— сладкая, как сахар.

      В одну пятницу апреля Хёнджина встречает встревоженный Бомгю, выглядящий весьма потешно: половина его головы покрыта мелкими кудрями, а вторая ещё увешана кислотно-розовыми бигуди, при виде которых Хван не удерживается от желания скорчить нос, тихонько прыснув. Оказывается, что уже скоро объявят дату проведения весеннего бала, на который омеги школы « Мунхи » традиционно приглашают альф, которые им симпатичны. Хёнджин на это лишь фырчит, вспоминая, что в его школе всегда было наоборот, но всё равно с интересом греет уши.              — А ты? – Бомгю наконец разбирается со своей причёской, попутно обсуждая подготовку к предстоящему торжеству, пока Хёнджин сидит рядом. В последнее время снег больше не выпадает, лишь по вечерам и на рассвете то моросит лёгкий дождик, то ливень обрушивается на дорогу. Город значительно светлеет, Чольсу отныне не кажется омеге таким уж и мрачным, а солнце обеспечивает который день прекрасную для прогулок погоду. – Не пойдёшь? С Каем, например.              — Что? – Хван отрывается от блокнота, перестаёт вырисовывать летающую по голому листу чью-то голову и поднимает глаза, непривычно раскрытые и яркие от света. Они сидят на брошенных трибунах, оторванные ото всех, потому что ему так комфортнее, а новые друзья уважают желание посидеть в компании исключительно друг друга. Рядом Хисын сидит на олимпийке, одолженной у какого-то старшеклассника, поправляет макияж Черён, а к ним быстро бежит упомянутый Хюнин, придерживая сумку младшей сестры и едва успевая уворачиваться от мячей. – А, нет… Танцы это не для меня.              Он ходил на танцы двенадцать лет. Говорить об этом, конечно, не хочется, как и представлять все эти липкие взгляды, что будут сопутствовать ему весь вечер. Кай достигает их, извиняется за задержку, и отдаёт каждому по контейнеру с едой. Хёнджин тихо благодарит его, понимая, что следующим за покупками пойдёт он и придётся пробиваться через огромную очередь голодных подростков.              — Я приду, если Бахи никто не пригласит, – застенчиво отвечает альфа, пуша свои блондинистые локоны. Как единственный не омега в компании, он частенько смущался и этим нравился Хёнджину, такому же стеснительному по сравнению с остальными. – Сами знаете, что из меня танцор как из медведя балерина. Не хочу отдавить кому-то из вас ноги.              — Я, наверное, лучше посижу дома, – вставляет слово Хван, окончательно захлопывая записную книжку. Краем глаза сидящая рядом Черён видит знакомые плавные черты лица, кошачий прищур с ещё пустыми глазницами и несколько стикеров, закрывающих места, где бумага почти порвалась.              — Твоя нога ещё болит?              — Нет, просто такие масштабные сборища мне не нравятся.              — Значит, и Феликс не придёт, – двусмысленно хихикает Хисын. – Он ведь за тобой по пятам ходит.              Хёнджин на это только закатывает глаза, а потом растягивает губы в очаровательной улыбке, заставляя другого омегу растаять. Хисын ещё при первой встрече сказал, что у него очень обаятельная улыбка благодаря форме и пышности бледно-малиновых губ. Через какое-то время к ним присоединяется Ёнджун – тот друг Кая из школьной сборной по баскетболу, и по новой расспрашивает о планах на предстоящий бал. Не зная, почему, но Хёнджин при его присутствии вжимается в свой сизый худи, подминает под себя ноги и взглядом впивается в лежащий на коленях обед.              — А ты, красавица, никого не пригласил? – спрашивает одна из напарниц Ёнджуна, пугающая своими неестественно чёрными глазами. Привыкший в последнее время к молчаливому наблюдению, Хван боится даже вглядываться в её лик, а потому игнорирует, делая вид, что занят попытками открыть контейнер самостоятельно. – Могу я тогда забрать эту… Эй!              Знакомый мороз оседает на щеках румянцем, когда чье-то худощавое плечо едва не пихает девушку, Хёджу, на холодную землю. Она, всегда какая-то взвинченная и раздраженная, создающая впечатление хулиганки, мгновенно загорается гневом, чуть ли не рычит, когда осознаёт происходящее. Из-за постоянного отсутствия многие отвыкли от Феликса – его незаинтересованность в спорте развязала всем руки и позволила строить из себя королей площадки.              