— он мёртв и он рядом.

      Хёнджин просыпается гораздо раньше обычного, часа за три до будильника, и не может сомкнуть глаз – снотворное кончилось. Проворочавшись в постели около получаса, борясь с лёгким светом только поднимающегося солнца, он решает не мучать себя. За окном оказывается морозно. Лёгкий морось барабанит каплями по крыше, на небольших лужицах оставаясь рябью. Хёнджин ёжится, когда прислоняется голым плечом к мокрому стеклу, и тихо шаркает, чтобы отыскать в комоде кофту. Свет он не включает – болят ещё заспанные глаза, да и спрятанное за густыми тучами солнце прекрасно освещает путь от кровати до другого конца комнаты.              Чёрт побрал бы этот серый Чольсу. Проще было поступить в колледж, со скандалом бросив старшую школу, и жить в общежитии Пусана или Сеула, благо статус отличника и активиста класса помогли бы поступить на бюджет. В городе было бы сухо и солнечно.              Натянув на себя более плотную одежду, Хёнджин понимает, что его кожа почти сливается с бледными обоями. В Финиксе он был одним из тех, кто гордился своим загаром. По природе своей она была белоснежной, как у матери, но из-за постоянного солнца превратилась в мягкую топленую карамель. Теперь же ладонь омеги будто вылеплена из серой глины: тонкие аккуратные пальцы, покрытые едва заметными мозолями от постоянного рисования, небольшой блеклый шрам на внутренней стороне ладони и почти заживший порез.              Не зная, чем себя занять до пробуждения отца, Хван достаёт книгу. Небольшую, старую и потрёпанную, и написанную таким языком, что приходится вчитываться. Неуказанный автор либо прирожденный писатель, раз так умело пользуется анархизмами, либо написанному десятки лет. Половину слов он не понимает, ещё половину пропускает, потому что те оказываются замазаны чернилами. Видимо, в руки попалась чья-то попытка в рассказ, и написавший его зачеркивал не понравившиеся строки.              Сам того не замечая, Хёнджин медленно проваливается обратно в сон. Просыпается через несколько часов, дождь по прежнему настойчиво бьётся в окно, а Сокджин летает по дому в поисках вещей. Омега поднимается с постели с трудом, придерживая тяжёлую голову, и принимается за сборы: в доме семьи Бан они планировали провести все выходные.              От Чольсу до Ёнчоля всего пять миль по дороге, вьющейся среди леса вдоль неспешно текущей реки. Хёнджин, севший у окна, подставляет лицо робким лучам солнца, впервые выглянувшего за это утро. Раздражение, вызванное ранним подъёмом, странным черновиком и погодой, постепенно уходит по мере того, как они уезжают от городской полосы, выезжая на трассу. Оказывается проехать всего ничего, как они выезжают на мост, под которым – спокойная гладь Накдонган.              — Я не знал, что она протекает здесь, – Хёнджин всматривается в песочные берега водоёма, силясь увидеть на них несколько людей. Кто-то моет машину, кто-то предпочёл проверить температуру воды.              — Ёнчоль удивительное место, – хмыкает Сокджин. – Здесь водятся животные, которых вряд ли встретишься где-то ещё. А цветы! Цветы-то какие! Ёнчоль неподвластен природе и её законам, Ёнчоль и есть природа.              Он сворачивает влево, заезжая прямиком в густой лес. Именно его Хёнджин видел, когда отец забирал его из аэропорта, но не придал тому внимание, уснув как только они выехали. Через какое-то время туман расступается, позволив взглянуть на большие дома. Они проезжают мимо маленьких магазинов, стадиона и электростанции, где нескончаемым потоком шумят электрички, возящие жителей Ёнчоля в Чольсу и наоборот. Если серый и безразличный городишко представляет из себя скопление стоящих столетиями кирпичных домов, и больше напоминает обычный средний городок в Аризоне, то Ёнчоль – деревня деревней.              Хёнджин выходит из машины осторожно, опасаясь наступить в грязь, но земля оказывается предельно сухой, чуть влажной от прошедшей грозы. Солнце нещадно лезет в глаза, теплый ветер поднимает пыль и заставляет ещё целиком не покрытые листвой деревья шевелить своими костлявыми ветвями. Коттедж, перед которым они остановились, оказывается огромным – два этажа в шесть комнат на каждом, не меньше, как кажется Хвану.              Сокджин, вместо того чтобы позвонить в дверь, набирает номер, очевидно выманивая хозяина дома наружу. Однако, вместо него выходит молодая девушка, та просит гостей оставить вещи в машине и загнать её в гараж, а потом войти внутрь. Хёнджин всё это время крутится рядом, как цыпленок не отходит ни на шаг, слишком стесняющийся идти без сопровождения. Отец этому улыбается, треплет его по макушке и, разобравшись с вещами, отводит во внутренний двор.              Территория семьи Бан оказывается гораздо больше, чем Хёнджин представлял. Первой его встречает вымощенная дорожка из белого камня, извивающаяся под ногами снежной змейкой, и ведущая к крыльцу, темной деревянной беседке и к небольшим воротам, таинственно обвитым плющом и прочими растениями. Там, как догадывается омега, спрятан хозяйский сад, откуда доносятся радостные детские визги.              — Папа на кухне, а отец в мастерской, разбирается с системой охраны, – говорит та же девушка, вновь появившись перед ними. В её руках небольшой букет только начавших цвести полевых цветов, а фартук, надетый поверх хлопкового платья, измазан зеленью и влажной почвой. – Проходите, мистер Ким! Хёнджин, хочешь выбрать себе комнату?              — Можно, я просто посмотрю? – отвечает робко. Незнакомка, одна из дочерей хозяев, улыбается ему радушно, вызвав в ответ аналогичную реакцию.              — Не бойся. Понимаю, мы столько лет не виделись… Но мы совершенно не хотим заставить тебя чувствовать себя неловко. Будь как дома.              И она исчезает в той самой необычной калитке, оставив после себя только лёгкий шлейф духов и аромата цветений. В дом Хёнджин входит более смело, потому что отец, бывавший здесь не раз, даёт ему необходимые указания. Комнаты в доме оказываются огромными. Заметив на камине несколько семейных фотографий, он понимает, почему – в семье Бан шестеро детей. Как на подбор: три парня и три девушки, улыбающихся ему со снимков. Двух из них он даже, кажется, помнит, стоящего с боку юношу, выглядящего невыразимо мягко, и обнимающего его плечи молодого мужчину. Второй – точно Джисон, средний сын и третий по счету альфа, а вот первого Хёнджин никак не может вспомнить.              — Хёнджин? – не осмелившись долго находиться в одиночестве, Хван идёт в первое попавшееся помещение. Им оказывается просторная кухня, полная жара и приятного мясного аромата, распространяющегося по всему этажу. За плитой он находит высокого и крепкого в спине омегу, чьи кудри подпрыгивают, когда он оборачивается. – Боги, Джинни! Неужели действительно ты? Как сильно ты вырос!              Господин Ким – самый добрый человек в мире, которого в детстве знал Хёнджин. В его понимании не было чужих детей, не было в словах злых мыслей, а намерениями всегда чисты. Он как теплый огонь домашнего камина, согревающий холодным вечером. Хёнджин запомнил его более молодым, без этих нескольких седых прядей, рассекающих каштановые локоны, видных морщин на лице от постоянной улыбки и едва заметных на кистях ожогов.              — Здравствуйте, – омега тянется в раскрытые объятия, чувствуя исходящий от мужчины знакомый запах выпечки. В детстве он просто обожал его стряпню, бежал наперегонки с соседскими ребятами, чтобы первым урвать очередную булочку с корицей или ароматный мясной пирожок. Не заметив, Хёнджин сильнее сжал широкие плечи в объятиях. – Чем заняты?              — Пеку… к твоему приезду, – со смешком отвечает господин Ким, указывая на заполненные протвини. – Кажется, не успел. Очень тяжко, когда рядом крутятся такие сорванцы, как Джисон и Мунбёль, – он делает шаг, держа Хёнджина за плечи, и окидывает взглядом с ног до головы. Глаза сияют той же теплотой, что и раньше, лишь приправленной гордостью и настоящим удивлением. Похоже, о том, что вместе с ним приедет сын, Сокджин не предупредил. – А ты-то… Совсем взрослым стал. Выпускной класс, да? От тебя наверняка альфы не отходят! Только погляди какой красавец!              Омега невольно краснеет под этим пристальным, добрым взглядом. Запах ванили и топленого масла, смешиваясь с родным, успокаивающим ароматом господина Кима – выпечки и чего-то неуловимо домашнего – окутывает его, как смутно знакомый пуховый плед. Он смотрит на руки мужчины, на те самые едва видные бледные отметины от ожогов. Сколько раз эти руки вытирали ему слезы, вручали теплую сдобу, гладили по голове? Каждая поездка в Ёнчоль, в небольшой домик бабушки, была для Хёнджина долгожданной. В каком-то смысле, господин Ким дал ему всё то тепло, которого ему не хватало от матери.              — А насчёт пирожков с вишней… – Хёнджин неуверенно кивает на один из противней, где румянятся аппетитные золотистые корочки. – Они все так же вкусные? Джисон и Мунбёль не оставили мне шанса даже попробовать?              Господин Ким смеётся, звук его смеха такой же насыщенный и заразительный, как в воспоминаниях.              — О, эти два чертенка! – он качает головой, но в голосе нет и тени злости, лишь привычная усталая нежность. – Они как саранча – сметают всё, что видят! Альфы, что с них взять. Но для тебя, Джинни, я спрятал парочку самых лучших, с самой сочной начинкой.              Он щурит глаза, сияющие ребяческой непосредственностью, и тянется к верхней полке шкафа, куда не дотянулись бы даже самые шустрые сорванцы.              — Вот, гляди, – в его руках оказывается небольшая тарелка с двумя идеально круглыми пирожками, тесто уже зарумянилось до золотисто-коричневого, а через аккуратный надрез проглядывает темно-алая вишневая начинка. Аромат становится еще интенсивнее. Сладкий, с легкой кислинкой. – Недавно поставил, чтобы остыли к твоему приходу. Помню, что ты не любишь горячее.              Он протягивает посуду Хёнджину, и тот машинально берёт её, ощутив тепло сквозь фарфор. Детские воспоминания как лёгкий весенний ветер по кухне проносятся с новой силой: погони по двору, смех, и неизменный финал – здесь, на этой кухне, с таким же теплым пирожком в руке и таким же добрым взглядом господина Кима на него. Разница лишь в том, что теперь ему не нужно было вставать на цыпочки, чтобы заглянуть на стол, а седые пряди в каштановых волосах мужчины напоминали, что время шло для них обоих. Но это тепло… это тепло остаётся неизменным. Будто ничего не произошло.              — Ностальгируете? – Сокджин уже успел в чем-то вымазаться. Чёрная роба завязана на бёдрах, белая футболка вся в темных пятнах и чём-то маслянистом, в лицо в разводах, точно он вытирал пот грязными руками. Когда Хёнджин был маленьким, отец помогал семье Бан с налаживанием машин и строительством, от чего практически каждое лето они проводили здесь. Сокджин копался во дворе или гараже, а сын его проводил время с Саной и Миной (наконец-то он вспомнил их имена!), поедая ягоды и заплетая девчонкам волосы. – Если буду нужен, то мы в гара… За что?!              Господин Ким хватает его за отросшие волосы и тянет вниз. Ростом омега похвастаться не может, Сокджин выше примерно на голову, но ярость и неожиданность атаки заставляют альфу невольно согнуться, вскрикнув от боли и непонимания.              — Ай! Тэхён! Да отпусти ты! Волосы же! Они и так редеют! – вопит Сокджин, пытаясь высвободиться, но рука господина Кима, закаленная годами физического труда, держит мертвой хваткой. Хёнджину кажется, что он должен вмешаться, но в ту же секунду на губах отца цветёт ухмылка. Лёгкая, придающая лицу молодости, и видя её, господин Ким сам прибавляет голосу весёлые нотки.              — Редеют? – шипит господин Ким, его обычно спокойное лицо искажено обидой. – Это за то, что ты, как сквозь землю провалился! Месяц! Целый месяц ни звонка, ни весточки! Думал, может, в беду попал? Может, нужна помощь? А ты… – он тянет его за волосы для пущей убедительности, заставив Сокджина скривиться. – Приехал, ни свет ни заря! Знаешь, сколько седых волос я выдернул?              Сокджин, согнутый в три погибели, пытается жестикулировать масляными руками:       — Я… я же звонил!              — Раз в две недели! Формальность! «Здравствуй, Тэхён-а, у меня всё хорошо, до свидания!» – передразнивает он с язвительной точностью. – И ни слова! Ни единого слова о том, что сын твой вернулся из-за границы! И я узнаю об этом только сегодня! – его голос дрожит от нахлынувших чувств. – Я что, чужой тебе? Считаешь, мне не интересно? Он же… Он же здесь вырос, Сокджин. Практически на моих глазах.              Сокджин потирает затылок. Грязь с руки размазывается по шее. Он смотрит на разгневанного омегу, на его глаза, в которых теперь плескалась не только обида, но и боль. И стыд накрывает Сокджина волной. Несмотря на то, что Чольсу – относительно маленький городок и преступления там случаются редко, господин Ким его работу считает особенно опасной. Особенно после того, как несколько лет назад Сокджин получил полю в ребро, задерживая грабителя. Они об этом особо не распространялись, Хёнджин и вовсе об этом не знал: ему отец сказал, что попал в больницу с желудком, а на деле с пулевым ранением. Обидно мужчине ещё за то, что старый друг, практически член их большой семьи, ничего не сказал о прилете сына. Будто посчитал их недостойными знать об этом.              Господин Ким тяжело вздыхает. Его гнев уходит, оставляя послевкусие усталости и той самой ностальгии, о которой только что говорил Сокджин. Он смотрит на грязную футболку, на его виноватое лицо, и уголки его губ дрожат.              — Мы же сюрпризом…              — И вообще, посмотри на себя! – он размашисто указывает на грязь, точно как у угольщика после смены, и на Хёнджина, с дорожной пылью на ботинках и помятым видом. – Грязь! Пыль! Машинное масло! В мой чистый дом! Прямо к обеду! Безобразие, просто безобразие! Джинни, как ты с ним живёшь?              Хёнджин тихо хихикает, прикрывая рукавом нижнюю часть лица.              Из глубины дома доносится голос мистера Бана, хозяина дома:       — Что за шум? Твоя щедрая душа притащила в дом ещё одного раненого зверька? – он появляется в дверном проеме, опираясь на косяк. На нём синяя олимпийка, а руки скрещены на груди. Взгляд скользит по Сокджину, зажатому в тиски, и по Хёнджину. – А, Сокджин. Вижу, шеф бессилен?              — Юнги! – Сокджин пытается улыбнуться сквозь боль. – Друг, помоги! Твой омега меня убивает!              — Заслужил, – парирует Бан, но делает шаг вперед. Он кладет свою мокрую руку поверх руки господина Кима, все еще вцепившейся в волосы. – Отпусти его, маым. Убьешь – убирать придется. Да и волосы у него, правда, жидкие. Жалко.              Омега фыркает, но натяжение в руке ослабевает. Вновь вспыхнувшая ярость в его глазах понемногу сменяется привычной усталой нежностью, смешанной с раздражением. Он с силой шлепает Сокджина ладонью по затылку, прежде чем окончательно отпустить.              — Шутники, – выдыхает он, проводя рукой по лицу, оставляя на лбу масляную полоску от прикосновения к Киму. Он вглядывается в окно, свет которого всё это время играл в его волосах, и увидев, как к дому подступает вымазанная в земле девчонка, едва не срывает голос: – Марш в ванную! Вы, оба! Отмыться до блеска! Сокджин, твоя роба – в мусор! Её ничего не возьмёт. Хэволь скажи, чтобы после того, как умоется, промыла все ягоды в чистой воде!              — Да, господин Ким! – Сокджин почти салютует, сбрасывая одежду, и мчится наружу, чтобы избавиться от испорченной вещи и попасть под шланг теплой воды, которой руководит смеющаяся Наён.       — Хёнджин, тебе нужна домашняя обувь? В носках, наверное, неудобно.              Хван жмёт плечами, утыкает взгляд в пол и принимается рассматривать швы упомянутых носков. В доме Бан каждый день шумно: рев моторов, крики животных со стороны фермы, и визг детей, рассекающий зелёный двор. Выросший в тишине, любящий щадящий тенек и провести время одному, Хёнджин чувствует растекающуюся по телу неловкость – нелегко ему будет заводить дружбу с людьми, которые наверняка забыли его, своего когда-то постоянного партнёра по играм.              Хёнджин берёт забытый пирожок, хруст теста отозывается в тишине кухни теплым эхом. Первый же укус – взрыв детства на языке: кисло-сладкая вишня, идеально загустевший сок, нежное тесто, тающее во рту. Он прикрывает глаза, и на миг снова становится тем мальчишкой с липкими щеками, для которого весь мир умещался в аромате сдобной выпечки из печи. Кажется, он даже может услышать причитания бабушки, что не может удержать вечно крутящуюся в её руках Сану.              — Такой же… – выдыхает он, голос слегка подрагивает от нахлынувших чувств. – Совсем такой же, как раньше.              — А это твой любимый тушеный говяжий хвост, – господин Ким поворачивается к плите, где в большом казане что-то тихо булькает, источая насыщенный мясной аромат, и мешает содержимое деревянной ложкой. – Помнишь, как ты вечно норовил стащить кусочек пораньше, пока я не вижу? Говорил, что пробуешь, соли хватает ли, а сам так причмокивал, что слюнки текли.              Хёнджин смеётся, чувствуя, как приятные воспоминания разгоняют остатки дорожной усталости и тревоги, гревшейся в груди с самого утра. В Чольсу, где он проводит время один, растягивая своё одиночество до прихода отца, а потом целыми днями сидит за партой и прячется от редких заинтересованных взглядов, ещё никогда не было такого солнца и тепла – лишь редкие проблески, почти не пропускаемые дождевыми тучами, и лёгкий приятный телу холодок. Ёнчоль будто действительно живёт своей жизнью, вне этого тусклого темного фильтра из тумана, опустившегося на город.              — Только близнецы здесь? – Хёнджин пытается напрячь память, чтобы вспомнить приблизительный возраст девушек. Им сейчас должно быть примерно столько же, сколько и ему. – Где остальные?              — Ёнхён сейчас в Пусане с женой, руководят автосервисом. Джисон и Мунбёль здесь… Ты не встретил их? – господин Ким кидает взгляд в сторону окна, за которым – просторный двор. Он снимает крышку с казана, и облако пара, пахнущее специями, луком и чем-то невероятно домашним, окутало их. Омега подходит ближе к стеклу, вглядываясь в пустое пространство, где только ветер колышет только начавшие зеленеть ветви. Его добрые глаза сужаются. – Вот засранцы! Наверняка удрали к реке и потащили малышню с собой! Сколько раз говорил: Джисон, вода холодная, ладно ты, уже здоровый лоб, так маленькие! Всё за ним повторяют!              Мужчина вытирает руки о передник с резким движением, лицо его краснеет не только от жара плиты. Видно, как тревога бьется под привычной маской терпения. Хёнджин невольно улыбается, наблюдая. Он видит не просто раздражение, а глубокую, отцовскую заботу, которая не умерилась с годами. Джисон, несмотря на свои двадцать, все тот же неугомонный заводила, способный увлечь за собой хоть кого, а Мунбёль, любительница нарушать порядок, только разгоняющая его пыл. А малыши… малыши просто обожают своих «крутых» старших.              — Вот вернутся… – Ким грозно трясет ложкой в сторону невидимой реки. – Я им устрою… Им обоим! И Джисону, и Мунбёль! Двадцать лет – не срок для хорошей взбучки за безрассудство!              Но даже сквозь ворчание Хёнджин слышит облегчение. Потому что в этот момент со стороны дорожки доносится далекий, радостный крик, затем другой – детский, звонкий. И смех. Много смеха. Смех, который быстро приближается, заполняя тишину двора, предвещая скорое появление мокрых, раскрасневшихся и совершенно счастливых «засранцев» и их юных подопечных. Господин Ким закатывает глаза, но его плечи наконец-то расслабляются, а ложка в казанке начинает двигаться плавно, почти нежно.              Тишину кухни, сменившую гул голосов за окном, нарушает лишь легкое дуновение с сада. Через распахнутую стеклянную дверь веранды входит юноша. Длинные, кучерявые каштановые волосы, перехваченные в толстую косу, ниспадают по его спине живым, темным водопадом, особенно контрастируя с безупречной белизной просторной хлопковой рубашки. В его руках покачивается плетеная корзинка, доверху наполненная спелой, рубиновой клубникой и иссиня-черной черникой. Солнечные зайчики, пойманные ягодами, искрятся и переливаются, словно подчеркивая его спокойную, почти медитативную ауру. Он ставит корзинку на стол беседки, движения его плавные, исполненные тихой грации. Неожиданная ладонь Джисона небрежно взъерошивает пряди на его макушке. Чан отзывается тихим, недовольным фырчанием – внезапно живым и озорным, как у разбуженного котенка, – и надувает губы, заставляя брата смеяться над его мгновенной сменой безмятежности на капризное фырканье.              — Чанни, золото, подойди сюда! – зовёт господин Ким, улыбаясь точно так же, радушно и, кажется, влюбленно. Хёнджин ещё не видел, чтобы у кого-то так сильно блестели глаза от вида собственного ребёнка. – Смотри, кто приехал.              Чан мягко ступает по кафелю, будто увенчанный аурой утреннего сияния и сладкого ягодного духа. Он подставляет под папины поцелуи слегка прохладные от утреннего воздуха щёки, а корзинку осторожно перемещает на край стола. Малыши тут же тянутся к ягодам. Хёнджин их не узнаёт: у одного веснушки рассыпаны по лицу, у двух девчонок парные пучки, украшенные розовыми ленточками, а у совсем ещё малютки отсутствует передний зуб. Чан берёт его на руки, малыш обвивает его шею и тянется к спелости. Для созревания клубники ещё очень рано, но, как из болтовни господина Кима узнал Хван, многие плоды они выращивают в теплицах.              — А-а, Джуён, нельзя. Нужно помыть, – его голос тихий, мелодичный, контрастируя с гамом вокруг. – Пап, я всё собрал, как ты просил.              Именно в этот момент в дверь, с грохотом отбрасывая капли воды, вваливается Джисон, высокий альфа с коротко стриженными каштановыми волосами. Футболка липнет к мощному торсу, джинсы потемнели, а синие от холода губы растянуты в беззаботной ухмылке. За ним, отряхиваясь как мокрый пудель, следует Мунбёль, девушка с острым каре цвета воронова крыла и такими же острыми чертами лица. За ними кучкой жмутся трое промокших до нитки двенадцатилеток.              — Мы до-о-ома! – гремит бас Джисона, и в кухню вваливается мокрая, запыхавшаяся процессия. Все они синие от холода, но сияют от восторга. Альфа распахивает глаза и взгляд его цепляется за сидящего на другом конце кухни человека. Хёнджин натягивает на себя капюшон, между жуёт давно остывшее угощение и смотрит на вошедших через полупрозрачное отражение в стекле окна. – Ого! Тут целая тусовка собралась! Это же наша американская дива! Так вот, для кого папа готовит фирменный хвост. За версту учуял! С голоду помереть можно после отличного заплыва!              Он даже не успевает протянуть руку. Господин Ким, с молниеносной скоростью, которую трудно было ожидать от такого добродушного человека, срывает с себя холщовый передник. Со свистом ткань рассекает воздух и – хлещет! – со всей родительской яростью попадает Джисону по тем самым посиневшим губам.              — Папа! Пап- Ай! – Джисон взвизгивает неожиданно высоко для такого крупного альфы и инстинктивно закрывает лицо руками. Тогда возмущённый родитель бьёт его уже по напряжённым, обтянутым мокрой тканью бицепсам.              Хлоп!              Хлоп-хлоп!              — Дал Бог сына! – гремит господин Ким, замахиваясь снова. Мунбёль отпрыгивает в сторону, пытаясь спрятаться за Чаном, чья миниатюрная фигура не может спрятать её громоздкий силуэт. – Сколько раз говорить вам обоим, чтобы не таскали детей с собой?! У одной, – он тычет полотенцем в сторону дочери, – в башке одним мотоциклы гремят, а у второго, – новый шлепок по плечу Джисона, – ни одной извилины! Река! В начале мая! Вы с ума посходили?!              Джисон прыгает на месте, пытаясь уклониться, но не убегает, принимая родительский гнев как должное.              — Пап, ну мы же не давали им нырять! Только ножки! Им же весело было! – он пытается защититься, но под очередным ударом передника сгибается. – Ай! Ладно, ладно! Больше не будем! Мунбёль, скажи что-нибудь!              Господин Ким фыркает, бросая мокрое полотенце обратно на стул. Он окидывает всю мокрую компанию взглядом, полным смеси ярости, беспокойства и безмерного облегчения, что все вернулись целы. Очевидно, что отцовство, семейная пекарня, ферма и присмотр за детьми многочисленных друзей и подруг даётся ему нелегко.              — Марш все в ванную! Горячий душ! Сию секунду! – командует он. – А вы двое, – он указывает пальцем на притихших близнецов, – после душа ко мне. Поговорим о том, как взрослые альфы должны головой думать. И чтобы к обеду были сухие и причесанные! Шевелитесь!              Мокрый десант, безмолвный, но все еще переполненный впечатлениями, устремляется вглубь дома, оставляя за собой мокрые следы на полу. Джисон бросает Хёнджину виновато-озорную ухмылку, а Мунбёль, отжимая мокрую прядь волос, кривит губы в подобии улыбки. Господин Ким тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу, но взгляд его, обращенный к Чану и Хёнджину, снова смягчается.              — Извини, Джинни, – говорит он, поднимая крышку казана и снова выпуская в воздух спасительный аромат тушеного мяса. – Вот такие они у меня, взрослые, – в его голосе звучит нежность, несмотря на усталость и небольшой остаток злобы. – Ну, хоть ягоды Чанни собрал. Угощайся, пока эти… пока они не вернулись.              Черника приходит Хёнджину особенно по вкусу. Какое-то время они с Чаном сидят за столом молча: старший омега перебирает ягоды, а младший покачивает на руках малыша, время от времени давая ему поиграть со своими кудрями или предлагая попробовать сладкую малину, затерявшуюся на дне корзины. Потом за Джуёном приходят родители, владельцы магазинчика, мимо которого проезжали Хёнджин с отцом, и они остаются на свежем воздухе. Господин Ким, выглядывающий из окна, просит их зайти в гараж и принести туда ягоды, угостить сидящих там альф.              — Ох, Берт, они и тебя с собой утащили? – Чан расплывается в яркой солнечной улыбке, когда к ним приближается большой, дружелюбно настроенный пёс. Названному Бертом алабаю даже не нужно напрягаться, чтобы подойти и поласкаться – омегам он достает практически до груди. Берт отряхивается, брызгая на юнош, и басисто урчит, подставляя под нежные руки морду. – Тебя ведь… Ким Хёнджин зовут?              Фамилия отца, когда-то красиво написанная во всех документах, на слух Хёнджину ощущается как что-то чужеродное. Он медленно поглаживает густую, ещё непросохшую шерсть, и украдкой посматривает на нечитаемое личико Чана. Будто он одновременно смущён его присутствием, испуган и переполнен неловкости.              — Хван. Уже… года полтора как, – поправляет он. – Хван Хёнджин.              — Бан Чансоль, – Хёнджин выгибает бровь в немом вопросе. – Меня так никто не называет, так что, можно просто Чан. Мы… дружили когда-то. В глубоком детстве. Моих сестер ты точно помнишь.              — Сана встретила нас, – парень кивает, сам того не замечая, как они движутся по двору. – Они с Миной ещё учатся в школе?              — Недавно выпустились. Самые старшие давно уехали или купили себе отдельный участок, но большинство ещё живут здесь. Нуны подали заявления в университет, Джисон и Мунбёль… У них всё сложно.              — А что насчёт тебя?              — Я самый младший в семье, у меня ещё много времени на раздумья, — отвечает Чан, его шаги по вымощенной дорожке такие же неторопливые, как и его слова.              