— « попробую понять ».

      Дни на больничном пробегали так быстро, что слепились в один огромный день сурка. Рано утром отец будил Хёнджина и проверял его опухшие связки, заботливо втирал мази, накладывал повязки и напоминал, что если ему необходимо выйти из дома или спуститься на первый этаж, то ему нужно использовать костыли, что он заботливо купил практически сразу же и поставил возле постели. Днём он пытался дождаться сообщения от Бомгю, что отличался огромным кругом друзей и брал телефон только для того, чтобы списать или сфотографировать красивый пейзаж, и ближе к вечеру переписывал пропущенные конспекты. Потом они с Сокджином ужинали, обсуждая его работу и заседали молчаливо у телевизора. Хёнджин расслаблялся на подушке, устроив голову на подлокотнике, а отец разминал его больную ногу, иногда выругиваясь на героев сериала.              В этих совместных вечерах Хёнджин находил что-то по-семейному особенное. Тихое жужжание техники, американский детектив с элементами мистики, редкие комментарии отца и едва слышное мычание самого юноши, вызванное особенно сильным нажатием на мышцы. В те моменты он любил разглядывать свою поврежденную ладонь, что таинственным образом к первому же вечеру оказалась полностью исцелена. Странным было то, что он отчётливо помнит, как разбитое стекло прошлось по его коже и как он прижимал к ране ткань куртки, не желая видеть оторванный кусок кожи. Может ли так быстро всё зажить?              Незадолго до окончания больничного, Хёнджин решает перечитать заданную на дом литературу и так увлекается, что едва слышит, как замок прокручивается в двери и та отворяется. Ойкнув от лёгкой боли, неприятного напоминания о травме, он откладывает книгу и достаёт картофель из духовки.              — Джинни? – зовёт отец, услышав неторопливые шаги. Передвигается Хёнджин пока медленно и осторожно, не наступая целиком на ногу, иногда скачет, поэтому шум от него соответствующий.              — Привет! С возвращением!              — Спасибо! – он избавляется от обуви и отстёгивает кобуру, наблюдая, как тонкий силуэт перемещается по кухне. Насколько всем известно, на работе ему ни разу не приходилось применять оружие, но пистолет он постоянно держит наготове. В детстве, когда Хёнджин приезжал в гости, Сокджин всегда вынимал патроны, а пистолет прятал. Очевидно, теперь он считает его достаточно взрослым, чтобы случайно не прострелить себе голову, и достаточно разумным, чтобы не сделать это нарочно.              — Снимай форму и садись, – Хван приоткрывает окно, желая избавиться от духоты в комнате, и полной грудью вдыхает аппетитный аромат. Готовить Хвиин не умеет, её максимум – разогреть полуфабрикаты или заварить лапшу, поэтому ответственным за еду в семье был Хёнджин. Как и за стирку, и за уборку. За всё. – Не уверен, что вышло идеально, но есть можно.              — Пахнет очень вкусно, – с одобрением говорит Сокджин, подцепив на зубочистку ломтик вс целью попробовать. – Всё замечательно! Ты потрясающий кулинар.              — Спасибо!              Обычно, жизнь в Чольсу весьма размеренная и тихая - никаких громких преступлений или больших правонарушений, поэтому темы для разговора не находится. Хёнджину рассказывать тоже нечего, он уже две недели занимается одним и тем же, поэтому тишину нарушает только гудящий в гостиной телевизор. Однако, спустя несколько минут омега всё-таки вспоминает вопрос, на который желал бы получить информативный ответ, но отец опережает его.              — Я всё хотел спросить, но не находил подходящего времени… Как тебе школа?              — Ну, на некоторых предметах я сижу с Чхве Бомгю, мы вместе ходим в столовую. А еще мне понравился Кай, такой высокий и светловолосый, тоже из-за границы. Он довольно милый! Да и остальные тоже ничего, за одним-единственным исключением.              — Высокий и светловолосый – это, наверное, единственный альфа семьи Хюнин. Славный парень, и семья хорошая. Его отцу принадлежит магазин спорттоваров в предместьях Чольсу, а мама – воспитательница детского сада. Дела у них идут неплохо, мистер Хюнин постоянно мотается домой в Техас.              — А о семье мистера Ли ты что-нибудь знаешь? – нерешительно спрашивает Хёнджин. Из прошлого разговора понятно, что сам Минхо ничего ему не расскажет, и один из немногих способов что-то узнать – расспросить отца, который дружит с большей частью города.              — Доктора Ли и его семью? Конечно. Доктор – замечательный человек, он действительно профессионал, ты видел это сам.              — Боюсь, его дети… э-э… не так популярны. В школе их не любят.              Совершенно неудивительно, что Сокджин в лёгком гневе сжимает в пальцах ложку и хмурится. Прирожденный борец за справедливость, он терпеть подобное не может, особенно после ситуации с сыном.              — Чего и следовало ожидать! Доктор Ли – великолепный хирург и мог бы работать в любой клинике мира, зарабатывая в сто раз больше, чем у нас. Нам очень повезло, что он живет здесь, что его сестра выбрала именно наш город. Для Чольсу он настоящая находка, а его дети прекрасно воспитаны. Когда они приехали, я боялся, что у парней будут проблемы – столько подростков, причем доктор не скрывал, что все они усыновленные. Однако Ли оказались порядочнее, чем многие молодые люди, чьи семьи живут здесь из поколения в поколение. Естественно, они держатся вместе – они ведь семья. Но в городе они все недавно, а надо же обывателям кого-то обсуждать!              — Они кажутся мне нелюдимыми, – признаётся Хван, бесцельно водя по тарелке ложкой. – Ну, кроме Чанбина. Он, вроде, наоборот весьма популярен среди старшеклассниц - многие приходят на физкультуру чтобы поглазеть на него и Сынмина.              — О, они в превосходной форме. Чанбин часто помогает вдовам и неопытным горожанам в ремонте, таскает вещи, а Сынмин пусть и менее приветливый, никогда не откажет в помощи по учёбе. Феликс, самый младший, вот он совершенно на контакт не идёт. Всё ещё переживает из-за семьи. Бедный парень… Ты бы видел, каким солнечным он был! Улыбка с его лица не спадала!              — Почему он « Феликс »? Тоже не местный?              — Родился в Испании, там каждый третий – Феликс. Минхо и его сестра приехали сюда из Италии после того, как муж Ёнсон умер в той авиационной катастрофе. Она сменила фамилию в память о нём и взяла на попечение сыновей его коллег, поддержав идею брата позаботиться о них до совершеннолетия.              Остаток ужина проходит в приятном безмолвии, а потом Сокджин помогает убрать со стола и моет посуду, позволив Хёнджину подняться в свою комнату. Там, в последний раз нанеся мазь, он устраивается на постели с книгой и цепляется за название главы: « Вампир ». Фыркнув, он захлопывает роман и перебирает несколько других, решая, что будет читать перед сном.              Остальные дни проходят так же. В последние сутки больничного он приходит в больницу, проверяется на рентгене и забирает справку для закрытия пропусков, а потом готовится к предстоящим дням. За всё это время навестили его только Бомгю и Хисын, ходящие к нему по льду как две неваляшки, и Кай, принёсший ему гостинцы, и если к ним он успел подпривыкнуть, то с остальными всё было хуже. Перспектива снова стать объектом внимания старшеклассников совершенно не радовала.              