Ли проходит мимо молча, а когда Хёджу хватает его за руку, лишь смахивает её горячую и мокрую от пота ладонь со своего холодного тела. Хёнджин несмело поднимает свои большие глаза, смотрит как-то умоляюще, и наблюдает за тем, как юноша безразлично разворачивается лицом к скоплению. На парне только цветастая футболка, обозначающая принадлежность к определенному классу, и спортивные брюки, а на бедре – сумка со сменной одеждой.              — Что? – безразлично выдавливает он, явно не желая завязывать разговор. Хёджу сжимает его мышцы ещё сильнее, будто пытаясь удержать на месте. – Отпусти. Больно.              — Опять из себя самого крутого строишь? Давно зубы не выбивали? – несмотря на то, что она пытается показаться грозной, по дрожащим пальцам видно, как сильно девушка нервничает. Её плавит взор серебристых глаз, сверкающих тусклым светом и полных скуки, а рождающаяся на тонких искусанных губах ухмылка только сильнее раззадоривает. Не будь он сыном Ли Минхо, она бы действительно подправила ему челюсть. – Статус сына важной шишки руки развязывает?              — То, что ты не умеешь играть – не моя вина. Кто мог подумать, что великую Ян Хёджу обойдет вечно больной и такой хилый, как я, парень? Бери мяч в руки и занимайся, а не пытайся выместить на мне злость за проигрыш, зацепившись за мимолётное столкновение. Руку, – Феликс напрягается, вены вздыбаются на его предплечьях. Хёджу отпускает его, делает шаг назад и стискивает зубы. – И Хёнджин собирается в Пусан. Тебе ловить нечего, отстань от него. Не видно, что он тебя видеть не хочет?              Несмотря на то, как грубо это было сказано, Хёнджин за это благодарен – Хёджу действительно ушла.              

***

             Обеденный перерыв и физкультура на улице заканчиваются, из-за чего класс оказывается вынужден вернуться в душный кабинет. Мистер Бан к тому времени уже приготовил листы для проведения плановой самостоятельной работы, по поводу которой Хёнджин абсолютно не волнуется – его мысли по большей части заняты предстоящими выходными. Феликс уже сидит на своём месте, первом варианте от окна, и лениво переворачивает страницы учебника, делая вид, что повторяет материал.              Когда занятие начинается, Ли не говорит ни слова. Он молча пишет тест, отвечает только на вопросы преподавателя и лишь иногда поглядывает в сторону соседа, когда Хёнджин делает наброски в тетради.              — Ты по прежнему думаешь об этом? – Хван чуть вздрагивает, когда Феликс приближается к нему в начале перемены, разделяющей два урока биологии. Его губы почти соприкасаются с ухом омеги, когда он прижимается грудью к узкой спине, заглядывая в лист. Хёнджин отрывает карандаш от рисунка, где изображает накрытого машиной человека.              — Я благодарен за спасение и до сих пор не понимаю, что произошло.              Феликс отказывается отвечать на его вопросы, чем порождает только ещё большее их количество. Внимательно он наблюдает за тем, как альфа принимает исходную позу, как сжимает ладони и как закусывает до крошечной капельки крови сухие губы. Там что, клыки?              — Тебе нужно спрашивать не меня, – наконец, после некоторых раздумий, изрекает он, откидываясь на стул. – Говори об этом с Минхо.              — Он перескакивает с темы на тему.              — Тогда я уж тем более не могу тебе помочь.              И их диалог прерывается. Хёнджин разглядывает блеклые выцветшие веснушки на впалых щеках и необычайно острых скулах, и охает вопросительно, когда замечает, как полоска солнечного света касается руки Феликса, а тот, точно боясь обжечься, одергивает её. Но этой секунды соприкосновения с ярким лучом хватает, чтобы мертвецки-бледная кожа засияла вместе с серебряными кольцами. Хван ведёт бровью, а потом отворачивается, прекратив пялиться на маленький аккуратный нос, чуть острые уши и аккуратные серые стрелки.              