Он ведет Хёнджина по давно подзабытым тропинкам. Они переходят через белокаменный мостик, раскинувшийся над маленьким озерцом, через начавшие проклевываться бутоны цветов и тяжёлые ветви старых деревьев. Впереди маячит старый гараж, притулившийся у самого дальнего забора. И чем ближе они подходят, тем громче становятся звуки, доносящиеся из-под его крыши: ритмичное, настойчивое металлическое «тук-тук-тук» и глухое, деловитое ворчание, перемешанное с тихим скрежетом.              Чан подходит к тяжелой деревянной двери, потемневшей от времени. Он толкает ее, и та с легким скрипом приоткрывается, впуская узкую полоску садового света.              — Аппа?              Внутри царит полумрак. Пахнет маслом, бензином и пылью. Единственный луч света, пробивающийся сквозь высокое запыленное окно, выхватывает из темноты старенький, но явно заботливо ухоженный хёндай. Над его капотом склоняется знакомая фигура. Мистер Бан, отец Чана и муж господина Кима. Он откидывается, вытирая лоб тыльной стороной руки – но не обычной. Его левая рука заканчивается чуть ниже локтя аккуратным, функциональным протезом; в его надежном захвате закреплен гаечный ключ. Увидев сына в проеме двери, его строгие, чуть усталые черты лица мгновенно смягчаются теплой улыбкой. Плечи расправляются, морщины на лбу разглаживаются, губы растягиваются в намеке на ухмылку.              — Котёнок, – голос альфы, обычно резковатый, становится теплым. Он жестом подзывает Чана к себе, большим пальцем убирает с рубашки маленький листочек, и прижимается губами к его лбу. Губы шершавые, но прикосновение нежное. – Ягоды собрал? Молодец, – похвала звучит искренне, чуть хрипло. Его взгляд скользит к Хёнджину, застывшему у двери, как тень в полосе света. В глазах мистера Бана мелькает искренняя, чуть грубоватая радость. – Джин, твой сын пришёл, – он кивает в сторону подкапотного пространства, где явно что-то шевелится.              Всё это время находящийся под автомобилем Сокджин что-то пыхтит, пытаясь выползти. Раздается глухое ворчание, металлический лязг отброшенного инструмента, и наконец из-под днища появляются сначала ноги в заляпанных маслом рабочих штанах, затем торс в такой же испачканной футболке. Сокджин откатывается на спине, как механик на тележке, и поднимается, опираясь о бампер. Его лицо перепачкано, одна щека украшена жирной полосой, но улыбка ослепительно бела на этом фоне.              — Аджосси вас отделал? – шутливо спрашивает он, опираясь рукой о черный капот. – Страшный человек.              — Ты забыл его предупредить.              — Я хотел сделать сюрприз! Кто же знал, что он решит выдернуть мне волосы? – Сокджин с преувеличенным ужасом и драматизмом проводит рукой по своей голове. – Клянусь, мне кажется, что я начинаю лысеть. Я боюсь этого омегу столько же, сколько восхищаюсь им. Терпеть такого зануду как Юнги и воспитывать такую ораву – это подвиг, достойный уважения! Или безумия. Не уверен. На его юбилей всем Чольсу скинемся на памятник.              — Эй! – мгновенно щетинится Бан, бросая Сокджину грязную тряпку прямо в лицо. – Кто тут зануда, а?!              Он засучивает рукав рубашки здоровой рукой, демонстративно пыхтя. Захват протеза сжимает гаечный ключ чуть громче обычного. Шутливая угроза мгновенно перерастает в действие. С громким смехом, роняя инструменты, он бросается вперёд. Сокджин, отпрыгивая и прикрываясь руками, пытается вытолкнуть друга наружу, в солнечный свет. Возня двух взрослых мужчин, покрытых маслом и потом, наполняет гараж грохотом, смехом и дружескими ругательствами.              — А ну пошел вон, к своим моторам! – пыхтит Ким, пытаясь подставить ногу.              — Ты первый начал! – огрызается мистер Бан, ловко используя протез как блок и толкая Сокджина плечом. – Признавайся, куда спрятал мои новые плоскогубцы?!              Хёнджин ловит взгляд Чана и закатывает глаза. Эта картина – два вечных подростка, – вызывает у него смесь дежавю и легкого стыда, но несмотря на это, улыбка проклевывается на его пухлых губах. Следом вырывается смешок, когда к взбучке присоединяется Берт, решивший, что ему нужно защищать хозяина. Пёс немощно лает и старается мощной пастью зацепиться за футболку Сокджина, да тот валит его, начинает поглаживать густую шерсть и сражает одним лишь почесыванием.              — Ага, вот и наши юные водолазы подтягиваются!              В гараж вваливаются Джисон и Мунбёль. Они уже в сухих футболках и шортах, но волосы Джисона все еще темнее обычного, слипшиеся на лбу, а капли воды блестят на загорелой коже Мунбёль. Парень сияет от уха до уха, точно не получил пару крепких ударов несколько минут назад, в то время как девушка старается сохранить подобие невозмутимости, лишь чуть нервно поправляя мокрую бандану, сдвинутую набок на ее тёмных волосах.              — Па! – оглушительно начинает с порога альфа. – Мы отмылись! Малышню высушили и отправили по домам! Можно мы…              — Можно, можно, – перебивает Бан, скрестив руки на груди. Взгляд стал острым, оценивающим. – Расскажите-ка лучше, плавцы, как вам пришла в голову гениальная мысль тащить двенадцатилетних пацанов в холодную воду? Особенно интересно от тебя, – он кивнул на Мунбёль. – У тебя в башке, по словам папы, только мотоциклы да шестеренки. О безопасности подумала?              Девушка закатывает глаза со страдальческим вздохом.              — Отец, не будь как он. Вода уже плюс пять была! Почти баня! Нырял только этот идиот, дети просто загорали на берегу.              — «Загорали»! – передразнивает Сокджин. – А Гехун, по-моему, весь синий был! Или это у него новый стиль?              — Я его отогрел! – поспешно вставляет своё слово Джисон, выглядывая из-за спины сестры. – Быстро! Эффективно!              — Отогрел он… – отец на его слова фырчит, но не удерживается от короткого смешка. – Ладно, пронесло. Но если хоть один из них чихнет завтра – пеняйте на себя, – он поворачивается обратно к машине, делая вид, что снова погружается в работу, но Хёнджин успевает заметить, как его взгляд на мгновение задержался на детях – на спокойном Чане, прислонившемся к верстаку, и на мокрых, но сияющих Джисоне и Мунбёль, что вновь начинают задирать друг друга, пощипывая за бока. В этом взгляде, жестком снаружи, было столько тепла, что даже прохладный воздух гаража казался мягче. – Чанни, золотко, подай-ка вон ту отвертку, – просит он тише, и Чан тут же ловко передаёт нужный инструмент. – А вы не стойте столбами. Или помочь хотите? Или мешать?              Юнги снова склоняется над двигателем, протез с зажатым ключом ловко подтягивает гайку. Металлический звук заполняет паузу после его саркастичного вопроса. Джисон, не унимаясь, шагает ближе, его короткие волосы торчат в стороны после того, как сестра растрепала их.              — Помочь? Конечно, па! – он тянется к ящику с инструментами. – Дай я… Э!              Его рука дергается назад, как от ожога. Из темноты за верстаком, с низким ворчанием, появляется массивный серый кот. Он недовольно щурит желтые глаза, прижимает уши и начинает вылизываться, будто тронувший его человек занёс какую-то невидимую заразу или нетерпимую на шерсти грязь. Сверив толпящихся в обычно пустующем помещении людей взглядом, кот с весьма заносчивым видом              — Не трогай Болта, идиот, – спокойно предупреждает Мунбёль. Джисон передразнивает его, пока сестра тащит ему освободившийся ящик. Инструменты покрыты белой шерстью. – Он сегодня в дурном настроении. Как и папа.              — Болт защищает святое, – ворчит Бан, не отрываясь от работы. – Его верстак. Так что, Джисон, береги руки.              – Я уверен! Просто Болт не признает мой статус альфы, – Джисон задирает подбородок, но руки убирает в карманы джинс. – Он же кастрированный.              — Мудрый кот. Знает, что настоящий статус доказывается делами, а не пустыми словами.              Хёнджин наблюдает за этой перепалкой, чувствуя, как давнее напряжение в плечах понемногу тает. Он стоит рядом с Чаном, их плечи почти соприкасаются. Омега смотрит на отца, его лицо спокойное, но в уголках губ играет едва заметная улыбка – он знает этот спектакль как всегда. Запах бензина, масла и пыли смешивается с тонким, сладковатым ароматом ягод от корзинки. Хёнджин пользуется моментом, чтобы разглядеть его. Лицо омеги не лишено детской припухлости – белые блестящие щёчки придают ему очарования, как и несколько пятнышек бледных родинок и веснушек, притаившихся под карими глазами.              — Хёнджин, как тебе пикап? – интересуется Джисон. Его голос заглушен шумом шуруповерта.              — Отлично! Машина – зверь!              — Да уж, особенно мотор! – смеётся Мунбёль. – Он так обрадовался, когда мистер Ким его купил! Отец не позволял ему собирать новую машину, пока у нас был этот пикап.              — Ты собираешь машины? – Хёнджин удивлённо выгибает бровь. Джисон с гордостью бьёт себя в грудь, собираясь рассказать о своём увлечении, но сестра шутливо бьёт его ключом в спину. – А вы… близнецы?              — Да, конечно, папа родной путает, – кивает Джисон, морщась. – Разнояйцевые. По факту двойняшки. Эта недотёпа вылезла на двадцать минут раньше и с тех пор считает себя главной.              — Потому что я старше! – парирует Мунбёль, пока брат обиженно потирает спину. – Кто вечно вытаскивает тебя из передряг? И покрывает перед родителями?              Хёнджин смотрит то на одного, то на другого, сравнивая. Черты лица действительно разные: у Джисона – чуть шире скулы, взгляд открытый и дерзкий; у Мунбёль – лицо более овальное, глаза кажутся чуть более раскосыми, а во взгляде читается сдержанная насмешливость. Но что-то неуловимо общее – в манере держать голову, в оттенке волос, в энергичности движений. В форме губ особенно.              — Двадцать минут… это серьезный аргумент, – улыбается Хёнджин.              — Видишь! – торжествующе восклицает парень. – Даже Хёнджин понимает! Так вот, насчет машин…              Он снова набирает воздух в грудь, готовый к рассказу, но его вновь прерывают. На этот раз – низкий голос отца, доносящийся из-под капота, где не прекращается ритмичный стук.              — Если пришли просто постоять, то притихните и не мешайте, – мистер Бан на мгновение выглядывает, бросая быстрый взгляд на двойню. В его глазах – привычная усталость. – И тестостерон убавь, Джи. Хёнджину неловко.              Джисон надувает щеки, но замолкает, только демонстративно потягиваясь. Мунбёль прячет улыбку, отвернувшись к двери. Хёнджин чувствует легкий толчок в плечо – Чан, молча наблюдавший за сценой, чуть пододвигается, поправляя свою драгоценную корзинку с ягодами на верстаке. Его едва уловимая улыбка стала чуть заметнее. Шум шуруповерта и мерный стук ключа снова заполняют гараж, смешиваясь с тихим мурлыканьем Болта, который, кажется, уже простил вторжение и снова задремал в своем темном углу.              — Видишь, в каком дурдоме ты оказался? Ничего не изменилось. Только мотоцикл продал. И руку, – он поднял протез, блеснувший в луче света, – сменил. Эта, кстати, надежнее. Не подведет. В отличие от некоторых, – он кивает в сторону Джисона, который замер, поймав Мунбёль в угол у верстака.              — У вас был мотоцикл?              — Синий. Ты боялся на него садиться, – отвечает Чан.              — Боялся? – фырчит мужчина, ловко перехватывая отвертку, которую Чан молча подаёт ему. – Он орал как резаный, когда я просто заводил его! А потом, когда я уходил, пытался залезть сам. Сорванец. Попробуй оттащи.              — Па! – Чан слегка толкает отца локтем в бок, но тот только усмехается. Слова о собственной детской непосредственности Хёнджина не смущают. Он не помнит этого, наверняка был слишком мал, но может представить, как будучи четырехлеткой сидит за громоздким для своих маленьких пухленьких ручек рулём – это вызывает крохотный смешок.              — Что? Правда же. Хёнджин был отчаянным малышом. Как и некоторые, – он бросает взгляд на Джисона, который тут же изображает невинность. – Только у Хёнджина хоть мозги были. В отличие от иных.              — Эй! – возмущается он. – У меня мозги есть! Я в университет документы подал!              — Только не факт, что тебя примут. Провалишь вступительные экзамены, как всегда, – насмехается Мунбёль. Джисон делает вид, что бросается на нее, но она ловко уклоняется, прячась за Хёнджина. – Па! Он опять!              Гараж наполнился смехом. Даже Юнги перестал стучать ключом, выпрямился, оперся протезом о крыло машины. Его строгие черты смягчились, глядя на сыновей – тихого Чана, который аккуратно перекладывал ягоды, защищая их от пыли ладонью, и шумных Джисона с Мунбёль, устроивших догонялки вокруг хёндая.              — Эй! Только не сломайте ничего!              — Я не сломаю! Я же аккуратный, в отличие от неё!              — Аккуратный, – передразнивает альфа. – Как Мэги. Ладно, проехали. Хватит тут юлить. Джисон, подержи фонарь, свети сюда. Мунбёль, если у тебя в башке не только мотоциклы, скажи, как проверить компрессию на этой развалюхе? А Чанни… – его голос стал мягче. – Золотко, лучше верни ягоды на кухню. А то папа закипит, что они в гарахе пропылились. И Хёнджина с собой забери. Нечего ему тут дышать пылью.              – Пойдем? – Чан кивает, бережно берёт корзинку. – Аппа прав. Тут сейчас будет шумно и грязно.              Хёнджин улыбается, глядя, как Джисон уже лезет под капот с фонарем, а Мунбёль, закатав рукава, начинает что-то объяснять, тыча пальцем в двигатель. Отец слушает её внимательно, кивая, и время от времени почесывает подбородок железными пальцами. Покидая помещение, Хёнджин скромно салютует Сокджину, возвращающемуся с летними шинами.              — Пойдем. Мне кажется, что я уже пропах моторным маслом насквозь.              