***

             Именно в ночь, перед возвращением в « Мунхи », ему впервые снится Ли Минхо.              В кромешной тьме, единственным источником света становится его кожа – бледная, холодная и безжизненная. Во сне Хёнджин просыпается в небольшом черном пространстве, способный нащупать только очертания твердой кушетки, оббитой грубой кожей, и тишину нарушает знакомый скрип колёс. Из глаз Хёнджина брызжут горячие капли солёных слёз, что засыхают на щеках, а на языке отпечатывается железный привкус горячей крови. Минхо смотрит на него большими круглыми глазами, которыми Хван когда-то восхитился, и больше похож на фарфоровую куклу, чем на человека. Куклу, за бесцельно висящие руки которой тянут и заставляют накрыть мокрую голову Хвана.              Хёнджин пытается поднять тяжёлую ватную руку, да чувствует холод ремней на запястьях и то, как натирается до боли кожа, когда он пытается разорвать путы. Кто-то катит его по темноту помещению, выводит на свет – больничные округлые лампы, так знакомые ему. Кажется, что когда его выкатывают, сквозь ткань видно алое: « МОРГ ».              — Подготовьте к вскрытию.              Омега дёргает головой и сдавленно стонет, когда холодные руки в перчатках оголяют его до пояса. Его тело бледное, гораздо бледнее, чем оно есть, практически серое, и увешенное желтыми гематомами и прочими повреждениями. В отражении оборудования он видит своё лицо: растрёпанное, влажное и непривычно маленькое. Чётко видно небольшую вмятину на лбу, где скапливаются тени.              Приподнимаясь, Хёнджин видит знакомые лица.              Сонмин. Кай. Чонён. Соджун. Отец.              Все они смотрят безжизненными глазами-стеклышками на то, как Хёнджин бесполезно дёргает кистями, пытаясь высвободиться, и дёргают губы в ухмылках, когда у него ничего не получается. Как рыба, выброшенная на сушу, он пытается втянуть ртом воздух и с ужасом осознаёт, что не дышит.              Минхо возвращается, всё такой же кукольный, и ватным диском мажет по холодной груди, после чего, не церемонясь, надавливает скальпелем. Хёнджин видит, как его рёбра разводятся в стороны сильными руками и как с фанатизмом Ли тонкими пальцами берёт глухое сердце в руку, а потом вонзает в него зубы с кровожадной усмешкой.              

***

             Месяц после катастрофы был относительно спокойным.              К его искреннему удивлению, шумиха после аварии улеглась практически сразу и ученики перестали заострять внимание на Хёнджине. Похоже, отец принял просьбу побеседовать с одноклассниками в штыки, и из-за этого, когда он возвращается, они проходят мимо него и обращаются только по необходимости. Обсуждение приезда новенького тоже сошло на нет, темы для диалогов ныне более житейские и никак не затрагивают личину Хвана, что делает ему значительно легче. Тревога отпускает, дышать становится легче и общаться с ровесниками проще. О ситуации с фургоном Хёнджин говорит лишь раз, спрашивает у Бомгю, видел ли он то же, что и он. Бомгю, Хисын и Черен в один голос твердят, что увидели Минхо лишь когда отодвинули « хонду ».              Придя в столовую на обед, оказывается, что Феликс был в школе всё то время, что Хван лечился дома, и сегодня был очередной день, когда Ли пропускает занятия из-за головной боли. « Это я-то головная боль? » – думает Хёнджин, мыслями витая где-то за границами учреждения.              Очень хочется с ним поговорить. Выведать, что происходит в этом богом забытом городе, как простой человек способен буквально смять капот машины и так быстро переметнуться с одной точки в другую. Минхо чётко дал понять, что пытаться говорить с ним – только кликать на себя беду, а Феликс… единственный в поле досягаемости. Его родственники определенно не хотят с ним разговаривать, да и Хёнджин никак не может их поймать - они точно исчезают на время уроков и появляются только к обеденному перерыву. Даже Сынмина, который значится игроком школьной команды по бейсболу, он не может отыскать на месте, а если и натыкается на него, то парень чётко просит не мешать его тренировке.              