Феликс будто вышел из чёрно-белого немого кино. Хёнджин понимает, почему омеги школы одновременно вздыхают по нему, но одновременно и проклинают за чёрствый характер: несмотря на всю свою безмятежную красоту, которую Хёнджин однажды, поверьте на слово, решится запечатлеть на бумаге полноценно, его высокомерие портит всякое впечатление. Но именно оно будто и притягивает. Люди в Чольсу серые, одетые в грубые мешки и выглядящие как живые мертвецы, медленные и тихие, лишь Хёджу и несколько парней – исключение. Даже яркий Бомгю иногда затихает, сливается с массой.              А Феликс отличается. Своей гордостью, неподступностью, острой ухмылкой и плещущимся во взгляде безразличием. Ходит сюда явно лишь из-за того, что к семье Ли на днях обращались органы опеки, возмущенные отсутствием опекаемого на занятиях. И этим они с Хёнджином похожи. Потому что Хёнджин пытается замаскировать среди этих бесцветных жителей свою яркость, скрыть свою взбалмошность, выражающуюся в цветастых волосах, и блеск в медовых очах – и этим он привлекает только больше внимания.              Иногда от этого грустно. Хван, порой, когда отец не видит или находится на работе, разглядывает свои старые детские и сделанные недавно фотографии. Разглаживает пальцами, ласкает подушечками свою маленькую тонкую фигурку (в детские годы он был худеньким и высоким, выше всех альф-сверстников, и те за это обиженно тыкали ему: « Шпала! », а Хёнджин не обращал внимания, потому что хотел вырасти таким же высоким как Сокджин) и с тоской припоминает, как знал каждого ребёнка на их улице, как с рассветом сбегал гулять и как радовался встречам с одноклассниками из Финикса. А сейчас он вздрагивает, когда с ним пытаются заговорить, боится чужих действий и сидит на успокоительных да снотворном, потому что иначе тревога бьёт в виски, а кошмары не дают спать.              — Феликс.              Ли ведёт бровью, безмолвно вопрошая. Приоткрывает со скрытым интересом веки, заведенными за голову руками играет с собственными локонами и всматривается в небольшую фигуру рядом – Хёнджин неосознанно пытается будто стать меньше, незаметнее для остальных, сгибаясь поближе к парте.              — Ого, сегодня по имени? – Хёнджин цокает. – Даже без « конченного придурка »?              — Ещё слово и я передумаю – размажу твои кривые стрелки и напишу что-нибудь подводкой на лбу. Кто учил тебя так краситься? Выглядишь омерзительно, – Феликс стушевался, хотя омега уверен, что его угрозы кажутся тому больше умилительными обещаниями, чем таковыми. Как минимум потому что Хёнджин дышит ему в плечо и, прежде чем он сможет прикоснуться к, Ли стремительно покинет класс. Спустя несколько секунд молчания Хван всё же продолжает: — Спасибо, что помог с Хёджу.              — Людям, у которых проблемы с социумом, нужно держаться вместе, – он усмехается, меняя позу и наклоняясь вперёд. Теперь одна его рука висит на стуле, а вторая подпирает щёку. – Ты людей боишься, а я – терпеть не могу. Верно?              Звонок, как и обычно, принес огромное облегчение. К стоянке Хёнджин практически бежит – разговаривать ни с кем не хочется. В аварии пикап почти не пострадал, пришлось всего-то заменить габаритные огни и подкрасить кузов, чем Хван занимался сам, убедив отца в своей самостоятельности, в результате чего несколько раз упал в краску и испортил одни из своих многочисленных джинс.              Рядом с ним проходит мимо Феликс, поправляет по пути свою тонкую чёрную шапку, прикрывающую длинные белоснежные волосы.              — Держи, – он протягивает контейнер, полный ещё теплой еды, и мгновенно убирает ладони в карманы, не позволив почувствовать исходящего от них холода. – Ты так ничего и не съел сегодня. Нуна приготовила немного пибимпапа и том ям.              — А ты?              — Я не голоден. Поел перед школой, – альфа поправляет лямку сумки на плече и уходит, когда к нему присоединяется Чанбин и хлопает по руке, оглушительно громко поздоровавшись с Хёнджином, прежде чем он забирается в салон.              Омеге кажется, что он видит, как под ногтями Феликса багровеет засохшая кровь.              