***

             Обед наступает ещё не скоро. Господин Ким носится по дому как курочка-наседка: всё кудахчет с соседями, которых привлек вид посторонней машины во дворе, рассказывает им о возвращении Хёнджина и отказывается от приглашений в гости. Он просит Сану и Мину помочь по дому, немного прибрать, пока он дозванивается до Ёнхёна, своего первенца. Всё это время Хёнджин сидит в беседке, чувствуя себя максимально неловко. Чан ушёл ещё ближе к одиннадцати часам, направился к семейной ферме, а двойня по прежнему ремонтирует что-то в гараже. В какой-то момент мимо как вихрь проносится господин Ким, чтобы за шиворот вытащить Джисона и Мунбёль и заставить работать – теперь они убирают ветром занесенные жёлтые листья.              Все заняты делом, кроме самого Хёнджина, для которого всё это и делается. Даже отец, похоже, нашёл применение мангалу, который он впихнул в багажник в последний момент, потому что до Хвана долетает аромат жарящегося в нём мяса. Привлечённые запахом, наружу выползают животные: неповоротливый Берт, маленькая изящная Берри и ворчливый Болт, разрезающий шум своим мяуканьем. Увидев его, все разом меняют маршрут, решив запрыгнуть на местечко рядом.              — У вас тут целый зоопарк, – не сдерживает улыбки юноша, поднимая голову, чтобы встретиться взглядом с Миной. Её волнистые локоны подпрыгивают, когда она реагирует на его слова, а тонкие губы растягиваются в улыбке. Такой же, как у мистера Бана, открывающей верхние десна.              — Папа любит таскать сюда брошенных хозяевами животных, – мягко объясняет она, голос звучит как мягкий шелест ветвей. – Большинство он пристроил или отправил в приюты, а вот Берта и Болта оставил. Первый к детям очень привязался, а второй к отцу и его вечно пыльной мастерской.              На этом их короткий разговор обрывается. Наконец, возвращается Чан и все домочадцы медленно стекаются к столу. Джисон жалуется на ноющую поясницу только для того, чтобы приехавшая невестка, жена Ёнхёна, пожалела его, девочки сидят тихо, посылают друг другу какие-то молчаливые знаки, а остальные делятся новостями. За эти несколько часов, что Хёнджин был вынужден провести здесь, первичное оцепенение спало. Говорить легче, жеманность уходит, смех вырывается всё чаще. Его даже увлекают в диалог, расспрашивая о жизни до переезда. Хёнджин старается вспомнить самое хорошее, избегая тему о причине столь резкого решения.              Солнце начинает печь нещадно. Омега натягивает кепку сильнее, пряча испорченные после осветления волосы и красное от жары лицо. С момента прибытия в Чольсу он не ощущал такой температуры. Ёнчоль действительно живёт собственной жизнью.              — Так! – заявляет Джисон слишком громко, он хлопает по столу, заставляя всех вздрогнуть. – Сидим тут, как… как вареные раки! Погода же супер! Солнце, воздух свежий! Предлагаю программу: река! Все вместе! Хёнджин, Чанни, девчонки – пошли! Воздухом подышим, ноги разомнем! А то тут… – он бросает осторожный взгляд на отца, который хмуро наблюдает за ним поверх чашки кофе, – …слишком душно.              — Да! – Мунбёль мгновенно подхватывает, ее глаза загораются азартом, заглушая остатки стыда. – Вода должна быть просто отличной! И можно на том самом мосту постоять, где… – она ловит предупреждающий взгляд, на этот раз папы, и резко меняет фразу, – …где рыбачить хорошо!              Мина и Сана переглядываются, их настороженность сменяется детским любопытством.              — А можно искупаться? – робко спрашивает Джинсоль, сидящая рядом с матерью. Дочка Ёнхёна. – Или на тарзанке прыгнуть? Джисон говорил, она еще цела…              Слово «тарзанка» действует на господина Кима как красная тряпка на быка. Он резко замирает с тарелкой в руках, с которой только что перекладывал салат Хёнджину. Его доброе лицо становится строгим, морщины у глаз углубляются.              — Точно нет! – его голос, ещё минуту назад мягкий, звучит как удар хлыста – резко и сухо. Все замолкают, даже Джисон отводит взгляд. Господин Ким фокусируется на нем и Мунбёль. – Никаких прыжков с тарзанки! Вы слышите? Никаких! Ещё утром была гроза, река после паводка – не игрушка! Течение сильное, ветки под водой, холодно! – Он указывает пальцем, его движение резкое и точное. – И Чана туда не тащите! Ни в коем случае!              Его взгляд смягчается, когда переходит на Чана, который сжимает край стола, его глаза широко открыты.              — Чанни, солнышко, ты на мостик посмотришь – и хорошо, – всего секунды омеге хватает, чтобы сменить строгий, не терпящий возражений тон на ласковый, полный искреннего волнения и заботы. Господин Ким гладит чановы щёчки, убирает кудри за волосы и заглядывает ему в глаза. – Или посидишь с Хёнджином на бережку. Плескаться в такую воду – простуда обеспечена. А уж про эту чёртову тарзанку… – он бросает убийственный взгляд на Джисона, – я вообще слышать не хочу! Сколько раз говорил – снимите ее! Опасная игрушка! Её повесили когда я был совсем маленьким, с тех пор не заменили!              — Пап! Мы же не прыгать! – Джисон поднимает руки в защитном жесте. – Просто… посмотреть! И Чанни сам не полезет, правда? – он смотрит на него с мольбой. – Мы все будем просто смотреть на воду. Любоваться. Рыбу высматривать. Обещаю! Никаких глупостей!              — Только мост и берег, – Мунбёль кивает с преувеличенной серьезностью. – И точка. Детям – только по щиколотку, и то если солнце прогрело. Чанни – на теплом камешке.              Господин Ким смотрит на них, оценивая. Он видит остатки азарта в глазах двойняшек, но и осознание серьезности его слов. Омега вздыхает, проводя рукой по лицу. Его взгляд ищет Хёнджина.              — Джинни, присмотришь? Чтобы они… – он кивает на Джисона и Мунбёль, – …вели себя как люди? И чтобы Чанни не полез куда не надо? И чтобы малыши не промокли? Наверняка они соседских с собой захватят.              Хёнджин чувствует на себе тяжесть этого взгляда и легкий толчок локтя Чана. Взгляд мальчика полон немой мольбы: « Пошли, пожалуйста ». После тяжёлой ночи и этой духоты, свежий лесной воздух и река кажутся спасением. Да и самому Хёнджину хочется вырваться отсюда, куда-нибудь в укромное местечко. Подзарядиться в тишине и покое.              — Конечно, – говорит юноша, его голос звучит увереннее, чем он чувствует. Он кладет руку на плечо Чана. – Я буду рядом с ним. Никаких тарзанок. Только река, воздух и… любование речной гладью.              Доброта возвращается в глаза господина Кима, сжатые в тонкую полоску бледные губы растягиваются в квадратную улыбку.              — Ладно, – он капитулирует, но не без борьбы. – Но чтобы все были дома через два часа! И чтобы Чанни – в сухом и теплом! И чтобы… – он снова смотрит на Джисона и Мунбёль, – …никаких «почти» и «чуть-чуть»! Понятно?              — Понято! Кристально! – рапортует Джисон, уже вскакивая со стула, его энергия бьет ключом. – Девчонки, одеваемся! Чанни, бери кофту, там наверняка комары! Хёнджин, пошли! Бёль, захвати Хоён, она знает лучшие места нашего берега!              Стол мгновенно оживает. Подростки вскакивают, стулья скрипят. Чан берет Хёнджина за руку, их пальцы переплетаются, и Хван замечает, насколько бархатна кожа мраморных ладоней. Его беспокойство сменяется предвкушением. Господин Ким смотрит, как они подходят к калитке – шумную ватагу во главе с Джисоном, осторожную Мунбёль, близнецов, Хёнджина с Чаном, привязавшимся к нему как щенок. Господин Ким их взглядом. Ёнхён встает рядом, молча наблюдая.              — Пап, успокойся. Хёнджин с ними, он всегда был ответственным мальчиком. И Джисон… – он вздыхает, – …после всего, думаю, ему хватит ума вести себя прилично. Хотя бы при Хёнджине.              Мужчина заторможенно кивает, всё ещё всматриваясь в удаляющуюся компанию.              

