонмин больше не роняет и слова, запуганный угрозой отобранных прав, и оставляет омегу в блаженной тишине.              — Он спит? – произносит низкий бархатный голос, заставляя лениво приоткрыть глаза.              Феликс.              Он стоит рядом с небольшим журнальным столиком, руки скрещивает на вздымающейся груди и устремляет взгляд на две занятые койки. Его серебристые глаза сверкают как осколок прозрачного льда на солнце, а пушистые уложенные волосы обрамляют высокий лоб. Короткие рукава дизайнерской футболки обнажают перекатывающиеся под бледной тонкой кожей мускулы, когда юноша напрягает руки.              — Каков диагноз? – с усмешкой спрашивает он, садясь на пустующую рядом с Хёнджином кровать.              — Со мной все в порядке, но уйти не разрешают, – с наигранным раздражением отвечает омега, шипя от резкого укола в районе пореза. Феликс явно не тот, кого он ожидал увидеть сегодня. – Ты меня, вроде как, недолюбливаешь. Зачем пришёл?              Не дав парню вымолвить слово, в палату входит Минхо. Он поправляет халат на ходу, придерживает рукой лист с историей болезни и с вселяющей надежду улыбкой приближается к койке.              — Итак, господин Хван, как вы себя чувствуете? – дежурно интересуется мужчина, включая световой щит у изголовья с тихим смешком. – Рентген показывает, что все в норме. Голова не болит? Мне казалось, что ты ударился.              — Голова в порядке, в отличие от пальцев и ступни. Я могу идти?              Холодные пальцы Минхо бережливо ощупывают его голову.              — Больно? – Хёнджин отрицательно кивает, когда ледяные пальцы касаются его левого виска. – Я позвал Феликса, чтобы он помог тебе дойти до машины и отвёз домой, поскольку мистер Ким, увы, забрать тебя не сможет. Если закружится голова или внезапно ухудшится зрение, сразу приезжай ко мне.              — Это того не стоит, – Хван сжимает локтем ватный диск и, освободившись от капельницы, пытается подняться, но боль от ушиба оказывается слишком резкой. Альфы подрываются с места мгновенно и усаживают его обратно. – Когда я смогу выйти на учебу?              – Через недели две, может, три. Зависит от того, как будешь следовать моим указаниям, – Минхо отдаёт ему рецепт на несколько упаковок лекарства и приписку, где подробно описано их применение. Их пальцы соприкасаются лишь на миг, но даже так юноша чувствует, как его обдает приятным щекочущим морозом. – Повезло, что успел оттащить. Повреждений было бы гораздо больше.              — К слову об этом, – действуя на этот раз гораздо спокойнее и осторожнее, Хёнджин поднимается с койки и медленно шагает вперёд, прихрамывая. – Можно вас на минутку?              — Джинни, тебя ждут, – цедит мужчина сквозь зубы, хватая омегу за предплечье. – Тебе нужно домой.              — Мне нужно узнать, что это было, – настаивает он, морщась от стальной хватки. – Не хотите говорить – спрошу у кого-нибудь другого.              — Хёнджин, – с нажимом шепчет Ли. – Не вынуждай меня.              — Вы обещали объяснить, как все случилось, – напоминает Хван, но не так уверенно, как собирался. Внезапная враждебность напугала.              — Ты ударился головой и не понимаешь, что говоришь!              — Я прекрасно помню, что вас рядом со мной не было, Сонмин тоже не видел, поэтому не надо говорить, что у меня амнезия! Фургон должен был раздавить нас обоих, но вы его удержали, причем с такой силой, что на двери фургона остались вмятины от ладоней, а на бампере – контуры плеч. Ваша царапина затянулась на моих глазах… И еще: фургон только собирался переехать мне ноги, но вы его не просто оттолкнули, а приподняли, когда увидели, как шина касается моей ступни.              Хёнджин умолкает, понимая, что рассказ кажется бредом сумасшедшего. Он буравит взглядом сжатые губы Минхо, оглаживает глазами его ровные черты лица и вглядывается в глаза, темнеющие от спрятанных дымкой холодного раздражения эмоций.              Феликс недоверчиво смотрит на хрупкую фигуру перед собой и бесшумным шагом приближается к ним.              — Думаешь, он приподнял фургон? – грохочет он таким тоном, будто сомневается в хвановом душевном здравии. – Твоей истории никто не поверит. Не говори подобный бред.              — Я не собираюсь никому рассказывать. Просто не люблю, когда мне лгут в глаза и пытаются усомнить в собственной адекватности.              — Неужели трудно просто сказать мне "спасибо" и обо всем забыть? – устало пытается кончить разговор Минхо.              — Спасибо! – зло бросает Хёнджин.              — Но ты ведь не успокоишься?              — Конечно, нет!              — Боюсь, тебя ждет горькое разочарование.              Наконец, Ли молча уходит из помещения, оставляя двух подростков одних. Неловкая тишина висит между ними всю дорогу: Феликс идёт уверенно, задрав немного голову, а Хёнджин едва ковыляет и кривится, не представляя, как в таком состоянии будет идти по гололёду. На улице альфа всё-таки помогает ему дойти до автомобиля, с придиркой оглядывая чужой пикап и на пробу крутя руль.              — Впервые вижу кого-то, о ком Лино так заботится, – спустя некоторое время подаёт он голос. – Обычно он безразличен, сказывается опыт.              — Лино?              — До того, как приехать сюда, он какое-то время жил и учился в Италии. Лино – « Лев » с итальянского.              Они едут остальной путь молча. Хёнджин настолько поглощен своими мыслями, что едва замечает какие-либо попытки возродить диалог. Что ж, странное, явно оборонительное поведение этих двоих лишь подтверждает подозрения о том, что что-то с этой семейкой не так. Казавшийся таким обаятельным и деловитым мужчиной, Минхо всего за несколько секунд вышел из себя после нескольких вопросов.              Весь день Хёнджин проводит наедине со своими размышлениями, а вечером возвращается отец.              — Э-э… тебе нужно позвонить Хвиин, – виновато чешет голову он.              — Ты звонил маме? – Хван откладывает небольшой темный блокнот, исписанный своими наблюдениями. Туда он вписал странное поведение одноклассника, реакцию его братьев и зарисовал гневный вид Минхо. – Что она сказала?              — Очень переживает, – Сокджин садится рядом, даже не сняв свою рабочую полицейскую форму. – Меня она слушать не стала, но тебя, вероятно, услышит. Поговори с ней.              Естественно, мама была в истерике. Раз тридцать необходимо повторить ей, что всё в порядке, прежде чем она поверила. Хвиин умоляет его вернуться в Финикс, совершенно не думая о том, что в данный момент дома никого нет. Как ни странно, её причитания Хёнджина почти не трогают. Все мысли занимала семья Ли и их тайна – даже расхотелось уезжать из Чольсу.              Как только Хвиин отключается, а из кухни доносится аромат медовой запеканки, Хёнджин прикрывает глаза и медленно проваливается в темноту. Туда, где Минхо не успевает оттащить его от злосчастного фургона.