***

             Дома Хёнджин не обедает, приготовленная госпожой Ким еда оказывается весьма питательной, чтобы он чувствовал себя сытым ещё несколько часов, а на ужин запекает утку по-пекински. Мясо птицы оказывается невероятно сочным, а соус – фантастическим, за всё это он благодарит местный магазин, в который заехал по дороге из школы. Помимо всего этого он прибирается на кухне, немного отмывает окна и протирает пыль, в результате его стараний в доме становится значительно светлее и уютнее.              — Па? – Сокджин возвращается ближе к сумеркам, очевидно устав после смены. Если бы не стеснение, Хёнджин помог бы ему снять служебную куртку, но пока только накрывает на стол. – Аппа!              — Да, Джинни? – он тяжёлыми громоздкими шагами сотрясает кухню и усаживается устало на стул, в руках держа какой-то предмет. – Ехал сегодня с вызова, увидел в антикварном магазинчике вот это. Решил… сделать небольшой подарок. Помнишь, тётя Ли подарила тебе когда-то такую же?              Хёнджин заглядывает в небольшую коробку, плотно обернутую подарочной бумагой. Внутри оказывается крошечная, но прелестная музыкальная шкатулка с маленькими отсеком, в который, под охрану балерины – изящной стражницы, можно спрятать что-то. Танцовщица выполнена профессионально, её личико – чистейший белый фарфор, расписанный бледной краской, а балетная пачка сшита из какой-то блестящей ткани, приятной на ощупь. Омега благодарит отца за подарок, обещая найти ей применение, и усаживает того за стол.              — Через две недели я хотел бы поехать на целый день в Пусан. Ладно?              — Зачем? Спасибо, – Сокджин берет соусницу из его рук и помогает разлить сок по стаканам. – Один едешь? Может, лучше я тебя отвезу? Мы живём почти в нескольких часах езды от мегаполиса, я замолвлю словечко о выходном!              — Хочу зайти в книжный, в здешней библиотеке почти ничего нет. Ну, и присмотреть кое-что из одежды, – забота отца приятно согревает пальцы, когда Хёнджин хватается за холодное стекло графина, только что вытащенного из холодильника в жаркое помещение. В Америке, когда он спрашивал у матери, может ли она отвезти его в торговый центр, надеясь, что они вместе пройдутся по бутикам, Хвиин лишь отмахивалась: « Сэм, ты уже большой мальчик, сходи сам ». Однако, несмотря на то, что Хёнджин действительно не против компании, на этот раз он отказывается. – Не нужно, правда, я не хочу тебя дёргать. Я пробуду там до вечера и буду звонить тебе каждые несколько часов, если хочешь.              — Пусан – большой город, ты можешь потеряться, – не оставляет беспокойство Сокджина. – Столько ублюдков сейчас на улице…              — Па, Финикс в пять раз больше, и я отлично разбираюсь в картах, – вздыхает юноша, цепляя куриную грудку на палочки.              — А на танцы успеешь?              — Аппа, я не танцую! – Хёнджин дует губы, хмурится так Киму знакомо, потому что по-отцовски, и отец смеётся, громко и заливисто, что и омега потом подхватывает.              — Хорошо-хорошо, – в конце концов, не в Хвиин он такой неуклюжий – Сокджин помнит, как в своё время сломал учителю по танцам каблук, потому что брачный вальс оказался для него слишком сложным. – Раз не идёшь на танцы, хочешь съездить в Ёнчоль?              — Ёнчоль?              