Иногда Феликс всё-таки является на занятиях. Сидит тихой мрачной тенью, отвечает только на редкие вопросы преподавателя и иногда поглядывает в сторону такого же безмолвного соседа, что время от времени бормочет под нос возмущения.              — Не хочешь говорить – твоё дело, – наконец сдаётся Хван, мысленно делит их стол на две части и старается не пересекать эту невидимую линию, оставаясь на своей стороне парты. До правды он всё равно докопается. Как-нибудь…              Свой блокнот для записей он сделал более приятным для глаз: обклеил старыми наклейками, пыльными стикерами с какими-то заметками на итальянском языке и вырезками из журналов. Теперь это не безликая записная книжка, а очаровательный некогда ежедневник, посвященный наблюдениям. Феликс иногда, из интереса, поглядывает, как на переменах Хёнджин забивается в уголок их места, сгибается в три погибели и достаёт пастельные маркеры, а потом водит карандашом по пожелтевшим листьям.              Со дня аварии снег больше не показывается, лишь по ночам в окна стучится лёгкий морозец и холодный весенний ветер. Сезон дождей возобновляется, погода теплеет и зимние вещи вновь возвращаются на чердак, от чего омега даже облегчённо выдыхает – он больше не будет выглядеть круглым шариком в трёх свитерах и огромном отцовском пуховике.              Следующие дни всё было гораздо лучше, проще… и, одновременно, сложнее.              Погода постепенно нормализуется и возвращается к тому состоянию, какой она была до приезда Хёнджина. Причину внезапного снегопада найти не удалось, не было каких-либо предупреждений о муссоне или изменении климата, и из-за этого Хвана Хисын прозвал « Снежным принцем ». Мол, это он принёс снег вместе со своим кислым лицом и пессимистичным настроем.              Отношения в классе окончательно налаживаются. Как и говорил ему Минхо, с каждым проведенным днём Феликс начинает обращать на Хёнджина всё больше внимания, прикрываясь необходимостью: подглядывает за тем, как он черкает что-то своё, хрипло посмеивается с его едких комментариев и иногда разглядывает плавный профиль, особенно его интересуют проглядывающие под тональным кремом родинки и то, как отрастают постепенно волосы.              Иногда, как Хёнджин успел привыкнуть, Феликс на уроках отсутствует. В те дни он заезжает в кабинет Минхо и спрашивает, какая причина на этот раз, и смеясь на его прикрытое раздражением волнение, мужчина искренне отвечает ему. С каждым днём юноша обращает на высокомерие Ли всё меньше и меньше внимания, воспринимая его как обычного болеющего одноклассника, что иногда пишет ему с просьбой сфотографировать конспект и извиниться за то, что очередную лабораторную работу Хвану приходится делать самостоятельно.              Минхо действительно был прав, когда говорил о том, что Феликсу его компания и природа должны помочь в восстановлении после такой тяжкой утраты. Каждый раз, собираясь спросить у альфы про аварию, Хёнджин осекал себя, вспоминая, что он вряд ли настроен на подобный диалог. Да и не общаются они для этого слишком близко.              Однажды, Феликс вновь не является в школу. Тогда в Чольсу снова выпадает снег, на этот раз не слишком сильный.              — Хёнджин-а, смотри! Снег опять пошёл!              Хёнджин растерянно смотрит на танцующие в воздухе хлопья, из которых медленно растут сугробы. Он с досадой растекается по столу, предвкушая, как снова будет скользить по замёрзшей дороге и сносить с ног каждого, кто будет стоять на его пути. Кататься на коньках он не умеет, что уж говорить о ходьбе по гололёду, где абсолютно никакой страховки.              — Да уж, снег… – удручённо мычит он, чувствуя, как Хисын перебирает его отросшие пряди.              — Ты не любишь снег?              — Люблю. Не люблю падать посреди дороги или улетать в кювет.              Омега на его изречение смеётся и качает головой, продолжая играться с сизыми локонами. Осадков на этот раз выпадает немного, маленькие сугробы таят за несколько дней благодаря тёплому воздуху и редкому солнцу, и к пятнице на дорогах уже не гололёд, а слякоть.              Переменчивость погоды и пропуски Феликса Хван не связывает, но эта закономерность никак не покидает его голову.              Заскучав, омега машинально заглядывает в дальний конец зала и буквально прирастает к месту. За столом сидят четверо.              — Хёнджин, чего ты копаешься? – дёргает его за рукав лонгслива Черен, обеспокоившись его ступором. – Тебе плохо? Голова кружится?              Феликс никогда не появляется в подобную погоду. Каждый раз, когда земли касаются резные снежинки – он сидит дома, оправдываясь метеозависимостью. Первое время он даже проводил черту между необычной внешностью с этим явлением: мертвецки холодные и бледные руки, серебристые, как лёд на солнце, сияющие радужки, треснутые припорошённые, точно снегом, губы и доходящие до плеч локоны. Именно он подходил под определение « Снежного принца », олицетворением зимней стужи, хоть и терпеть её не мог из-за сопровождающей вьюгу боли в висках. Разве он не должен прямо сейчас находиться дома?              — Он всё это время мог ходить на занятия? – Бомгю щурится и вертит головой, пытаясь понять, о чём речь, и сам удивлённо распахивает глаза, заметив блеклый силуэт за одним из дальних столов. Чанбин что-то горячо рассказывает, пока Сынмин держит Феликса за предплечье и будто бы стискивает, не позволяя ему подняться.              « Он настолько сильно меня ненавидит? » – Хёнджин возвращается к своему салату, выбирая вилкой ненавистную кукурузу, и отпивает горячий чай из стеклянного стакана. Гнева Ли он совершенно не боится: перебесится. Не ему судить, что сейчас у Феликса в голове.              На самом деле, Хёнджину его даже жаль. Сирота при живых родителях, он понимает каково это, каждый день просыпаться в пустом доме и слушать тишину, когда во всё горло кричишь: « Мама! ». Заботиться о себе, отвергать чужую ласку и сидеть забытым зверем в углу, дергаясь от непроизвольных движений и переживать, что о тебе говорят за спиной одноклассники. Они могли бы подружиться, если бы Феликс не устремлял обжигающие взгляды, будто хочет Хвана убить или сожрать.              Абсурд какой-то. Не может ненависть возникнуть без причины. Но в чём тогда его проблема посещать уроки по расписанию, не избегая встреч?              Кажется, что за время своего отсутствия альфа похорошел. Синяки под глазами сошли, веснушки стали чётче, а волосы больше не лежат мертвой соломой. Когда он смеётся над очередной шуткой брата или делает вид, что пережевывает овощи, Хёнджин обращает внимание на его выглядывающие короткие, но сверкающие клыки.              — Хёнджин, на кого ты смотришь? – неожиданно перебивает его наблюдения Кай, недавно подсевший к их маленькой компании. Хван в уме подчёркивает: никто из семьи Ли практически никогда не ест. Они берут подносы с блюдами, сидят весь перерыв и относят полные тарелки, зачастую не притрагиваясь даже к напиткам. – А. Понял. Не переживай из-за него, Феликс даже с альфами не общается.              — Иногда мне кажется, что он здесь всех ненавидит, – бурчит Хисын. – Когда он только перевёлся, я попытался с ним познакомиться, войти в положение. Смерть родителей - это такое горе… Но когда я подошёл, он посмотрел на меня так, будто это я убил всю его семью! Желание знакомиться как ветром сдуло!              — Я просто хочу узнать, что я успел сделать. Меня тяготит мысль, что для кого-то я кость в горле, – честно отвечает Хван.              В этот самый момент он встречается глазами с младшим из братьев, их взгляды пересекаются лишь на секунду, и в этот раз в серебристых глазах нет ни лютой ненависти, ни всепоглощающей злобы.              