***

             Прогулка к реке начинается как бодрая разминка после напряженного дня. Воздух действительно свеж после грозы, пахнет мокрой землей, хвоей и чем-то зелёным. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисует золотые пятна на ещё мокрой траве. Джисон ведет ватагу по знакомой тропинке, то и дело оборачиваясь, чтобы подбодрить присоединившихся соседских ребят или бросить вызов Мунбёль на короткий забег. Мунбёль держится с деловитой сдержанностью, но ее глаза блестят азартом, когда она принимает вызов, легко обгоняя Джисона под смех детей.              Они выходят на пологий берег. Картина впечатляет и немного пугает. Река, обычно спокойная и прозрачная, сейчас – бурая, несущаяся с удвоенной силой. Вода бурлит вокруг камней, подмывает корни прибрежных ив, несет ветки и мусор. Неподалеку, прям над небольшим возвышением, напоминающим утёс, располагается недавно отремонтированный деревянный мост. Похоже, им пользуются регулярно, а про тарзанку, подростковую забаву, забыли. Чуть выше, привязанная к толстой ветке старого дуба, болтается на толстом канате та самая тарзанка – сиденье из скрипучей доски. Канат выглядит старым, местами протертым. Вдалеке Хёнджин замечает очертания каменного моста, по которому они с Сокджином добирались сюда.              — Во-о-о-от! – торжествующе восклицает Джисон, разводя руки, точно демонстрируя шедевр. – Красавица! Здорово, да? После дождя скорость – космос!              Мунбёль подходит к самому краю воды, оценивающе смотрит на течение, потом поднимает взгляд на тарзанку.              — Канат надо проверить, – говорит она с серьезностью. – Если папа прав, то он очень старый и может порваться в любой момент.              — Да ладно тебе! – отмахивается Джисон. – Она же прочная! Просто железная! – он уже сбрасывает кеды и носки, закатывает штаны. – Кто со мной на мост? Только смотреть! Обещал же!              Малыши, воодушевленные его примером, рвутся вперед, но Мунбёль ловко перехватывает их.              — Стойте! Берег скользкий! Сначала оценим обстановку, – она ведет их чуть выше по течению, к более пологому и безопасному месту. – Вот тут можно. По щиколотку, не глубже. И то, если не холодно.              Хёнджин, на удивление, хорошо узнаёт длинную, в форме полумесяца, косу Первого пляжа. Вид места, где они с Чаном останавливаются, потрясающий: темные даже в ярком солнечном свете волны с белыми шапками поднимаются к каменистому пляжу. Седые воды бухты усеяны скалистыми островками, поросшими высокими елями. Песка на пляже совсем немного, только у самой воды, а дальше – камни, которые издалека кажутся однообразно серыми, хотя на самом деле поражают богатством оттенков: терракотовые, бирюзовые, лавандовые, цвета кобальта и тускло-золотые. На берегу валяются огромные прибитые волнами деревья, выбеленные морской солью.              Свежий ветер сильно пахнет йодом. Над волнами кружат пеликаны, а высоко в небе – одинокий орел. Медленно тянутся тучи, грозя испортить погоду, но на нежно-голубом островке храбро светит солнце, зажигая в сердцах надежду.              — Вот, садись сюда, как Мунбёль сказала. Будешь наблюдать. Я… я посижу с тобой? Если не помешаю?              Чан кивает, уступая место. Хёнджин устраивается рядом. Отсюда видно и малышей, осторожно заходящих под присмотром Мунбёль в воду у пологого берега, и Джисона, который уже шагает по скрипучим доскам старого моста, размахивая руками и что-то крича в гул реки. Его фигура на фоне неба и бурлящей воды выглядит безрассудно маленькой и уязвимой.              — Он же обещал не прыгать, – тихо говорит Чан, следя за Джисоном. Его голос полон тревоги.              — Он не прыгнет, – уверенно говорит Хёнджин, больше для Чана и себя, чем от веры в слово Джисона. – Учитывая всё, что я успел услышать, такой маленькой высоты для прыжка ему не хватит.              Хёнджин сидит на выбеленной до кремового цвета сосне, оживленно хихикающие Мина и Сана – рядом. Хван склоняется над кострищем и поджигает небольшую веточку захваченной зажигалкой.              — Ты когда-нибудь видел сплавной лес? – Чан останавливается в нескольких метрах от воды. Гул реки, ее несущаяся темная масса кажутся ему враждебными. Он кутается в свою накидку, что захватил, и смотрит куда-то в сторону.              — Нет, – отвечает он, наблюдая, как Чан возвращается и укладывает пылающую ветку в середину конуса из хвороста.              — Тогда тебе будет интересно – смотри на цвета! – юноша поджигает вторую ветку и укладывает рядом с первой.              — Пламя синее!              — Это из-за соли. Здорово, правда? – Чан поджигает еще одну ветку, бросает в костер и садится рядом. Хёнджин тихо сидит, наблюдая, как потрескивает сине-зеленое пламя, а искры взлетают к небу. – Вечером, когда опустятся сумерки, здесь будет красивее.              Через какое-то время, промочив штаны до колен, возвращаются дети помладше, явно довольные тем, что им разрешили хотя бы немного поиграть в воде. Хоён, упомянутая когда-то девушка с бронзовой кожей и красивым лицом, усеянном веснушками, с подругами уже начинают раздавать еду, на которую дети набрасываются так жадно, будто не ели целую неделю. Облака все-таки заволакивают небо. Доев сандвичи, компания разделяется на небольшие группы. Одни спускаются к воде, на этот раз оставив младших сидеть на песке, на ходу перескакивая через острые скалы. Другие хотят сходить на заводи. Мина – естественно, вместе с Саной – отправляется в какой-то ближайший магазин.              — У тебя шрам на ладони, — голос Чана звучит тише, задумчивее обычного. Он не просто пододвигается ближе – он плавно проникает в личное пространство Хёнджина с естественностью, которой тот не мог противостоять. Прежде чем Хёнджин успевает среагировать, его раскрытая рука уже оказывается заключена в ладони Чана. Руки омеги кажутся удивительно мягкими, теплыми, и в их прикосновении нет ни тени грубости или силы, только благоговение. Кончики его пальцев осторожно следуют вдоль слегка выступающего рубца, будто он может что-то о себе рассказать.              Хёнджин чувствует, как по спине бегут мурашки – не от страха, а от странной смеси смущения и невольного доверия к этому внезапному вторжению. Его пальцы дрожат, но вырвать руку он не пытается. Точно боится, что это Чана может обидеть.              — Кхм… – он мнётся, отводя взгляд куда-то в сторону, к играющим детям. Голос звучит немного сдавленно. – Когда вернулись те внезапные заморозки, гололед стоял страшный. Машина одного парня из моей школы… ну, вышла из-под контроля на обледенелом повороте. Я был рядом, на тротуаре. Не успел отпрыгнуть до конца. Всё обошлось, травмы несерьёзные. А этот… – он кивает на шрам, – это осколок стекла от фары. Глубоко впился. Но повезло – мистер Ли подоспел вовремя, оттащил в последний момент, потом повез в больницу… Если бы не он, я бы вряд ли был на ногах сейчас.              — Ты говоришь о докторе Ли Минхо? – глаза Чана, наконец, отрываются от ладони и устремляются к лицу. В них вспыхивает неподдельное изумление, смешанное с внезапной настороженностью. Брови взмётываются вверх.              Хёнджин медленно кивает, чувствуя, как напрягается атмосфера, прям как темнеющие облака в небе.              — Да. Он тогда сказал, что клиника его недалеко…              — Семья Ли… – Чан произносит это тихо, почти про себя, его взгляд становится отрешенным, будто он смотрел сквозь Хёнджина. Пальцы его все еще лежат на ладони, но их прикосновение чуть жестче. – Они… здесь не бывают. Никогда.              — А почему? – Хван хмурится, недоумение пересиливает смущение. Доктор Ли, спасший его руку, – и вдруг табу? Что не так с его семьей? Связано ли это с его чудовищной нечеловеческой силой?              Чан резко вздыхает, словно очнувшись. Он смотрит прямо в глаза Хёнджину, и в его взгляде появляется внезапная серьезность, несвойственная его обычно беззаботному облику. Он осторожно отпускает руку, словно рубец внезапно стал раскаленным.              — Вообще-то… – начинает он, голос становится тише. – Мне нельзя об этом рассказывать. Совсем. Подожди тут секунду.              Чан поднимается. Он подходит к высокому, широкоплечему альфе из их компании – тому, что всегда держится чуть в стороне, наблюдая за младшими с терпеливым видом. Кажется, один из играющих на берегу – его десятилетний брат. Чан что-то быстро говорит ему, кивая в сторону детей. Альфа, Муиль, лишь коротко кивает в ответ, его спокойный взгляд скользит к Хёнджину на скамейке, задерживаясь на мгновение с немым вопросом.              Чан возвращается и протягивает руку Хёнджину – не для того, чтобы снова взять его ладонь, а чтобы помочь подняться. Его выражение лица сосредоточенное, почти таинственное.              — Пойдем, – он ведет вглубь пляжа, подходит к лежащему у воды дереву, ветки которого напоминают лапы истощенного паука, и устраивается среди них, а Хёнджин садится на светло-бежевый ствол. На лице юноши таится тень страха наказания за непослушание; похоже, он думает, как лучше преподнести эту байку. – Любишь мифологию?              Хёнджин сдержанно кивает.              — Слышал историю про реку Гоммуль?              — Вообще-то нет, – признается он.              — Легенд очень много. Самая популярная о том, что наша семья – потомки царского рода. Много десятков лет назад у принца обнаружили болезнь, вылечить которую могла только жизнь у побережья. Принц вылечился, но земли Чольсу так ему полюбились, что он построил рядом несколько усадеб, которые вскоре превратились в коттеджи. В другой говорится, что род Бан якобы произошёл от волков. Мы до сих пор считаем их братьями, и убить волка – преступление. Наша деревня, в принципе, плотно связана с природой, этим лесом и рекой, и их защитой. Еще есть истории про «белых», – чуть слышно продолжает Чан. Продолжает с неким ужасом и нежеланием.              — Про белых? – переспрашивает он с искренним интересом.              — Их ещё называют «холодными». Некоторые рассказы о них очень древние, а некоторые появились недавно. По одной из легенд, мой пра-пра-дедушка был «белым». Он запретил себе подобным появляться на нашей территории. « Белые» – единственные враги волков. Ну, не настоящих волков, а тех, что превращаются в людей, как наши предки. Их называют оборотнями.              — У оборотней есть враги?              — Только один. Видишь ли, – продолжает он, – «белые» – наши исконные враги. Но те, что пришли сюда во времена моего пра-прадедушки, были совсем другими. В отличие от своих предшественников, они не охотились и, на первый взгляд, никакой опасности не представляли. Тогда мой пра-прадедушка заключил с ними мировую. Если они не будут вторгаться на нашу землю, мы не выдадим их людям за пределами Ёнчоля. И защитим, если среди них начнется бунт.              Хёнджин смотрит на реку, на Чана, притихшего рядом. Шум воды заглушает отдельные слова, оставляя только общую картину движения, жизни, преодоления.              — Так, и причем здесь семья доктора? Они что, похожи на «белых» времен твоего пра-прадедушки?              — Эй! Хёнджин!              Солнечный луч, пробившийся сквозь клубящиеся облака, освещает Джисона, стоящего на самом краю зубчатого утёса. Он стоял там, где не большая, но достаточно высокая скала обрывается в пустоту, раскинув руки в стороны, как канатоходец над бездной. Ледяной ветер, вздымавшийся от бушующей далеко внизу реки, треплет его волосы и впивается в мокрую от морских брызг футболку. Тонкая ткань, пропитанная соленой влагой, липнет к мощному торсу альфы, обрисовывая каждый мускул. Грохот прибоя, разбивавшегося о подножие скалы, заглушает любые слова, но его поза, широкий жест рук и дерзкий вызов в глазах, обращенных к небу, кричали без слов: «Смотрите на меня!»              — Видал?! – орет он, перекрывая шум воды. – Высота! Воздух! Адреналин!              — Джисон, слезай! Папа узнает – убьет! – Мунбёль, стоящая по колено в воде, закатывает глаза. В её голосе слышится скорее раздражение, чем реальная тревога. Но Джисон не слышит. Его взгляд горит азартом и… чем-то дерзким. Он хватается за старый, обмотанный изолентой канат тарзанки.              — Смотри и учись! – гаркает он Хёнджину. – Плевать на запреты! На многовековые устои! Вот как надо жить на полную!              Он прыгает.              Бежит назад, пока веревка не начнется, а ветвь не прогнётся под его силой, и резко срывается вперёд. Канат визжит, протестуя. Джисон летит дугой над бурой, но уже заметно успокоившейся водой (течение и правда почти стихло, остается лишь рябь). Он проносится над рекой, дико вопя от восторга, ноги болтаются в воздухе. Пик полета, потом маятник назад. Он ловко подтягивается, качается еще раз, и на обратном пути, когда скорость максимальна, канат рвётся. С оглушительным визгом испугавшихся сестёр он шлепается в серую воду с таким грохотом и брызгами, что обрызгивает Мунбёль.              Десять секунд. Рябь успокаивается, расходясь ленивыми кругами от места его исчезновения. Всплывает только деревянное седалище. Поверхность воды снова становится гладкой, почти зеркальной, отражая бледное небо и нависающие ветви. Ещё десять. Тишина нависает над берегом, тяжелая и звенящая. Только шелест листьев и тихое бульканье воды у коряги нарушают её. Глаза Мунбёль, широко раскрытые от ужаса, бегают по серой глади, выискивая хоть малейшее движение, хоть тень, хоть пузырь воздуха. Пальцы ее судорожно впиваются в ткань бермудов. Каждая секунда тянется как вечность.              — Джисон?.. – голос Мунбёль дрожит, звучит тонко и потерянно. Обычной низкий, он такой звонкий, что непривычно. В нем слышится нарастающая паника, граничащая с истерикой. Она делает шаг к воде, готовая броситься в реку, как всплеск воды делает её мокрой с ног до головы. – Бан Джисон! Придурок!              — Так-то! – выдыхает Джисон, поднимаясь над уровнем и отряхиваясь, как мокрый пес. Вода льется с него ручьями, волосы торчат во все стороны, но лицо сияет победной ухмылкой.              Сестра бросается на него с кулаками, через несколько секунд они оба пропадают под серебристой жидкостью, пока не показываются вновь, вымазанные в песке. Они выкарабкиваются на берег, и пока девушка выжимает бандану, под которой волосы превратились в лёгкие пружинки, Джисон направляется прямиком к Хёнджину, оставляя за собой мокрый след. Останавливается перед ним, задрав подбородок, грудь колесом.              — Ну что, Хёнджин? – спрашивает он, сверкая глазами и вытирая воду с лица тыльной стороной руки. Весь его подбородок в грязи, со стороны выглядит как небритая недельная щетина. Парень дёргает головой, обрызгивая Хвана, за спиной которого прячется перепуганный этим нелепым спектаклем Чан. – Мощно? Альфа в действии? Я тебя поразил?              Хёнджин медленно поднимается с камня. Его белая футболка теперь в жирных пятнах – напуганная Мина случайно уронила на него тарелку с едой. Лёгкий макияж, подведенные глаза и покрытые нежным оттенком пухлые губы, размазан по всему лицу. Темные потеки туши сползают от внешних уголков глаз, словно следы черных слез, а помада по подбородку и щеке, создавая жутковатый, сюрреалистичный образ. Он не спешил вытираться. Его тяжёлый взгляд прикован к Джисону, как прицел.              — Очень мощно, Джисон, – произносит Хёнджин ровным, низким голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. Он сделал крошечную паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, наэлектризованном ожиданием. Чан, прятавшийся за его спиной, рефлекторно съёживается сильнее. – Особенно то, как ты нарушил слово, данное господину Киму. – Хёнджин медленно, с преувеличенной аккуратностью, стряхнул каплю соуса с рукава. – И как обрызгал всех. Альфа, да. Просто образец.              — Ладно, хватит зубоскалить! – заявляет он с напущенной гордостью Джисон пропускает сарказм мимо ушей и шагает ближе, его мокрое лицо оказывается в сантиметрах от Хвана. – Вижу, ты впечатлен. Поэтому я принимаю решение! – Он выпрямляется во весь свой немалый рост, водружая мокрые руки на бедра. – Хёнджин! Будь моей омегой! Поженимся! Родим дюжину детей! Шесть альф, шесть омег! Будем их учить прыгать в Гоммуль с пеленок! Соглашайся, пока я великодушен!              Тишина. Даже река будто притихает на секунду. Потом Чан фыркает, зажимая рот рукой. Мунбёль издает звук, похожий на хриплый смех. Малыши уставляются с открытыми ртами. Хёнджин не моргает. Он смотрит на мокрого, сияющего альфу перед ним. На его глупую, самоуверенную ухмылку. На капли воды, стекающие с его носа. В глазах Хёнджина вспыхивают смешинки, смешанные с неукротимым желанием поднять руку и приземлить её с оглушительным хлопком на щеку.              — Дюжину? – эхом отзывается Хёнджин, его голос дрожит от сдерживаемого смеха и возмущения. – Ты предлагаешь мне это после того, как напугал всех до смерти?!              Он делает резкий шаг вперед, сокращая расстояние. В его глазах, обычно таких выразительных, даже с размазанным макияжем, теперь бушевал холодный шторм. Возмущение, накопившееся за весь этот нелепый, опасный спектакль, пересилило его обычную сдержанность. Рука Хёнджина, тонкая и, казалось бы, лёгкая, взметнулась вверх не для того, чтобы заботливо вытереть лицо.              Хлоп!              Звук резкий, отчетливый. Открытая ладонь Хёнджина со всей силой опускается на мокрую щеку Джисона. Удар получается не столько сильным физически (хотя голова Джисона дернулась вбок), сколько ошеломляюще унизительным. Он звучит как гром среди внезапно наступившей тишины.              — Ай! – вскрикивает альфа, больше от неожиданности, чем от боли. Он пошатывается, глаза его становятся огромными, круглыми от чистого шока. Его победная ухмылка разом слетает с лица, сменившись полной растерянностью. На его щеке, там, где секунду назад была грязь, теперь ярко проступает красный отпечаток ладони, четко выделяясь на фоне смуглой кожи. За спиной Хёнджина раздается перебивающий друг друга смех Саны и Мины.              Однако, его сбитую после ныряния речь прерывает глухой смех. На лице омеги тоже появляется улыбка, злорадствующая, когда они начинают гоняться друг за другом. Сидящий вдали от всех с кислой миной, не желающий присоединяться к забавам, Хёнджин бежит за Джисоном, кричащим мольбы о спасении. Хван оказывается быстрее, он подается вперед и со всей дури толкает Джисона прямо в спину, занося ногу, когда они подбегают к мокрому песку.              Джисон, не успев сгруппироваться, ахает, взмахивает руками и шлепается в реку, прямо на мелководье. Вода взметается фонтаном, накрывая его с головой. Он всплывает, отплевываясь и тряся мокрой гривой, лицо выражает чистейшее удовлетворение от происходящего. И от того, как Хёнджин заползает к нему: пытается поднять упавшего, да Джисон тянет его на себя, заставив упасть в холодный прилив.              — Эй! Это нечестно! Я же тебе предложение делал! – смеясь, альфа выплёвывает солёную воду. – Серьезное!              Хёнджин встаёт на песок, выжимает мокрую футболку, и продолжает смеяться – громко и искренне. Это смех облегчения, сброшенного напряжения и абсурдности ситуации.              — Серьезное?! – он фыркает. – Вылезай, пока не превратился в сосульку! Вода же ледяная!              – З-зам-меч-ч-чательно! – бормочет Джисон, дрожа от холода, но все еще пытаясь сохранить остатки достоинства, и выкарабкивается обратно. Он мокр насквозь, вода льется с него ручьями, зубы стучат. – О-отк-казал! Н-найду д-другую о-омегу! С м-менее буйным п-поведением!              — Ищи, – парирует Хёнджин, все еще смеясь и подкидывая Джисону сухую футболку, которую Чан предусмотрительно вытаскивает из сумки, данной родителями в дорогу. – Только сначала высохни.              Чан не выдерживает и хихикает, глядя на то, как Джисон, дрожа и сопя, натягивает футболку (которая оказывается ему мала и обтягивает торс комично). Мунбёль фыркает, быстро прикрывая рот рукой, потому что одежда принадлежит Мине. Розовая футболка с кружевом, не прикрывающая живот альфы до конца.              В этот момент с тропинки, ведущей от дома, доносится знакомый, резкий от беспокойства зов:       – Чанни? Джинни? Джисон?! Мунбёль! Отзовитесь.              Господин Ким появляется из-за деревьев, неся корзинку, но лицо у него не доброе, а напряженное. Увидев их, он не улыбается. Его взгляд, как радар, мгновенно сканирует группу, задерживаясь на мокром, дрожащем Джисоне в обтягивающей женской футболке. Корзинку с пирожками он забывает, ставит на ближайший камень с небрежным стуком.              — Чанни! – его голос звучит как щелчок кнута. Чан инстинктивно прижимается к Хёнджину. – Подойди сюда! Сейчас же!              Чан, бледнея, маленькими шажками подходит к нему. Господин Ким опускается на корточки, его сильные, но нежные руки быстро ощупывают рукава и подол футболки сына, проверяют, сухие ли волосы на затылке. Его глаза, полные тревоги, вглядываются в лицо мальчика. Хёнджин невольно поджимает губы. Неужели как-то узнал о том, что Чан выдал ему семейную тайну?              — Ты не лез в воду? – спрашивает он строго, но тихо. – Говори правду. Не плавал? Не прыгал?              — Н-нет, папа, – шепчет Чан, глотая комок в горле. – Я сидел на камне рядом с Хёнджином, мы только к воде подходили, на реку посмотреть.              Господин Ким глубоко вздыхает, облегчение на миг смягчает его черты. Он потрепывает Чана по плечу.              — Умница. Молодец. – он поднимается, и вся его отцовская ярость перенаправляется на истинного виновника. – А ты!              Он шагает к Джисону, который пытается отступить, но уже поздно. Твердая, знакомая с детства рука впивается в его мокрое ухо. Боль намного сильнее, чем удары тряпкой утром или пощёчина, потому что в пальцах омеги кроется невероятная сила – все омеги Ёнчоля занимаются той же работой, что и альфы. Несмотря на то, что после замужества господин Ким ограничивается готовкой и хлопотами по дому, он помогает соседям с ремонтом, строительством и рубкой дров. Всё-таки, некоторая часть жителей – вдовы или отцы-одиночки с маленькими детьми, кто ещё им поможет в физическом труде? Именно поэтому Ким удерживает Джисона очень легко.              — Ай-ай-ай! Пап! Больно! – визжит Джисон, поднимаясь, чтобы уменьшить боль. Господин Ким не ослабляет хватку, выкручивая ухо с родительским мастерством. Делает так не впервые. – Отпусти! Отпусти-и-и!              — Больно?! – рявкает господин Ким, его голос гремит громче раската молнии, что рассекает тёмные тучи. – А мне не больно, когда ты даёшь мне слово, и тут же его ломаешь? Никаких прыжков! Кто из вас прыгал?! Кто?! Порванная веревка! Даже не середина мая! Ледяная вода! Ты совсем без мозгов родился, Бан Джисон?!              Он трясет Джисона за ухо, выкручивая его под разными углами, под аккомпанемент душераздирающих воплей альфы. Мунбёль отворачивается, скрывая улыбку. Малыши продолжают строить свой огромный замок, не боясь выговора. Хёнджин прикрывает рот рукой, но плечи его предательски трясутся от смеха. Чан смотрит на брата без тени жалости.              — П-пап! Я ох-хлаждался! Хёнджин меня толкнул! – хнычет Джисон, пытаясь свалить вину.              — Молчать! – господин Ким дергает ухо сильнее. – Хёнджин правильно сделал, что толкнул! Надо было сильнее! Чтобы до берега доплыть не смог! Идиот! Марш домой! Сию секунду! И чтобы я тебя до вечера не видел и не слышал! Понял?!              Он наконец отпускает покрасневшие от сжатия ухо. Джисон трет его, хлюпая носом. Его лицо заливается краской, от испытываемого стыда и растекающегося по телу чувства вины: он видит, как в уголках прикрытых глаз мужчины сверкают бесцветные слезинки.              — Понял… – бормочет он, шаркая ногами по направлению к тропинке. Мунбёль бросает ему куртку, чтобы он не замёрз окончательно, её альфа натягивает в ту же секунду. « Бегом! » – гремит вдогонку, и он срывается с места, как ошпаренный.              Господин Ким тяжело дышит, сглатывая гнев. Он проводит рукой по лицу, сгоняя напряжение. Смахивает с ресниц едва заметные солёные бусины, трет переносицу и на мгновение скрывает уставшее лицо в колыбели ладоней. Накопившееся за день напряжение вот-вот хлынет наружу, да он только шмыгает, вдыхая солёный воздух. Глаза его, обычно карие, приятного медового оттенка, теперь чёрные, с отражением в них скалистого берега. Потом его взгляд падает на корзинку с пирожками. Он вздыхает, и суровость начинает таять, уступая место ласке. Злиться долго он не может.              — Ну… – говорит он, поднимая корзинку. Его голос снова становится мягким, теплым. – Раз уж принес… Кто хочет шарлотку? Чанни, солнышко, первый выбирай. Джинни, держи, согреешься. Мунбёль, малыши – подходите. Муиль, не строй из себя взрослого, я знаю, что ты мою стряпню обожаешь. Хоён, бери, для тебя отдельно с грушей, у тебя аллергия, – он раздает угощения, его движения точные, заботливые. – А этот… Дома поест. С этого дня дальше Ёнчоля не выйдет.              Запах яблочной сдобы, смешанный с запахом реки и весеннего леса, окутывает их. Хёнджин откусывает, сладкий джем брызжет на пальцы. Он смотрит на господина Кима, который теперь ласково поправляет воротник Джинсоль, и чувствует, как остатки напряжения окончательно тают. Жизнь в этой семье, со всеми ее истериками, понтами и родительскими взбучками, идет своим чередом. Есть в этом что-то… родное. Точно в прошлом Хёнджин был непосредственным участником подобных выговоров и походов у реке, что ненадолго вернуло ему приятное ощущение компании. Компании, где нет никому дела до того, кто он, чей сын и что собирается делать. Никто ни разу не упомянул его отца, историю про сбежавшую мать или спрашивал про Финикс.              Хёнджин вздыхает спокойно, поглядывая на блеск Гоммульган.              