Ёнчолем назывался небольшой пригородный коттеджный посёлок, известный своей особенностью – все его жители были в какой-то степени родственниками. Ещё во времена существования Чосона в Чольсу приехал принц, внучатый племянник вдовствующей королевы, которому из-за неразглашенной болезни необходим был свежий, желательно морской воздух, и дождливый, но близкий к морю небольшой городок пришелся тому по душе. Так он перевёз в Ёнчоль, своё большое поместье, всю свою семью, а следом подтянулись его друзья и некоторые братья и сёстры. Все между собой переженились, расширили клан и стали носить иную фамилию – Бан, и остались жить в царских землях поколениями. В основном жители посёлка не высовываются, потому что всё необходимое для жизни есть практически под рукой, но некоторые приезжали то в Чольсу, то в Пусан по каким-то делам.              — Да. Помнишь Джисона и Чана? – Хёнджин пытается вспомнить кого-то, кто мог бы носить эти имена, но на ум никто так и не приходит. – Это дети мистера Бана, что продал пикап. Вы раньше постоянно играли в детстве.              — О, – омега вытягивает губы, делая вид заинтересованности. – Почему бы и нет.              — Значит отвезу тебя как только буду свободен.              К восьми вечера отец уходит спать, оставляя Хёнджина в одиночестве и темноте. В субботу важных дел не планируется, поэтому парень позволяет себе задержаться в гостиной. Рядом медленно крутится прима, рождая своими движениями тихую мелодию, а перед подростком – исписанные листы. Он медленно, под шум и свет телевизора, записывает сегодняшние наблюдения. Минхо он не видит уже несколько дней, а вот за Феликсом наблюдает каждые несколько уроков биологии, в память вбивая маленькие зацепки.              — До чего же абсурдно, – шепчет Хван, натягивая на голову капюшон и вчитываясь в текст. Собранная информация и в самом деле кажется слишком натянутой, вроде маленьких царапин на лице, незаметных капель темной жидкости, что может легко оказаться краской, и несколько мимолётных заметок о поведении. – И чего я к ним привязался?              Хёнджин в тишину спрашивает сам себя, постукивая по столу ручкой. Его пальцы испачканы в синих чернилах, рукав в опилках и крошках грифеля, а отросшая челка лезет в белое от подсветки лицо. Вокруг разложены помятые, надорванные или сложенные в несколько раз листы, изрисованные двумя людьми. На него смотрят темные, пронзающие душу прикрытые глаза Минхо, и яркие, обжигающие очи-льдинки Феликса. Хёнджин вскрикивает едва слышно, когда ножом проходится по пальцу, чистя красный карандаш. Каплями крови окропляется порванная бумага с изображением одноклассника, заклеенная только крошечным кусочком скотча, и стекает бордовая жидкость прямо по линии челюсти. Доходит до рта, тоненькими линиями достает до Минхо, придавая его радужкам гранатовый оттенок.              — …Он убил в общей сложности четырнадцать человек... – до ушей доносится отрывок передачи. Хёнджин поднимает глаза, видит, как меняются картинки и взгляд цепляется за измазанные кровью фаланги – аристократичные, узловатые и длинные бледные пальцы. До боли похожие на те, что принадлежат Феликсу. – …Признавался полиции, что « Хотел почувствовать больше крови, потому что она хорошо пахнет ».              Вспоминая кроваво-красный цвет супа и то, как плавали в отдающей странным железным привкусом овощи, Хван припоминает, как выбросил что-то, отдаленно напоминающее человеческий язык. А потом бежит в ванную, потому что его рвет от резкого, бредового осознания.              « Понравился том ям :)? » – не доходит до него звук пришедшего сообщения.              