***

             Половина Феликса пуста. Повесив мокрую куртку на крючок, Хёнджин садится на место, достав учебник и блокнот. Мистер Бан, биолог, кружит по классу, раздавая микроскопы и предметные стекла. До начала урока оставалось еще несколько минут, и ученики оживленно болтают, создавая приятный лёгкий шум. Хёнджин записывает в блокнот свои наблюдения и водит по листу грифелем, вырисовывая неизвестную себе девушку.              Вот скрипит стул – за парту кто-то садится. Почувствовав постороннее присутствие, Хван берёт в руки учебник и поднимается с места вместе с сумкой              — Куда ты? – спрашивает низкий грудной голос.              Неужели Ли Феликс соизволил с ним заговорить? Не в силах поверить в чудо, омега поднимает голову. Как и в прошлый раз, юноша сидит на самом краешке парты, но его стул повернут в сторону соседа, Хёнджина. С растрепанных волос капает вода, однако выглядит он так, будто минуту назад снялся в ролике, рекламирующем шампунь. На ослепительно красивом лице вырисовывается настороженная ухмылка.              — К Бомгю. У тебя ведь мигрень, не хочу приносить ещё больше головной боли.              — Причина не в тебе. На случай, если у меня невыносимо разболится голова, я выпью обезболивающее, – фыркнув, Хёнджин возвращается на место. – Мило, что ты беспокоишься об этом. Тебя ведь Джинни зовут, верно?              — « Джинни » меня зовут только родители.              — Предпочитаешь « Сэма »?              — Предпочту сесть за лабораторную работу. Ты хотя бы смотрел, что я тебе отправлял? Или вместо знаний будешь сверкать кольцами?              — Ты всегда такой невыносимый?              — А ты?              Феликс удивлённо вытягивает губы и тушуется, хватая в руки ручку. Вены на его предплечьях вздымаются, когда он сжимает в пальцах тонкий пластик и каллиграфическим почерком выводит тему и цель сегодняшней работы. Лежащие в коробках предметные стекла с клетками корня репчатого лука спутаны, вместе с соседом по парте ученикам предстоит разложить их по порядку, в соответствии с фазами митоза, причем, без помощи учебника. Через двадцать минут преподаватель проверит, как они справились.              — Хочешь начать? – Феликс любезно двигает один из микроскопов.              Лабораторная оказывается Хёнджину знакомой. Программа в американской школе немного спешит, поэтому он делает всё безупречно и без какого-либо замешательства: вставляет первый препарат и настраивает аппаратуру на сорокакратное увеличение.              — Профаза! – объявляет он, мельком взглянув в окуляр.              — Можно посмотреть? – просит Ли, увидев, что омега вынимает препарат. Пытаясь остановить его, он легонько касается чужой руки. Его пальцы кажутся ледяными, будто вылепленными из только выпавшего снега, прямо как изящные и натруженные фаланги Минхо. Может, так проявляется гипотензия? – Извини. Действительно, профаза.              — Второе – анафаза.              — Омежья интуиция подсказывает?              — Нет, просто я очень умный.              Ухмыльнувшись, он двигает микроскоп и позволяет убедиться в своей правоте. То, как Феликс побеждённо записывает в таблицу ответы и умолкает, неспособный придумать ответ на выпадки омеги, заставляет Хёнджина почувствовать некое превосходство и чувство удовлетворения. Почерк Ли, которым он подписывает каждую картинку и записывает ответы на контрольные вопросы, выглядит таким изящным, что не хочется портить его своими каракулями. Пусть рисует Хван и хорошо, его буквы кажутся парящими на бумаге и написанными со спешкой.              Они заканчивают раньше всех. Хёнджин видит, как Чёрен с соседкой в немом отчаянии смотрят на коробку с препаратами, а Бомгю тайком листает учебник, прикрытый спиной сидящей спереди девушки-альфы.              — Хорошо, я понял тебя, – спустя некоторое время сдается Феликс, прерывая их немой диалог. Его резкий тон заставляет омегу вздрогнуть на месте и черкануть лишнюю линию, рисуя шрам на лбу какому-то парню, вырисовывающегося его рукой. – Я вёл себя… не очень вежливо по отношению к тебе. Что мне сделать, чтобы ты перестал обижаться?              — Не знаю, – жмёт плечами Хван. – Заплакать можешь. Люблю утром умываться слезами маленьких неуверенных в себе альф, очень помогает от акне.              Хёнджин прыскает, хрипло хихикая и вызывая своей репликой дрожащую от раздражения ухмылку на лице Феликса.              — Ладно, забей, я не злопамятный. Но, если действительно хочешь получить прощение, его нужно заслужить, – юноша заговорщически наклоняется поближе к чужому лицу, шепча: – Скажешь мне, что на самом деле случилось в день столкновения, и я забуду обо всём, – а потом он резко переводит лукавый взгляд с серой россыпи веснушек на переносице на разрез его глаз: – У тебя линзы?              — Линзы? – неожиданный вопрос явно застал его врасплох.              — В прошлый раз мне показалось, что у тебя глаза другого цвета.              Феликс на это лишь расправляет напряжённые плечи.              И все же цвет изменился! Хёнджин отлично подмечает маленькие детали, вроде родинок, узоров на одежде и маленьких шрамов, и определенно помнит, как сияли бездонным водоёмом его тусклые и лишенные жизни радужки. Сейчас они тёмно-красные, почти что чёрные и вытесняют зрачки — будь они светлее, любой бы подумал, что с внешностью юноши поиграл альбинизм. Эта темнота меж прикрытых век притягивает, но Хёнджин чувствует, что может этому сопротивляться. Будто произведение искусства, мраморная статуя, альфа гипнотизирует его.              Опустив взгляд, Хёнджин видит, что Ли снова сжимает кулаки.              — Ты сам на это согласился. Если хочешь, чтобы я забыл, как ты вёл себя как мудак, и мы начали с чистого листа – соблюдай мои условия. Я прошу немногого.              — Хорошо, – Хвану кажется, что он с трудом заставляет себя выдавливать слова. Видимо, все эти недели Минхо промывал ему мозги и убеждал в необходимости социализации. Омега в мыслях празднует свою маленькую победу и шаг к разгадыванию правды. – Ты ведь не любишь снег, верно?              — Не очень, – честно отвечает омега, откидываясь на спинку стула. – Холод с сыростью тоже недолюбливаю.              — Наверное, Чольсу не самое лучшее место для тебя.              — Очень может быть, – его безоговорочное смирение удивляет.              — Зачем ты тогда приехал? – не спрашивает, а скорее требует ответа Ли.              — Ну, это сложно…              — Попробую понять.              Его чёрные глаза выжидающе сверкают. Хёнджин заглядывает в них и видит в смольных точках своё бронзовое отражение, выглядящее несуразно из-за сочетания нездоровой кожи и голубого оттенка одежды и цвета локонов. С каждой неделей омега замечает, как его кожа бледнеет из-за долгой разлуки с солнцем, и мучительно расстаётся со своим ровным загаром. Хёнджин припоминает слова Минхо: « Феликс сердобольный, но трудный подросток. Ему тяжело открыться, он считает свою доброту слабостью », и терпеливо вздыхает, перебирая карандаши.              — Мать растила меня до пятнадцати лет. Ну, как, скорее я её растил, чем она меня. Год назад она нашла мужчину и он переехал к нам вместе с маленькой дочерью. Отношения не заладились: я уже сформированная личность, а Соджун почему-то решил, что должен меня перевоспитать под себя, и начал пытаться строить главу семьи.              — И чтобы избежать конфликтов, ты прилетел сюда?              — Меня выгнали.              Феликс хмурится.              — Мы постоянно ссорились, из-за этого Соджун съехал, и тогда мама начала рыдать круглыми сутками. Я просто понял, что ей лучше будет с ним, чем без него. Год под крылом отца ещё можно пережить, а вот несколько месяцев с отчимом – ад. Мне не говорили прямо, но я видел, что мне не особо рады.              — Понимаю, – неожиданно выдаёт Ли. Он перелистывает страницы учебника, заглядывает в содержание и захлопывает книгу, там самым попытавшись успокоить какой-то незримый ураган внутри себя. – Минхо старше меня на десять лет, а ведёт себя так, будто на все тридцать. Я пытался звать его почтительно какое-то время, а потом понял, что не смогу считать чужого мужчину отцом и пытался… бунтовать. Я несколько раз сбегал отсюда.              — Серьёзно? – Хёнджин изумлённо приоткрывает розовые губы. Становится даже стыдно за своё поведение. – Мне… очень жаль.              — Родителей мои побеги не вернут, я понимаю. Просто тяжело заставить себя подняться с постели. Все ходят вокруг такие счастливые, а я страдаю от головной боли и вынужден жить там, где мне не нравится. Я постоянно возвращаюсь в ту квартиру, где жил до гибели семьи.              — Тебе тоже не по душе Чольсу?              — В Сеуле уютнее.              — Ты поэтому ни с кем не разговариваешь?              — Не вижу в этом смысла, – Феликс едва заметно мнет уголок листа своей тетради. – Учиться осталось всего год, к тому же, многие не шибко положительно настроены. Я либо всех пугаю, либо кажусь слишком странным.              — Не такой уж ты и страшный, – Хёнджин посмеивается. – Бесячий, правда, иногда.              « А насчёт странностей… Я тоже странный. Мы с тобой оба странные ».              — Ты здорово держишься, – хвалит он, – но, готов поспорить, что страдаешь больше, чем хочешь показать. Ты сторонишься знакомств, сидишь в компаниях тенью, не расстаешься с блокнотом и молчишь большую часть времени. Постоянно трогаешь волосы, носишь шапку или натягиваешь на глаза капюшон, будто скучаешь по длинным волосам или пытаешься скрыть неудачную стрижку. Разве я не прав? Уверен, что все именно так.              Хван ломает карандаш, сильно нажимая на бумагу.              — А тебе-то с этого что?              – Не хочешь со мной об этом разговаривать?              « Ещё одно слово и я буду вопить ».              Хёнджин делает выдох, пытаясь не поддаться эмоциям. Он машинально наматывает на палец лазоревый локон и подмечает, что он слишком короткий для привычного нервозного жеста. Он начал отращивать волосы в четырнадцать лет и с тех пор никогда не менялся так кардинально, и постоянные подмечания по этому поводу для омеги как пытка. Особенно сильно под дых бьют слова о том, как забито он выглядит среди остальных. Наверное, действительно необычным кажется то, как Хёнджин, которого в шутку прозвали первым красавцем Чольсу, когда он приехал на каникулы однажды, выбирает мешковатую одежду и практически прячется в ней.              — Нет, дело не в тебе, – всё-таки сдаётся он, не позволяя себе уйти. Феликс просто пытается понять его. – Скорее, я злюсь на себя. Мама всегда говорила, что меня можно читать как открытую книгу. Выходит, она права.              — Наоборот, тебя я читаю с огромным трудом.              Тут мистер Бан обращает на себя внимание, и Хёнджин с облегчением пропускает воздух сквозь зубы. Он и не думал, как важно ему было историю свою кому- то рассказать, хотя бы её маленькую часть, и быть услышанным. Феликс, вроде бы, расспрашивал с интересом, но сейчас заметно, что он снова отодвинулся, а тонкие пальцы судорожно цепляются в край стола.              Едва прозвенел звонок, Ли, как и в прошлые разы, срывается с места и изящным галопом уносится из класса. Хёнджин успевает к этому времени лишь собрать вещи в сумку и махнуть рукой Каю, что заглядывает в кабинет и говорит, что проведёт его до машины.              — Он и вправду говорил с тобой? – подбегает Черен, пихаясь локтем.              — Похоже, он сегодня в отличном настроении, – отмечает Хюнин и помогает Бомгю одеться, вытянув для него издалека гардероба куртку.              — Не понимаю, что с ним было в прошлые разы? – с деланным равнодушием спрашивает сам себя Хёнджин, играясь пальцами с завязками одежды.              Когда он выходит во двор, моросит холодный дождь. Кай заботливо прикрывает его своей рукой, не позволяя ледяным каплям упасть на лицо, и вместе с ним бежит к пикапу, не обращая внимания на душераздирающий рев мотора. Попрощавшись, Хван тут же включает печку и снимает капюшон, чтобы по дороге домой волосы подсохли.              Приготовившись выезжать, омега внимательно оглядывается по сторонам и замечает светлую фигуру Феликса, склонившуюся над «вольво». Парень пристально смотрит на него, и глубоко вздохнув, Хёнджин аккуратно выезжает со своего места и, проезжая мимо, боковым зрением видит, что Феликс улыбается.