***

             В качестве наказания Джисона заставляют таскать воду для бани. За столом, заваленным остатками ужина (паровая рыба, тушеные овощи и домашний компот из ягод, собранных утром), царит расслабленная атмосфера. Чан клевает носом над чашкой какао, Хёнджин переключает каналы на маленьком телевизоре. Господин Ким моет посуду, напевая под нос. Внезапно вваливается Джисон. На его появление Хёнджин закатывает глаза и старается допить чай как можно быстрее.              — Фух! – Джисон падает на стул напротив Хёнджина, закидывая ноги на соседний табурет. – Воду натаскал, поставил кипятиться – ещё несколько минут и можно париться! В холодной воде, конечно, было бы лучше.              — Хватит на сегодня подвигов, – спокойно отрезает Хёнджин. Их голоса тихи: старшие альфы давно отправились спать. Больше всего омега беспокоится о Сокджине: из-за работы отец спит мало – ложится поздно и встаёт рано, и омега надеется, что хотя бы в эти выходные он выспится.              — Эх, ты не понимаешь! – Джисон драматично вздыхает, разваливаясь шире. – Гоммуль – это детские забавы! Я про настоящие подвиги! Про страсть! Про любовь! – Он делает паузу для эффекта. Чан приоткрывает один глаз, повернув голову, устроенную на сложенные руки. Господин Ким замирает у раковины, перестаёт протирать тарелки и останавливает воду. – Да, Хёнджин, ты, может, и отказал мне сегодня, но знай – очередь за мной! Омеги за мной толпами ходят! У меня их… – он закатывает глаза к потолку, делая вид, что считает, – …тьма! Целый гарем! Вон, в городе, у меня пассия на каждую букву алфавита! Ахён, Бинна, Виюн! И это только начало!              Он самодовольно похлопывает себя по груди. Чан фыркает, попивая остывшее какао. Хёнджин наконец отрывает взгляд от телевизора, поднимая одну скептическую бровь.       — Виюн? Серьезно? И все они терпят… это?              — Терпят? – Джисон фальшиво смеется. – Они обожают! Обожают мою… непредсказуемость! Мои поцелуи! – Он причмокивает губами в воздухе. – О, Хёнджин, если бы ты знал, сколько губ эти уста покорили! Целые легионы влюбленных! Я как пчела – перелетаю с цветка на цветок, собирая нектар страсти!              Тишина. Только капает вода из не до конца закрытого крана. Чан смотрит на Джисона с немым вопросом. Хёнджин просто ждет. Он знает этого доморощенного Казанову слишком хорошо. Последний раз они виделись, когда Джисону было четырнадцать, и уже тогда он отчитался некой любвеобильностью. И тут раздается голос со стороны раковины.              — Легионы, говоришь? – Господин Ким медленно вытирает руки о полотенце. Он не оборачивается. – Интересно. А помнишь, Джисон, свою первую и единственную пассию? Ту самую, с которой у тебя был твой первый и единственный поцелуй?              — П-пап? – Джисон резко выпрямляется, как будто его ударило током. Его маска напыщенности дает трещину. – О чем ты? У меня их море было!              — Море? – господин Ким наконец поворачивается, стараясь не засмеяться, и медленно подходит к ним. – Сынок, за всю твою бурную, насыщенную «легионами влюбленных» жизнь у тебя был ровно один поцелуй. И тот – с асфальтом во дворе средней школы. Когда ты пытался показать сальто назад Ли Доён из параллельного класса и вместо ее губ встретился лицом с тротуарной плиткой. Носом. Со всеми вытекающими… в прямом смысле слова. Помнишь? Шрам до сих пор виден.              Омега обхватывает лицо Джисона, убирает волнистую чёлку и большим пальцем приглаживает белый, почти незаметный из-за волос рассекающий бровь рубец, красующийся на бронзовой коже. Господин Ким касается его губами, гладит загривок и щёлкает юного альфу по носу. Как бы сильно Джисон не выводил его, как бы он не ругался, этот несносный мальчишка – один из его сыновей, которого он любит всем своим сердцем. Пусть иногда и приходится ругать его.              — Э-это… это не считается! – выдыхает Джисон наконец, тщетно пытаясь спасти остатки достоинства. – Это был несчастный случай! А настоящие поцелуи… они… они были! Просто… ты не видел!              — Не вижу? Джисон, я помню каждую твою попытку заговорить с омегой. Помню, как ты три недели ходил вокруг Соён из пекарни, так и не решаясь попросить у нее профитроли. Помню, как ты писал любовное письмо в стихах Карине из спортзала, а получилось у тебя: « Вали из моей школы ». Помню, как ты…              — Пап! Хватит! – молит Джисон, закрывая уши руками и съеживаясь. Его уши горят ярче, чем после дневного выкручивания. Хёнджин и Чан приглушенно смеются, заставляя его алеть ещё больше. – Я… я понимаю! Никаких легионов! Никаких пассий на букву «Г»! Один поцелуй с асфальтом! Доволен?!              Господин Ким смягчается. Он треплет Джисона по непослушным вихрам.              — Доволен тем, что ты жив и здоров, Сонни. И что нос после того асфальта более-менее ровный. А романы… – он вздыхает, – …подождут. Найдешь себе одну хорошую, а не «легион». И поцелуи – тоже. Главное – чтобы не с асфальтом в следующий раз. – Он берет со стола вазу с пирожками. – Иди лучше в баню, Ёнхён тебя ждёт, а потом спать. Утром поговорим с тобой о домашнем аресте. А вы, – он приближает тару к омегам, позволяя им взять по пирожному. – Кушайте. И не слушайте этого фантазера. Один поцелуй за всю жизнь… с тротуаром. Боже, до сих пор помню, как я волновался тогда, когда его из травмпункта забирал…              Джисон, пунцовый и побежденный, понуро плещется к двери, бормоча что-то невнятное про «несправедливость» и «семейный заговор». Его статус альфы на вечер безвозвратно похоронен под слоем родительской правды и смеха домашних. А господин Ким, подливая Чану какао, тихо добавляет чай Хёнджину.              Спать они собираются ближе к десяти часам. Чан плетётся сзади, проверяющий секундой ранее спящую Берри и присутствие на лежанках Берта и Болта, а Хёнджин идёт вперёд, в руке удерживая стакан воды. Шуршание! Фотографии веером рассыпаются по полу, скользя под стол и стулья, когда он случайно задевает небольшую тумбу, стараясь проскользнуть мимо неё к лестнице.              — Ой, черт! – вздыхает Хван, тут же ставя стакан и опускаясь на колени. – Прости, я неловкий.              — Ничего страшного, – Чан зевает, но тоже опускается на пол, помогая собирать разлетевшиеся карточки. Его движения медленные, сонные.              Хёнджин подбирает несколько фотографий, лежащих рядом. На них – молодые люди, запечатленные в моменты счастья, неловкости или просто жизни. Он задерживает взгляд на одном снимке. На нем – омега лет восемнадцати, с невероятно пышной шапкой каштановых кудрей, падающих на лоб и щеки. Он стоит у печи в знакомой кухне, весь в муке, держит в руках подгоревший пирог и смеется во весь рот, сверкая белозубой квадратной улыбкой. Его глаза, теплые и немного озорные, смотрят прямо в объектив, прикрытые пышными густыми ресницами.              — Ух ты, – улыбается Хёнджин, показывая фото Чану. – Это ты? Кудри – точь-в-точь! Только… будто немного старше.              Чан берет фотографию, рассматривает. Он качает головой, его сонливость немного отступает.              — Нет, хён. Это не я. Это… папа в молодости.              Хёнджин замирает. Он смотрит на фото, потом пристально – на Чана, сидящего рядом в луче лунного света. На его каштановые кудри, так же непослушно падающие на лоб. На форму бровей, изгиб губ, особенно когда Чан чуть улыбается. На теплый, добрый, но сейчас немного сонный взгляд карих глаз. Даже некоторые родинки прячутся на тех же местах. Единственное , что отличает Чана и юношу с фотографии – форма улыбки и наличие ямочек.              — Боже… – вырывается у Хёнджина тихо. Он берет другую фотографию из стопки. На ней – тот же кудрявый юноша, Тэхён, но теперь он сидит на крыше старого гаража, рядом с ним – молодой мистер Бан, тогда ещё просто Юнги. Юнги выглядит строгим, в замасленной майке, его волосы коротко стрижены и выкрашены в светлый, взгляд исподлобья направлен куда-то вдаль. А Тэхён счастливо улыбается, обнимая Юнги за плечи одной рукой, другой показывая пальцем на что-то за кадром. Контраст между ними – солнечная беззаботность и угрюмая сосредоточенность – поразителен. – Чан… – Хёнджин смотрит с фото на мальчика. – Ты… ты вылитый он. Просто… уменьшенная копия. Улыбка только от отца.              Чан слегка краснеет, поправляя непослушную прядь. Он берет еще одну фотографию из рук Хёнджина. На ней – Тэхён и Юнги явно на свадьбе. Тэхён в слегка мешковатом костюме, сияет как тысяча солнц, держит в руках не то букет, не то каравай. Юнги рядом – в строгом, но новом пиджаке, смотрит не в камеру, а на Тэхёна. На его обычно хмуром лице – редкая, неуверенная, но абсолютно настоящая улыбка. Он как будто не верит своему счастью.              — Отец говорит, папа был… как солнце, – тихо говорит Чан, проводя пальцем по изображению молодого Тэхёна. – Всегда громкий, веселый, ко всем лез с пирогами и разговорами. А он сам… – он указывает на молодого альфу на фото, – …был как грозовая туча. Злой механик из Ёнчоля. Все его боялись.              — Как же они встретились? – интересуется Хёнджин, подбирая последние фотографии. На одной – Тэхён с разбитым носом и синяком под глазом, но все равно улыбающийся, держит ведро с клубникой. На другой – Юнги, явно смущенный, стоит на пороге дома Тэхёна с коробкой инструментов.              — Папа… он сломал мопед, – Чан улыбается, собирая стопку. – Пытался объехать лужу, врезался в забор новых соседей. Отец вышел, весь в масле, страшный. Хотел, наверное, поругаться. А папа… он вместо извинений сунул ему в руки только что испеченный, еще теплый вишневый пирог. Весь перепачканный, с разбитым носом. Говорит: «Простите! Это за забор! Я вам еще испеку!», и улыбнулся. Так, как умеет только он. Дедушка говорит, отец просто остолбенел. Потом взял пирог… и ушел чинить мопед. А потом пришел за пирогом, когда новая пекарня открылась. Потом… за рецептом. Потом… – Чан пожимает плечами, его улыбка становится теплой. – …потом родился Ёнхён. Потом Мунбёль и Джисон, после них – Сана и Мина. Потом… я.              Он кладет последнюю фотографию на стопку. На ней – совсем молодые Тэхён и Юнги. Тэхён сидит на коленях у Юнги в том самом гараже, оба смеются, обнявшись. Юнги не смотрит в камеру, его взгляд прикован к лицу Тэхёна, полон такого обожания, что это видно даже через годы, запечатленные на бумаге.              Хёнджин смотрит на Чана, потом снова на фото молодого Тэхёна. Сходство не просто сильное. Оно – поразительное. Те же кудри, тот же овал лица, та же светящаяся доброта в глазах, даже манера чуть наклонять голову.              — Да, – шепчет Хёнджин, больше себе, чем Чану. – Ты его маленькая копия. Настоящая.              Чан смущенно опускает глаза, но его щеки розовеют от невольной радости. Он аккуратно складывает фотографии в стопку.              В дверях кухни появляется сам господин Ким. Он несет поднос с чашками душистого травяного чая. Его взгляд падает на стопку фотографий на столе и на их лица.              — Нашли старые сокровища? – улыбается он, ставя поднос. Его каштановые кудри, уже с сединой, так же непослушно лезут в глаза. Его улыбка – все та же, солнечная и теплая, что и у парня на фото, и у мальчика, сидящего за столом. – Ох, и молод же я был! И глуп!              — Папа, – серьезно говорит Чан, поднимая фото с разбитым носом и клубникой. – Хёнджин говорит, я – вылитый ты. Маленькая копия.              Ким замирает. Он смотрит на сына, потом на фото в его руках, потом снова на сына. Его глаза вдруг становятся блестящими. Он подходит, берет фотографию, сравнивает. Потом его рука ложится на кудрявую головку Чана, ласково сминая непослушные пряди.              — Да, – говорит он тихо, голос чуть дрожит от нахлынувших чувств. – Да, Чанни, солнышко. Ты – моя самая лучшая копия. Самая дорогая. И самая красивая, – омега притягивает мальчика к себе, обнимая. Чан прижимается к нему, закрывая глаза. Хёнджин видит, как два профиля – взрослый и детский – сливаются в один узнаваемый силуэт под мягким светом кухонной лампы.              Хёнджин берет следующую фотографию из стопки, которую Чан аккуратно сложил. На ней – не Тэхён, а трое детей во дворе дома господина Кима. На первом плане – малыш лет трех с хвостиком темных волос, в очках с толстыми линзами, которые съехали на кончик носа. Он сосредоточенно колотит игрушечным молотком по разобранному на части пластиковому мотоциклу. Это Мунбёль. Рядом, сидя прямо в луже, орет во весь голос Джисон, лет пяти, весь перепачканный грязью, с разбитой коленкой и лицом, искаженным в плаче. А за ними, на крыльце, сидит Чан, совсем крошечный, может быть, годовалый. Он закутан в яркое одеяльце, в одной руке зажата половинка булочки, а другой он тянет пухлой ручкой к плачущему Джисону, его лицо – комок искреннего детского сочувствия. На заднем плане видна фигура Юнги, который явно только что вышел из гаража и замер в нерешительности: то ли бежать к орущему Джисону, то ли отобрать молоток у Мунбёль, прежде чем она разобьет что-нибудь еще.              — Ох, классика! – смеется господин Ким. – Помню этот день. Мунбёль разобрала свой новый мотоцикл за пять минут, пыталась «улучшить двигатель». Джисон упал с качелей, которые сам же «модернизировал». А Чанни… – его голос становится теплым, – …только что проснулся, но уже готов был спасать мир, или хотя бы брата, своей булочкой. У него всегда было доброе сердце.              Чан смущенно улыбается, глядя на свое крошечное отражение. Хёнджин замечает:       — Джисон, кажется, всегда умел привлекать внимание. Даже сидя в луже.              Хёнджин берет следующее фото, явно новее, цветастое. На нем – Мина и Сана. Они стоят на школьной сцене в одинаковых нарядных платьях, но разных цветов – сиреневое и бирюзовое. В руках – аттестаты и… огромные, слегка нелепые букеты из полевых цветов и колосьев. Их лица сияют, но на них – не просто улыбки выпускниц, а озорные, почти гримасничающие ухмылки. Мина показывает язык в сторону фотографа, Сана жмурит один глаз, скорчив рожки за спиной сестры. За кулисами видна только рука в знакомом халате господина Кима, явно пытающаяся их одернуть, и половина лица Юнги, который смотрит на это безобразие с выражением смиренного ужаса на лице.              — Выпускной! – вздыхает мужчина, но в его глазах – ни с чем несравнимый блеск. – Я три часа гладил эти платья! А они… – он указывает на гримасы, – …успели так сфоткаться, пока я отвернулся. Юнги потом час отпаивал меня валерьянкой. Но какие же они у нас красавицы были! И сейчас!              Хёнджин смеется, рассматривая фото. Он видит в этих озорных девчонках тех же самых взволнованных девочек, что визжали от всплеска воды, и ему становится тепло. Он перекладывает выпускное фото и берет последнее в стопке. На нем – Чан, но немного старше, месяцев девять. Он спит, свернувшись калачиком… в большой плетеной корзине. Корзина стоит прямо на кухонном столе, заваленном тестом, мукой и ягодами. Маленький Чан уткнулся носом в лоскутное одеяльце, его кудрявая головка покоится на мягком куске ткани, наверняка пахнущем чем-то, что напоминает ему аромат одного из родителей.              — А это? – улыбается Хёнджин, показывая фото Чану. – Ты тут не просто копия, ты – часть производственного процесса!              — Кажется, хотел помочь папе раскатать тесто для пирогов… а оно такое мягкое, теплое… и корзина пахла ванилью… – он зевает, потирая глаза, – …я просто… прилег на минутку.              — «Прилег» на два часа! – подхватывает Ким, наливая чай. Всё равно остынет, пока они тут сидят. – И проспал всю головку. Проснулся – пирожки уже в духовке, а ты – как самый сладкий пирожок в корзинке. – Он ставит чашку перед Чаном. – Вот, солнышко, пей. Ты сегодня и правда похож на того малыша – готов уснуть прямо за столом.              Чан кивает, сонно потягиваясь. Он берет фото себя в корзине, сравнивая с тем, что на столе – молодого Тэхёна. Сходство, особенно в расслабленных, спящих чертах, в густоте кудрей, поразительно. Мужчина смотрит на сына, потом на старую фотографию себя, смеющегося над спящим ребенком в корзине. В его глазах – море нежности и легкая грусть о быстротечности времени.              Он поднимает взгляд на Хёнджина, и в его теплых, карих глазах – тех самых, что передались Чану, – читается благодарность за то, что Хёнджин это сходство увидел и оценил. История, запечатленная на пожелтевшей и цветной бумаге, живет здесь и сейчас, в каждом жесте, каждой кудряшке, в тепле чая и в тихом дыхании сонного мальчика, который – вылитый свой солнечный отец. А на столе, среди чашек и пирожков, лежат свидетели прошлого: орущий в луже Джисон, разбирающая мотоцикл Мунбёль, озорные выпускницы и малыш, спящий в корзине для пирожков – частички большой, шумной, любящей семьи.              Одной из самых драгоценных становится та, где Тэхён особенно молод, лет двадцать, может, двадцать один, а в руках у него – Ёнхён, долгожданный первенец. Глаза омеги подведены, губы подчёркнуты темной помадой, а взгляд совсем не изменился. Следующей Хёнджин, к удивлению, находит себя. Забавного семилетку, плещущегося в Гоммуль.              — Есть ещё, – господин Ким приносит новый альбом, где фотографии более свежие и чёткие. На одной из них – маленький трехлетний Хёнджин, пытающийся поиграть с крошечным свёртком. – Это ваша первая встреча.              