***

             Хёнджину вновь снится кошмар. В нём он едет в Пусан и подбирает попутчика, чье лицо скрыто серебристой дымкой, а потом чувствует руку то на своём бедро, где прикосновение кажется призрачным и едва заметным, то на шершавых от сухого воздуха губах. Впивается в память запах снотворного, смешивается с пеленой сна полный страха стон и прорывается сквозь стиснутые зубы крик, когда он поднимается с постели. Окно заботливо закрыто отцом, а мелодия музыкальной шкатулки крутится на повторе где-то на задворках сонного сознания, перебиваемая оглушающим стуком сердца.              Хёнджин прижимает колени к груди, футболка обнажает его длинные стройные медного оттенка ноги, где он видит среднего размера синяк, полученный накануне ударом о край стола, удивительно похожий на отпечаток маленькой, но крепкой ладони.              « Это просто нелепые доводы… Тебе всё кажется. Всё кажется! ».              Он… действительно сходит с ума, попав под темное воздействие влажного воздуха дождливого городка?              Не может быть такого. Не может сын такого хорошего человека, с раннего утра по поздней ночи занятого здоровьем местных жителей, живущего практически на работе и с такой радушной улыбкой встречающий всех, оказаться убийцей. Но, мало ли, как резкий переезд и гибель родителей сыграли с хрупкой психикой подростка… Махнув головой, Хван спускается на холодный пол. Кафель ванной отрезвляет, ледяная вода из-под крана придаёт усталому лицу немного свежести. Прежде чем закрыть вентиль, Хёнджин клянётся себе, что всего на секунду из трубы текла темная жидкость. На деле это оказывается всего лишь ржавчина.              — Это похоже на паранойю, – говорит он сам себе, запивая таблетку водой. Успокоительное и снотворное ему прописал психиатр, которому он жаловался на постоянные неконтролируемые приступы тревоги и ночные кошмары, не дающие нормально высыпаться. Он перестал принимать их месяца полтора назад, когда общаться с незнакомцами стало проще, а фантомы бывших одноклассников не преследовали по вечерам, но, похоже, придется возобновить курс.              Рисунки, испорченные кровью, выкидывать не хочется – омега замирает, когда собирается выбросить листы в пакет, да солнце играет с высохшей бумагой, привлекая внимание. Причиной становится интересное расположение капель, пачкавших белоснежные лица: нижнюю половину лица Феликса и глаза Минхо. Только в голове начинают шевелиться шестерёнки, как протяжный « Мявк! » рассекает гнетущую тишину.              На спинке дивана восседает упитанный пушистый кот. Тёмной тигриной окраски, со стоячими ушами, греющий свою длинную тушку на теплом солнце. Зверёк зевает, разминает свои мягкие конечности, прогибаясь в спине, и устраивается в изначальную позу, становясь похожим на батон с поджаристой корочкой.              — И как ты тут оказался, парень? – Хёнджин растягивает губы в улыбке, тихо пробираясь по гостиной. Приблизившись, он вычитывает имя, написанное на ошейнике: « Дори ». Дори подставляет мордочку ласкающей его руке, бодается в ладонь и мяукает, точно пытаясь что-то рассказать. – Отец взял тебя на передержку?              Юноша ищет в комнатах записку, оповещающую о наличии животного, но ничего не находит, только Дори бесшумным шагом ступает за ним, перебирая мягкими лапами. В глубоком детстве, когда он ещё жил большую часть каникул с отцом, бабушкой и дедушкой, у него было два щенка – имя первого навсегда стёрлось из памяти, а второго, как вчера помнит, звали Кками, в то время как у соседей был огромный пушистый мейн-кун кристально белого окраса. Кошку, мисс Наын, никто не мог осилить – альф со двора она, казалось, ненавидела праведным гневом, шипя и царапая руки в кровь, а вот омег, включая Хёнджина, обожала, самостоятельно подставляясь под ласки и обижаясь, когда дети переставали уделять ей внимание.              