***

             Стояло начало января, господину Киму – дяде Тэхёну для Джинни – исполнилось тридцать четыре, а его самому младшему сыну четыре месяца. В то время Хвиин и Сокджин практически делили сына поровну: с лета по осень он проводил у отца, оставшееся у матери. Однако, в тот раз планы матери изменились, и Сокджину пришлось срочно забирать малыша из аэропорта. Джинни, расстроенный, весь день ходил с мокрыми глазами. Тогда, понимающий, что ещё один взгляд карих глазок, и его сердце разорвётся, отец предложил ему сходить в гости к семье Бан.              — А кто это? – в машину малыш залез с радостью, любящий кататься.              — Мои старые друзья. Они когда-то заходили к нам, но ты, наверное, не помнишь. У них родился малютка совсем недавно. Хочешь посмотреть?              И Джинни мгновенно воодушевился встрече с упомянутым малюткой.              Воздух в гостиной тогда стоял густой, сладкий от запаха только что испеченных ванильных эклеров и молока. Джинни стоял посреди ковра, неуклюже переминаясь с ноги на ногу в своих маленьких мягких тапочках, предложенных главой семьи. Его тёмные вихры торчали в разные стороны, глаза – огромные, тёмные озёра любопытства – были прикованы к странному предмету на диване. Это была не игрушка. Это было что-то живое, завёрнутое в мягкое голубое одеяльце.              Тэхён, выглядел усталым, но счастливым. Под его глазами были синеватые тени, но улыбка светилась, как солнце. Он осторожно качал сверток на руках, будто там было что-то хрупкое настолько, что любой лишний вздох мог это сломать.              — Это Чанни, Хёнджин-и, – сказал он тихим, мягким голосом, каким говорят с младенцами и очень маленькими детьми. – Твой новый… сосед. Точнее, мой сынок. Он ещё совсем малюсенький, всего несколько месяцев. Смотри.              Тэхён чуть наклонился, позволяя Джинни заглянуть внутрь свертка. И там… был Чанни. Крошечный, спящий комочек жизни. Щёчки пухлые, розовые, как персики. Носик – маленькая пуговка. Длинные тёмные ресницы лежали на щеках веером. Из-под тоненькой шапочки выбивались первые, едва заметные каштановые кудряшки. Он сопел тихо, губами делая сосательные движения во сне. Одна крошечная ручонка высвободилась из одеяльца и была сжата в миниатюрный кулачок.              Джинни замер. Его собственный кулачок непроизвольно сжался, подражая малышу. Он никогда не видел ничего такого… маленького и хрупкого. Его игрушечные мишки казались гигантами рядом. Сокджин, стоящий позади, бархатно засмеялся. Джинни повернулся к нему, ища поддержки, и отец медленно подтолкнул его поближе.              — Он… живой? – прошептал он, не отрывая глаз от спящего лица. Его голос был полон благоговейного ужаса и восхищения. – Как куколка… но теплый? И мягкий?              — Да, живой. И очень теплый, – Тэхён мягко рассмеялся. – Хочешь потрогать? Очень осторожно. Вот его ручка.              Он взял руку Джинни – такую большую и неуклюжую по сравнению с крошечной ладошкой Чанни – и подвел указательный пальчик к сжатому кулачку малыша. Пальчик старшего казался великаном рядом.              — Осторожненько, – наставил омега. – Просто дотронься.              Малыш, затаив дыхание, коснулся пальцем тыльной стороны крошечной ладони. Кожа Чанни была невероятно мягкой, бархатистой, и очень-очень теплой. И вдруг… случилось чудо. Во сне Чанни разжал кулачок. Его миниатюрные пальчики – тоненькие, почти прозрачные и похожие на крупинки риса – инстинктивно обхватили кончик пальца Джинни. Слабенько, но ощутимо.              Мальчик подпрыгнул от неожиданности, но не отдернул руку. Его глаза стали круглыми-круглыми, похожими на две черные бусинки или пуговички.              — Ой! – выдохнул он. – Он… он держит! Маленький… держит меня!              В его голосе было чистейшее изумление и восторг. Весь мир сжался до этого теплого, живого комочка и крошечных пальчиков, сжимающих его фалангу. Страх улетучился, осталось только потрясение от этой хрупкой силы.              — Да, – улыбнулся Тэхён, наблюдая за реакцией мальчика. Его сердце было переполнено нежностью к обоим. – Он сильный, правда? Наш Чанни. Держится за тебя.              Джинни стоял как завороженный, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить сон малыша и не потерять этот невероятный контакт. Он смотрел на спящее личико, на свои пальцы в крошечной хватке, потом поднял глаза на Тэхёна.              — Он… он мой? – спросил он шепотом, смутно понимая, что «свой» – это как любимая игрушка или мама. Но в этом вопросе – уже был зачаток той ответственности и нежности. Тэхён поправил одеяльце на Чане, его движение было бесконечно нежным.              — Джинни… – поспешил вмешаться Сокджин, но омега сделал жест, просящий помолчать.              — Он мой сынок, Хёнджин-и. Но он может быть твоим… другом. Когда подрастет. Вот увидишь, – он осторожно прикрыл ладошку Чанни, но малыш во сне не отпускал палец. – А пока… он спит. И ему хорошо, что ты рядом. Чувствует, что ты – хороший, сильный мальчик. Ты ему нравишься.              Джинни надул грудь от этих слов. Он стоял рядом с диваном, не двигаясь, позволяя крошечному Чанни держать его палец. Он смотрел, как хрупкая грудка малыша равномерно поднималась и опускалась под одеяльцем, слушал его тихое сопение. Запах молока, ванили и чего-то нежного, детского, смешивался в его сознании с ощущением этой маленькой, доверчивой хватки. Он еще не знал, что это было – начало. Начало истории, где он станет защитником, старшим другом, опорой для этого крошечного существа, которое пока лишь крепко держало его палец во сне, как самую надежную в мире опору.              В жаркой гостиной, наполненной зимней свежестью и запахом счастья, трехлетний Хёнджин впервые понял, что значит быть нужным кому-то такому маленькому и беззащитному.              

***

             — Почему я этого не помню? – шепчет Хёнджин. Он делает глоток тёплого чая и пальцами оглаживает своё круглое и пухлое личико, всё всматривается в крошечные родинки, похожие на шоколадную крошку.              — Тебе не было и пяти, конечно, ты не помнишь. После этого ты не приезжал года два, а у нас не было времени зайти даже поздороваться, – с лёгкой тоской отвечает господин Ким, протягивая ещё один снимок. На нём Сокджин держит обоих: Джинни цепляется за его шею сзади, а Чанни висит спереди, заснув.              

***

             Воздух дрожал над раскаленным асфальтом детской площадки. Двухлетний Чанни сидел на краю песочницы, подобно маленькому, брошенному бумажному кораблику, что бороздил большую лужицу рядом с ним. Его огромные карие глаза, влажные от сдерживаемых слез, смотрели на шумную компанию детей постарше. Они возводили замок у другого конца песочницы – пятеро ребят лет шести-семи, громко спорили о башнях и рвах. Чанни робко подошёл к ним, неумело, как позволял ему возраст, и протянул пухлую ручонку с яркой синей формочкой в сторону кучи песка.              — Можно? – пролепетал он едва слышно. Говорить он научился очень рано, к семи месяцам, но будучи стеснительным малышом, навык мгновенно сократился.              Один из мальчишек, коренастый, с озорными чертами, бросил на него раздраженный взгляд.              — Отстань, сопляк! Ты маленький! Всё сломаешь! Иди к папке!              Чанни втянул голову в плечи, словно от удара. Формочка со звоном упала в песок. Его нижняя губа начала предательски дрожать, глаза наполнились крупными, теплыми слезами. Он не плакал громко, просто сидел, и слезы катились по пухлым щечкам, оставляя грязные дорожки в пыли. Никто из занятых строительством замка не обращал на него внимания. Он был слишком мал, слишком тих, слишком неинтересен.              И тут из-за угла дома, как тёмный вихрь, появился пятилетний Джинни. Весь в царапинах на коленках, с торчащими в разные стороны локонами, в мятой синей футболке. Он несся куда-то с важным видом, но его взгляд зацепился за одинокую фигурку в песочнице. Увидел слезы, дрожащие плечики, брошенную формочку, и увидел безразличие «строителей».              Глаза Джинни, обычно широко раскрытые, похожие на две бусинки, стали узкими, как щелочки. Он не раздумывал ни секунды. Развернулся и твердо зашагал к песочнице. Подошел прямо к коренастому задире, который прогнал Чанни. Пятилетний омега был на голову ниже, но его осанка, гордая, излучала уверенность, которой задирам никогда не видать.              — Эй! – его голос звенел, как удар колокольчика, и был неожиданно громким. – Этот песок вам не принадлежит! Песочницу строили для всех! – Джинни указал пальцем в сторону, не отрывая грозного взгляда от обидчика. – Он тоже хочет строить! Дайте ему место! И формочки его верните!              Задира фыркнул, презрительно оглядывая маленького защитника. Формочки: зелёная ракушка, розовый бантик, жёлтый квадратик и несколько других, действительно принадлежали Чанни. Перемешав свои с чужими, компания мальчишек выдавала их за свои, раз за разом прогоняя малыша, когда он приходил чтобы забрать их.              — А ты кто такой? Отвали! Он все разрушит!              Джинни не отступал, злость кипела в нём подобно кипятку. Он сделал шаг вперед, буквально встав между задирой и беззащитным Чанни, что смотрел на их перепалку с искренней обидой. Увидев, сколько боли плещется в этих круглых глазках, маленькие кулачки Джинни сжались. Воспитание отца-полицейского говорило в нём о необходимости защиты и восстановлении справедливости.              — Он не разрушит! Он будет строить со мной! – объявил Хёнджин на весь двор. – А если ты его тронешь… – он наклонился, схватил горсть песка, – …я тебя этим песком покормлю! До отвала! Понял?! И… и все твои куличи сломаю! В-вот!              Его угроза звучала так искренне и свирепо, что коренастый мальчишка невольно отступил на шаг. Остальные затихли, наблюдая.              — Дурак! – бросил задира, но уже без прежней уверенности. – Играй со своим сопляком! Надоел! – Он бросил последний презрительный взгляд и переместился в самый дальний угол. Его компания нехотя последовала за ним, бросая любопытные взгляды на Джинни и хнычущего малыша.              Старший мальчик сразу развернулся к Чанни. Вся его боевая готовность сменилась сосредоточенной нежностью. Он подобрал все брошенные формочки, на которых было написано имя и номер, вероятно на случай, если малютка их где-то потеряет или забудет, отряхнул песок и подошел к вытирающему слезы Чанни.              — Не плачь, – сказал он, не очень умело, но искренне. – Вот. Твоя. Давай строить? Самый большой замок! Больше ихнего!              Чанни поднял заплаканное личико. Слезы еще блестели на ресницах, но в глазах – недоверчивая надежда. Он посмотрел на формочку, потом на Джинни. Медленно кивнул. Мальчик сел рядом с ним в песок, не обращая внимания на то, что его шорты мгновенно покрылись пылью, и энергично начал копать ямку, чтобы заполнить яркое пластмассовое ведёрко.              — Смотри! Тут будет башня! Высокая-высокая! А тут – ров! С крокодилами! – Он лепил из мокрого песка бесформенный комок. – Это крокодил. Злой! Рар-рар-рар!              Чан осторожно потыкал пальчиком в «крокодила». Потом робко улыбнулся. Слезы высохли. Он взял свою формочку, набил ее песком и с серьезным видом поставил рядом с хёнджиновой «башней». Получился кривенький куличик.              — Наша… башня? – спросил он, заглядывая Джинни в лицо.              — Да! – радостно подтвердил тот, несмотря на то, что получилась она очень неумелой. – Классная! Теперь мост сделаем! Из палки! Ищем палку!              Они играли не долго – жара и эмоции брали свое. Чанни уже через час клевал носом, его движения становились вялыми. Он прислонился к Джинни, его кудрявая головка тяжело опустилась на плечо старшего мальчика. Через минуту ровное дыхание говорило о том, что малыш спал, убаюканный игрой, безопасностью и теплом. Омега осторожно посмотрел на него, и хоть сам устал, чувствовал ответственность. Он аккуратно подсунул одну руку под коленки, другую – под спинку. Напрягся… и поднял! Чанни – теплый, тяжелый, доверчиво обвисший комочек. Почти как щеночек. Джинни кряхтел, но держал. Шаги его были неуверенные, но упорные. Он нес спящего через двор, минуя песочницу, где «строители» уже потеряли к ним интерес.              Так он дошел до крыльца дома семьи Бан. Во дворе, рядом с калиткой, орудовал ножом Сокджин, затачивая что-то для детского взгляда непонятное. На пороге появился Тэхён, весь в муке, с миской теста в руках. Его глаза широко раскрылись при виде картины: его крошечный сын спал в объятиях Джинни, который еле держался под его весом, но не падал, крепко держал непосильную ношу.              — Хёнджин? – тихо спросил Тэхён. – Что случилось?              Сокджин мгновенно поднял голову и ахнул. Джинни мальчик хрупкий, нежный, как цветок, и одновременно с этим стойкий, с обостренным чувством справедливости. Мужчина встал на ноги, отбросил всё, что было в руках, и принялся отбирать сопящего в руках собственного сына Чанни. Тот, точно зверёк, в ту же секунду прижался к сильной теплой груди, чувствуя взрослый успокаивающий феромон. Джинни устало выдохнул, а потом оказался закреплён на широкой отцовской спине.              — Играли… – прохрипел мальчик, удерживаясь. – Он уснул... Я… принес.              Сокджин крепче прижал Чанни к себе, одной сильной рукой надежно удерживая его спину. Другой рукой он мягко, но уверенно подхватил под коленки сына, который тут же обвил его руками, прильнув щекой к затылку.              — Папочка… – Джинни прижался к его крепкой шее, вдыхая лёгкий ненавязчивый феромон и почти незаметный аромат жасмина. Сокджин перехватил его крепче, другой рукой обхватывая Чанни за спинку, и вопросительно промычал. – А мы будем танцевать « Супер Тунца » после ужина?              — Конечно, Джинни, – губы альфы озарила гордая улыбка. Медленно, он ковылял к калитке, стараясь не потревожить сон Чанни и не выронить собственного ребёнка. – Всё что угодно для тебя.              Тэхён быстро поставил миску и взял сына на руки. Чан чмокал губами во сне, утыкаясь носом в папину шею. Аромат мёда, такой родной, окутал его.              — Спасибо, Хёнджин-и, – сказал Тэхён, его голос был теплый и полный нежности. – Большое спасибо. Ты настоящий герой. Заноси его, Джин, пусть мальчики выспятся.              Хёнджин кивнул, вытирая пот со лба грязной рукой. Он смотрел, как Тэхён уносил спящего Чана в дом, и чувствовал странную теплую тяжесть в груди – не от усталости, а от чего-то другого. От того, что он смог защитить. От того, что его назвали героем. От запаха выпечки, который уже тянуло из дома. И от того, как крепко отец перехватывает его, чтобы потом устроить на груди и уснуть вместе.              