Потом у Хёнджина началась аллергия на кошачью шерсть, а соседи переехали, забрав мисс Наын с собой, и об этих пушистиках пришлось забыть. Аллергию он перерос, поэтому позволяет невесть откуда взявшемуся коту ходить за собой по пятам и оставлять после себя шерсть на одежде. Дори от него не отходит, сначала путается в ногах и трётся о холодные лодыжки, а потом запрыгивает на бёдра, когда омега собирается надеть джинсы. Дори разминает их, крутится на месте, а потом мурлычет, когда решает прямо на них и вздремнуть. Тепло. Мягко. Удобно.              Только ближе к обеду Хёнджин смог собраться на улицу. На ошейнике оказывается написан адрес хозяина, дорогу к которому Хван решает спросить у отца как только посадит кота в машину. Заперев дверь одной рукой, держа во второй ключ от пикапа и кота, парень почти победоносно добирается до оставленного в гараже автомобиля, да Дори выпрыгивает из рук и роняет ключи, а следом Хёнджин поскальзывается на каблуках.              — Чёртовы лужи! – чертыхается он, взглядом буровя обледенелую лужицу. – Ненавижу!              — Не сиди на холодной и мокрой земле так долго – заболеешь.              Хёнджин округляет глаза, чувствуя, как крепкие руки поднимают его. Минхо, только он может быть обладателем столь тягучего томного голоса, с лёгкостью отрывает его от земли, демонстрируя свою силу (и низкий рост Хёнджина; когда он уже, мать его, вырастет хотя бы немного?), и ставит на твердый бетон внутри гаража. Тусклый солнечный свет заставляет его черные волосы сверкать, а глаза становятся светлее, из темного неотёсанного граната превращаясь в застывшее жидкое золото. Под пальто скрывается приталенная рубашка и врачебный халат, в то время как плащ Хвана прячет рубашку и медового цвета свитер.              — Как у вас это получается? – спрашивает он, пытаясь сдуть со лба выбившиеся пряди чёлки. Ли опережает его, большим пальцем заправляет голубые локоны под шапку. « Нужно освежить цвет » - думается омеге.              — Что получается? – Минхо наклоняется, поднимая из холодной воды грязные ключи, и протирает их припасенным платком.              — Появляться откуда ни возьмись.              — Хёнджин, разве я виноват, что ты так ненаблюдателен! – бархатно смеётся он, протягивая вещь её владельцу. Пальцы Хёнджина дрожат, когда он касается холодных ладоней, так контрастирующих с его собственными. Кисти омеги тонкие, с редкими видными бледными венами, ухоженные и гладкие (Минхо, если бы мог, прикоснулся бы к ним губами, будь юноша перед ним гораздо старше), с аккуратными округлыми ногтями, а руки мужчины – грубые, закалённые годами работы, с жилистыми предплечьями, кажущиеся невероятно надёжными. На секунду Хёнджин позволяет себе задержаться в соприкосновении, вообразить ощущение того, как узловатые пальцы впиваются в тонкую талию и тянут к себе, не позволяя рухнуть. Как в те дни, когда снаружи стоял гололёд. – Куда едешь?              — Кто-то забыл своего кота на улице и он через открытое окно залез к нам, я хочу отвезти его хозяину, – Хван мотает головой, пытаясь вернуть себе трезвость разума, отогнать странные мысли, и чешет свою покрасневшую щеку. « От холода, наверное ». – Но, похоже, кот от меня сбежал.              — Он в моей машине.              — Что?              — Это мой кот, – Минхо виновато улыбается, его глаза сияют, когда он указывает на вылизывающегося внутри салона Дори. – Садись ко мне. Здесь холодно.              