***

             Сон к Хёнджину не идёт. После увиденного остаётся ощущение, будто растеряв старые детские воспоминания, он лишён дорогой для себя части жизни. Наверное, потому что только в Ёнчоле он смог почувствовать себя свободно. Без капли осуждения, без интереса к себе. Жителям всегда было всё равно, кем он является – для них он Джинни, сын Ким Сокджина, что иногда приезжает сюда на выходные, погостить у старых знакомых и помочь им по дому, потому что в собственном его никто не ждёт. И Хёнджина в Финиксе никто не ждёт.              Его ждут тут. Ждёт отец, пытающийся вернуть между ними родственное тепло. Ждёт семья Бан, считающая его драгоценным гостем. Теперь его ждут одноклассники, от которых нет чувства фальши, как от людей Аризоны. Чольсу маленький городок, но настолько, сколько Хёнджину необходимо.              И тайна семейства Ли не очерняет из неоткуда взявшуюся любовь к этому забытому городку.              — Хёнджин, спишь? – Сана просовывает голову в дверной проём. На ней, как и на сестре, стоящей чуть позади в темном коридоре, ночная длинная сорочка, выполненная в винтажном стиле. В руках у Мины свеча, освещающая только их лица – Саны с распущенными темными волосами и Мины с широко раскрытыми от возбуждения глазами. Чан на кровати рядом с тихо посапывает, завернувшись в одеяло.              Хёнджин приподнимается на локте, протирая глаза.              — Сана? Мина? Что случило…              — Тс-с-с! – шипит Сана, входя в комнату на цыпочках. Мина следует за ней, прикрывая пламя свечи ладонью. – Идем! У нас идея!              — Какая еще идея? – Чан медленно поднимается, разбуженный топотом. На его голове специальная шапочка, необходимая, чтобы длинные кудри не мешали. – Сейчас же ночь…              — Мы будем гадать! На воске! В нашей комнате! – синхронно отвечают сестры, сливаясь в один тихий шёпот. Звучит жутковато.              — Гадать? На воске? – Чан полностью садится на кровати, протирая глаза. Его голос звучит на удивление четко и настороженно для только что проснувшегося. – Вы с ума сошли? Во время грозы?              — Ой, Чанни, не будь занудой! – Мина машет рукой. – Это же весело!              — Весело? – юноша фыркает, поправляя сорочку на плече. – Вы знаете, что воск – один из самых непредсказуемых и сильных проводников? Что он может показать не то, что вы хотите? А во время грозы… – Он кивает в окно, где сверкает очередная молния. – Портал для всякой… всякой нечисти открывается. Ещё и в такое позднее время. Гадать сейчас – как в темную пропасть шагнуть.              — Чанни! – Сана делает обиженное лицо. – Ты же сам дедушке помогал когда-то! Ты знаешь, как это делать правильно! Помоги нам! Иди с нами! Сделай так, чтобы все было безопасно!              Чан смотрит на сестер: на их возбужденные лица в свете свечи, на их полные азарта глаза. Он вздыхает, глубоко и устало. Знания, полученные от старого суеверного дедушки, думающего, что он является провидцем, сейчас кажутся омеге проклятьем.              — Безопасно? – повторяет он скептически. – С воском безопасно только одно – не связываться. Особенно с красным. Он используется для гадания на суженного, но... не в такую ночь.              — Чанни, пожалуйста! – вступает Мина, ее голос становится молящим. – Мы же просто для интереса! Для Хёнджина! Помоги!              Чан смотрит на Хёнджина, который выглядит растерянным, потом обратно на сестер. Видит их непоколебимое желание. Он знает, что если не пойдет, они все равно сделают это сами, и тогда последствия могут быть еще непредсказуемее. Он снова вздыхает, уже сдавленно. Лучше пусть он наврет им что-то хорошее и банальное, чем они сами начнут придумывать страшные значения картинкам, полученным из остывшего воска.              — Ладно, – говорит он тихо, с неохотой. – Ладно. Но только если я буду контролировать процесс. И если что-то пойдет не так – немедленно прекращаем. Договорились?              Близнецы радостно кивают. Чан встает, накидывая поверх сорочки тонкий халат. Он выглядит сосредоточенным и немного мрачным, совсем не разделяя их энтузиазма.              

***

             Воздух теплый, липкий от попкорна и ладана. Окно хлещет дождем. На полу устроился кружок. Сана уже держит ложку с воском над толстой свечой, но Чан решительно забирает ее у нее.              — Нет, – говорит он твердо. – Я сказал, контролирую процесс. Вы не умеете правильно плавить и лить. – Его движения уверенные, знающие. Он помешивает воск в ложке, следя за пламенем. – Красный воск… для силы. И для опасности. Думали, какой брать? – бросает он сестрам укоризненный взгляд. Сана и Мина слегка съеживаются.              — Чанни, ну… – начинает Мина.              — Тихо, – отрезает Чан. Его обычная тишина сменилась сосредоточенной серьезностью. – Хёнджин, садись. – Он указывает на пуфик перед миской с ледяной водой. – Когда я скажу, будешь держать ложку. Ты должен думать. Очень четко. О самом сокровенном. О том, кого ищешь… или кого боишься найти. Воск считывает всё. И не только то, что на поверхности. Готовься.              Хёнджин садится, чувствуя внезапную тяжесть от слов Чана и его мрачной сосредоточенности. Тот продолжает растапливать воск, его глаза прикованы к расплавленной массе. Воздух становится густым от напряжения.              — Сейчас, – шепчет младший, его голос напряжен. Воск в ложке превращается в темно-рубиновую, почти черную лужицу, мерцающую зловеще. – Держи. – Он передает ложку Хёнджину, ручка обернута тряпкой. – Думай. Сильнее. И… выливай. Резко. В центр.              Хёнджин, под гнетом общего напряжения и пронзительного взгляда Чана, выплескивает воск в воду.              Шипение.              Чан тут же наклоняется над миской, его глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию. Он наблюдает, как воск клубится и застывает. Молния ударяет рядом, освещая комнату. В её белом свете фигура на дне миски проявляется с ужасающей четкостью: человек, распластанный, с перекошенными конечностями, увенчанный могильным крестом.              — Нет… – вырывается у Чана шепот, полный не страха, а ужасного подтверждения. Его лицо становится мертвенно-бледным. Он отшатывается от столика, как от удара. – Я же… я же говорил… – Его голос прерывается. – Мертв… Он мертв… Прямо здесь… рядом…              Его слова, произнесенные с леденящей уверенностью знающего человека, действуют сильнее любых криков сестер. Сана и Мина замирают, их азарт сменяется чистым, первобытным ужасом. Они видят бледность и ужас на лице брата, который знал и предупреждал.              — Чанни? – шепчет Сана, ее голос дрожит. – Что… что это значит?              — Значит… – Чан с трудом глотает, его глаза прикованы к зловещему силуэту. – Значит, тот, кого он ищет… или тот, кто его ищет… уже мёртв. И он… он очень близко… Близко, но не может подойти.              В этот момент грянул оглушительный гром, погас единственный источник света – бордовая длинная свеча, и крики сестер сливается с воем грозы, а Чан стоит, бледный как полотно, глядя в темноту, где только что был виден символ смерти, зная, что его худшие опасения сбылись.              Хёнджин смотрит на зловещий восковой силуэт. Холодный комок страха подступает к горлу. Мертв? Поблизости? Мысль бьется, как пойманная птица – и ужас становится острее.              В этот момент грянул самый оглушительный раскат грома. Весь дом содрогается. Одновременно гаснет свет в комнатах, где он ещё был включён. Комната погружается в кромешную тьму, разрываемую лишь вспышками молнии, высвечивающими искаженные ужасом лица сестер. Сана и Мина вскрикивают в унисон – пронзительный крик чистого страха. Они сжимаются друг с другом на подушках, Мина закрывает лицо руками.              — Мина! Где фонарик?! – вопит Сана, в панике шаря руками вокруг.              — Он здесь! Он мертвый и он здесь! – задыхаясь от страха, шепчет она, вжимаясь в сестру.       Крики близняшек сливаются с воем грозы. Чан стоит, бледный как полотно, глядя в темноту туда, где был восковой крест. Хёнджин замирает, сердце колотится, леденящий ужас парализует горло. Воздух густой от запаха страха и погасшего ладана. Внезапно дверь в комнату с грохотом распахивается во второй раз за минуту. В проеме, подсвеченный вспышкой молнии, возникает массивная фигура Джисона. Он в одних боксерах, волосы всклокочены, но в руках он крепко сжимает бейсбольную биту, готовую к удару.              — Кто там?! – его рык заглушает гром. Бита угрожающе поднимается. – Кого побить?! Где они?! Сана! Мина! Отзовись!              Он делает шаг внутрь, слепой в темноте, но готовый крушить все на своем пути. Его дикий взгляд мечется, выискивая угрозу для семьи, биту он держит как меч. Сана и Мина, еще секунду назад кричавшие от ужаса перед «мертвецом», теперь вжимаются друг в друга, испуганные уже диким видом брата.              — Джисон! Это мы! – визжит Мина, отползая назад. – Не бей!              — Оппа, не надо! – добавляет Сана, прикрывая голову руками.              В этот момент в дверях появляется господин Ким, его высокая церковная свеча в одной руке качается, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. В другой руке – старомодный керосиновый фонарь, который он только что успел схватить. Его лицо напряжено, но в глазах – не страх, а сосредоточенность и решимость.              — Джисон! Успокойся! Никого бить не нужно! Это свои! Дети испугались грозы и темноты! Отложи эту дубину, сейчас же!              Джисон замирает, бита всё ещё наготове, но его взгляд фокусируется на фигуре папы, на свете фонаря, выхватывающем перепуганные лица сестер и бледного Чана. Ярость сменяется растерянностью.              — Пап? Но я слышал крики…              — Слышал крики испуга, а не нападения, – твердо говорит господин Ким, шагая к нему и решительно отводя биту в сторону. – Помогай, а не пугай их еще больше. Иди сюда. Освети, – он сует фонарь Джисону и тот машинально берет его, все еще ошеломленный.              Мужчина тут же направляется к сжавшимся на полу Сане и Мине. Он опускается перед ними на колени, его движения теперь плавные, успокаивающие. Он заслоняет их своим телом от темноты и от Джисона с его битой.              — Тссс, мои хорошие, мои девочки, – его голос снова становится тем теплым, убаюкивающим баритоном, полным безусловной защиты. Он обнимает их обеих, прижимая к себе. – Все в порядке. Это просто гроза. Просто темнота. Джисон прибежал помочь, вот и все. Никто не причинит вам вреда. Никто. Дышите глубже. Вот так, – его запах – теплого хлеба и майского мёда – окутывает их, как невидимое одеяло. – Чанни? – он зовет сына, не отпуская дочерей.              Чан медленно подходит, все еще бледный, но вид папы, контролирующего ситуацию, и Джисона, который теперь просто глупо стоит с фонарем и битой, кажется, немного возвращает его в реальность. Он молча садится рядом с отцом и сестрами, его плечо касается плеча Саны – немой жест поддержки.              В дверях появляются еще две фигуры, освещенные фонариком в руке мистера Бана. Сам он – в трениках и майке, его протез блестит в свете фонарика, рядом с ним – Сокджин. Он выглядит встревоженным, но собранным, в дорогом, но помятом домашнем халате, видимо, накинутом наспех. Его глаза мгновенно находят Хёнджина в темноте.              — Свет во всём доме погас, – резко докладывает альфа, светя фонариком по комнате, выхватывая перепуганные лица, Джисона с битой и фонарем, и господина Кима, успокаивающего детей. – Щиток в подвале. Мы с Джином посмотрим, может, просто выбило. А здесь… разберитесь без мордобоя, ладно? – это уже явно адресовано Джисону.              — Хёнджин? Ты цел? – голос Сокджина обеспокоенный, когда он подходит. Взглядом он находит сгорбленную, испуганную фигуру сына, что сидит спокойнее других.              — Да, па, – Хван выдыхает, чувствуя, как комок страха немного ослабевает при виде отца. – Просто… испугались.              Сокджин внимательно смотрит на него секунду, потом кидает взгляд на миску с водой, где все еще плавает зловещий восковой силуэт, подсвеченный фонарем Джисона. Его губы сжимаются, но он ничего не говорит. Просто кладет тяжелую руку на плечо сына на мгновение – жест поддержки и молчаливого «поговорим позже» – и поворачивается к Бану.              — Пошли. Быстрее разберемся со светом.              Они уходят, их шаги быстро затихают в коридоре, направляясь к лестнице в подвал. Господин Ким, все еще держа дочерей, поднимает голову:       — Джисон, свети сюда, а не в потолок. И биту… биту поставь в угол. Она здесь не нужна. Чанни, помоги Мине встать. Сана, глубокий вдох. Вот молодец. Джинни, ты рядом?              Хёнджин кивает, подходя ближе к кругу света от фонаря. Джисон, наконец, опускает биту, прислонив ее к стене, и теперь светит фонарем на семью, его лицо выражает смещение и сонность.              — А… а что это было? – неуверенно спрашивает Джисон, светя на миску. – Чего так орали?              — Ничего важного, – твердо и быстро говорит господин Ким, перехватывая инициативу. Он бросает предупреждающий взгляд на Чана, Сану и Мину. – Гроза, темнота, детские страхи. В тьме всё не то, чем кажется. А теперь, – он помогает Сане встать, – гостиная. Горячий шоколад. Пледы. И никаких гаданий, игр с тенями и прочей ерунды. Джисон, освети нам путь. Чанни, веди Мину. Пошли. Сана, помоги Хёнджину дойти, он ещё плохо ориентируется и может упасть на лестнице.              Он ведет группу из комнаты, его фигура – якорь в этом море испуга и неразберихи. Джисон покорно светит фонарем, провожая сестер и брата. Хёнджин идет последним, бросая последний взгляд в темноту комнаты, на ту самую миску. Даже в полумраке ему кажется, что он видит очертания того креста. Он резко отворачивается и следует за теплым светом и уверенной спиной господина Кима, в надежде, что горячий шоколад и свет ламп в гостиной прогонят не только тьму, но и ледяное предчувствие, поселившееся у него в груди.              Он мёртв и он рядом. Он ищет Хёнджина, но не может подойти.              Когда Хёнджин поворачивается, чтобы из коридора вернуться в гостиную, сзади сверкают чьи-то гранатовые глаза.