Салон никак не изменился. Всё та же игрушка, подаренная маленькой пациенткой, как Минхо скажет позже, висит у зеркала заднего вида, справа от кресла водителя вода, а на заднем сидении ящик с медицинскими инструментами и что-то ещё, о чём Хёнджин не спрашивает, когда садится внутрь. Дори же, кажется, более не чувствует к омеге всего того расположения, что было утром, и игнорирует его.              — Феликс сказал, что угостил тебя вчера, – Минхо включает печь, позволив тем самым скинуть верхнюю одежду. – Как тебе?              — Неплохо, – юноша сглатывает, вспоминая вчерашнее помутнение. Он нашёл расписание программ, узнал название передачи и понял, что речь шла о серийном убийце по имени Чон Намгю, убивающего ради собственного удовольствия, и страх немного спал. Мысли о причастности одноклассника к подобному теперь кажутся настолько бредовыми, что Хван едва слышно хихикает, сам с себя удивляясь. – Ваша сестра хороший повар. Она часто готовит?              — Не так часто, как хотела бы, – альфа благодарит его за слова очередным теплым взглядом, скользящим по изящному профилю. Минхо отмечает искусно вылепленный нос, ровную переносицу и глубокие темные радужки, в которых замечает своё отражение. После этого он опускает взор на губы, блестящие от гигиенической помады, и повторяет их изгиб, когда Хёнджин дарит кроткую смущённую улыбку, спрашивая о чём-то. – Ты вновь спрашивал о той аварии.              — Феликс и это рассказал? – эмоции меняются в долю секунды и Ли изумляется тому, на сколько настроение омеги переменчиво. Его брови выгибаются, сам он жмурится и поджимает губы в недовольстве. – Он не говорит о том, что ведёт себя как мудак? Никогда не видел человека с настолько огромным самомнением!              — Феликс не виноват. Это я попросил его молчать, – мужчина пропускает воздух сквозь стиснутые зубы, слова даются ему тяжело, но ещё тяжелее не сломать от напряжения руль автомобиля. – Да, он был груб, но наблюдая за тобой, он понял, что иначе ты не отстанешь. Мне жаль, что я втянул его в то, что происходит между нами. Просто у меня нет времени встретить тебя как подобает. Я не думал, что Феликс так всё испортит.              — Почему бы вам в таком случае не оставить меня в покое? – раздражённо бросает Хёнджин, хватаясь за снятый ранее плащ. Всё время думающий, что Феликс не переносит его из-за каких-то своих убеждений, он глубоко задет тем, что вместо того, чтобы нормально объясниться и не заставлять усомниться в собственном здравом уме, Минхо предпочел действовать через третье лицо. Тайны, тайны, чёртовы тайны! – Зачем приехали? Чтобы сказать, как сильно я мешаю вашему спокойствию?              — Хочу у тебя кое-что спросить, но ты и рта мне не даешь открыть, – тон кажется ласковым, почти покровительским, и именно это подкупает омегу. Он застывает, прекращает попытки выйти (двери всё равно заблокированы), и только цепляет пальцы в замок, ожидая дальнейших слов. – В следующую субботу, когда в школе будут танцы, я слышал, что в тот день ты собираешься в Пусан. Можно тебя отвезти?              — Что? – Хёнджин раскрывает губы в удивлении.              — Можно отвезти тебя в Пусан?              — Кто меня повезет?              — Я, конечно, – Минхо, кажется, расслабляется, когда их диалог вновь возвращается в спокойное русло. – Я давно собираюсь туда, а Джин отказывается пускать тебя в такой большой город одного. Я вызвался добровольцем.              — Поможете донести до дома книги?              — Так сильно любишь читать? – смеётся он, прикрывая рот ладонью.              — Ага. Особенно про вампиров.              Так быстро ещё никогда ухмылка не спадала с лица Минхо.