— и горит ясным пламенем.

      Прохладный воздух обдувает обнаженные участки кожи ног Хёнджина, когда он тихонько прикрывает входную дверь. В Чольсу по вечерам особенно холодно, пижама нужна тёплая, но в Ёнчоле по прежнему тепло. На нём шорты, доходящие до середины колена, и тонкая маечка с такими же тонкими бретельками, почти незаметными на коже. Всё увешано кружевами да бантиками – миленький спальный комплект и, по всей видимости, принадлежащий кому-то из сестёр. Он шаркает по полу, на ощупь обходя препятствия, и наконец ощущает сквозь резину тапочек мокрую склизкую землю. Он чертыхается, миновав лужицу, выискивает местечко посуше и садится на веранду. Лёгкий поток играется с блеклыми локонами, когда Хван подставляет лицо ветру, на мгновение прикрыв глаза. Волосы отрасли достаточно, даже быстрее, чем он думал, и это приносит привычное на голове ощущение тяжести и успокоения. Нужно найти парикмахерскую или разобраться, где можно купить хорошую краску и освежиться.              Глаза привыкают к темноте. Он видит громоздкую спящую тушу Берта неподалёку (в отличие от Берри, что ночью греет мордочку в объятиях Чана, он большую часть времени проводит на улице, привыкший к бродячей жизни и чувствующий себя спокойнее на открытом воздухе), очертания забора вдалеке и ту мраморную дорожку, белокаменной змеёй извивающуюся на земле. Пахнет сыростью и недавно прошедшей грозой. Что-то тычется Хёнджину в руку. Болт, чья ослепительная шерсть выделяется на фоне темного дерева, залитого лунным светом, мокрой мордочкой проходится по внешней стороне ладони.              — Куришь? – отец выходит из дома, в противовес ему, шумно и громогласно. На нём черная фуфайка, расстегнутая на груди, из-под шуршащей одежды проглядывает синяя футболка с намёком на рисунок.              — Кормлю комаров, – с лёгким смешком отвечает Хёнджин, двигаясь и усаживая кота на колени. Его влажные и грязные лапки расходятся на ткани, оставляют после себя говорящие следы в форме пяти кошачьих подушечек. Сокджин машет рукой и остаётся стоять, лишь достаёт из кармана пачку сигарет и спички. Курит он очень редко, за компанию или когда день под конец становится невыносимо сложным и тяжёлым, а потому сейчас просто стоит и перебирает мягкие папиросы сильными пальцами.              — Правильно. Вот и я не буду, нечего дышать этой дрянью, – с какой-то старческой манерой кряхтит он, садясь рядом. Их колени соприкасаются, несколько сантиметров разделяют уплотнённый рукав с голым предплечьем. Хёнджин хочет отодвинуться, да думает, что выглядит невежливо. Всё наглаживает кота, чьё мурлыканье настолько громкое в ночной тишине, что равняется с гулом проезжающего мимо мотоцикла.              Они сидят на крыльце молча, разглядывая новый забор. Хёнджин помнит из детства мало, но знает точно, что раньше двор был немного меньше. Домик семьи Бан был пусть и тесным, но уютным: дети спали в комнатах по двое, Чан делил спальню с Ёнхёном, а сам он то еле помещался в узенькую кроватку Чана, когда ночевал у них, то отпинывал отцу почки, делив с ним старенький, но удобный до жути диван, пахнущий пылью и чем-то неприятно сладким. Коттедж остался тем же, лишь появилось несколько новых комнат и достроили второй этаж, но атмосфера от него исходит другая.              « Может, я просто вырос? »              Или просто ощущает себя чужим среди жизнерадостной детворы.              Хёнджин подминает под себя колени, устраивая на одном из них подбородок.              — Ты что, без тапочек? – Сокджин разворачивается. Он вглядывается в сероватую кожу, по которой бегают мурашки, хмурит брови и в возмущении приоткрывает губы. Тапочки он всё же видит, ловит зорким взглядом. – На улице май, но ещё не лето! Накинь, быстро.              И он бросает на его узкие плечи тёплую, пахнущую жасмином куртку. Лёгкий, чайный аромат с зелёными и фруктовыми нотами обволакивает его, как мягкое и пушистое одеяло. Болт уходит.              — Спасибо, – Хёнджин бормочет, кутая плечи в теплую ткань. Запах феромона и чего-то неуловимого отцовского бьет в нос, смутно знакомый и оттого еще более дезориентирующий. Он чувствует, как по спине пробегают мурашки, но на сей раз не от холода. Неожиданное тепло, совершенно незнакомое, растекается по спине: куртка отца колючая, пахнет алкоголем (Хёнджин помнит, что за ужином взрослые альфы отлучились, несколько часов сидели у вновь работающего мангала и громко смеялись, обсуждая прошедшие за последние месяцы события – наверняка пили если не соджу, то хотя бы пиво), в карманах тяжёлая и немного изнутри влажная.              — Не за что, – отец фыркает, отламывает травинку и принимается её жевать, перекидывая от щеки к щеке. Он нервничает, это видно по тому, как его пальцы барабанят по колену, как взгляд бегает, не находя точки опоры. Его глаза, цвета выдержанного коньяка, в темноте майской ночи кажутся более тёмными, почти чёрными, с редкими красными крапинками. У Хёнджина этот пигмент отображается в маленьких пятнышках вокруг бездонных зрачков, кажущимися медовыми кольцами среди грязно-зелёной радужки.              Сокджин молчит, будто ожидая ответной реплики, но омега лишь молча кутается в куртку, чувствуя, как нелепо большое полотно свисает с его плеч. Тишина повисает между ними тяжелая, густая, переполненная всем несказанным за годы разлуки. О чём сейчас говорить? Предаться редким воспоминаниям, когда Хёнджин помещался на его груди, спал на ней, растянувшись пятиконечной звездой, да таскал домой бесполезные камушки, которые Ким до сих пор носит в карманах (потирает пальцем время от времени, когда нервничает)?              — Волосы отросли, – вдруг выдавливает Сокджин, делая очередную неудачную попытку завязать разговор. Его рука непроизвольно дёргается, словно он хочет коснуться тёмных прядей сына, да замирает в сантиметре от его виска и опускает ладонь обратно на колено. – Хорошо смотрятся.              Хёнджин лишь кивает, уткнувшись подбородком в колени.              — Да… Спасибо.              Сокджин тяжело вздыхает, осознавая свою оплошность. Он тянется к пачке сигарет, снова передумывает, зажимает её в кулаке.              — Прости, – бормочет он. – Не к месту.              — Всё нормально, – автоматически отвечает Хёнджин. Нормального в его словах мало.              Отцовская рука непроизвольно тянется, чтобы поправить воротник куртки на Хёнджине, но, поймав настороженный, почти испуганный взгляд сына, альфа резко отдергивает её и снова упирается взглядом в пол. Он отводит глаза, делая вид, что внимательно изучает тень от кустарников.              Хёнджин чувствует, как по его спине пробегает новая волна мурашек – на этот раз не от холода, а от неловкости. Они сидят так близко, почти соприкасаясь плечами, два практически чужих человека, связанные лишь кровью и обрывками давних воспоминаний. Эта близость кажется ему неуместной, натянутой, как струна.              Чтобы заполнить тягостную паузу, он задает первый вопрос, который приходит в голову, глядя на темный контур леса, окаймляющий владения семьи Бан.              — Ну и как тебе… Ёнчоль? – спрашивает он наконец, разводя руками, словно представляя весь спящий посёлок. – Тебя давненько тут не было.              Хёнджин задумывается, его взгляд скользит по тёмным силуэтам спящих домов, утопающих в зелени. Где-то ещё горят тусклые огни: проснувшиеся жители караулят на кухнях в ожидании включения электричества (оказалось, что пробки совершенно не причём, дело в упавшем на провода дереве), мимо проезжает машина аварийной службы, пробегают несколько выпущенных на ночную прогулку псов. Тишина в городе всепоглощающая, птицы практически не поют, домашних животных не видно, жители Чольсу сдержанные и немногословные. В Ёнчоле, за всего несколько минут ходьбы к реке, у Хёнджина онемел язык от постоянных приветствий некогда знакомых сельчан. Чувство, будто жизнь здесь кипит без остановки, в то время как горожане живут в медленном режиме.              — Да… Давненько. Как будто между нами не пять миль, а пятьсот. Почему так? – он поворачивается к отцу, и в его глазах читается искреннее любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. – Почему Ёнчоль такой… живой?              Сокджин горько усмехается, потирая ладонью щетину на щеках.              — О, если бы я знал. Я сам впервые попал сюда, когда мне было лет шестнадцать, может, чуть больше. Тогда тут и домов-то было в разы меньше, дорога грунтовая, фонарей – раз-два и обчёлся, Ёнчоль тогда считался небольшой деревушкой с шестью домиками, но уже тогда это место было… другим, – пухлые губы Сокджина расходятся в улыбке. Наверное, вспоминает, как учился кататься на велосипеде на здешних холмах, как слушал народные байки от старшин деревни, как смеялся тут до боли в животе, потому что приятель выдал очередную невероятно смешную шутку. – Кажется, тут всегда пахнет яблоками и дымом, даже зимой. И люди другие. Более… настоящие. Или это мне так кажется. Я до сих пор не понимаю загадки этого места. Оно просто есть. Солнечное пятно на карте.              Он говорит тихо, почти заговорщически, и его слова висят в прохладном воздухе, приправленные тайной. Хёнджин слушает, завороженный, и устремляет взор вперёд. Оглядывает густой лес вдалеке, слышит всплески воды (путает с шелестом листвы, развигающейся под лапами кота, должно быть), вдыхает неповторимый аромат этого цветущего места. Улавливает запах бутонов из оранжереи, застоявшийся шлейф выпечки…              Именно в этот момент Ёнчоль озаряется светом.              Хёнджин жмурит и без того прикрытые веками глаза, кривит красивое юное личико. Сокджин выдаёт смешок и щёлкает его, захватывая кончик носа в два пальца.              — Пошли спать. Завтра воскресенье, вечером уезжаем домой. Кто знает, когда мы сможем приехать сюда ещё раз? Лучше начать день пораньше.              

***

             Чан зевает, широко раскрыв рот, и сужает заспанные покрасневшие глаза. Его глазки превращаются в очаровательные тёмные щёлочки, сверкающие расплавленным золотом, когда он улыбается про себя. Детская припухлость, выражающая в мягких румяных щёчках, делает его личико, ещё немного влажное после бани, невероятно очаровательным.              Он сидит на табурете перед большим зеркалом, завернутый в мягкий банный халат, его обычно упругие каштановые кудри, отяжелевшие от влаги, тёмным водопадом спускаются по спине. Папа стоит позади, терпеливо и бережно работая широким гребнем с редкими зубьями. Движения его рук отработаны годами – уверенные, нежные, знающие каждый завиток и непослушную прядку.              Шурх-шурх-шурх…              Звук гребня, скользящего по мокрым волосам, – единственный шум в тишине дома. Старшие разошлись по своим делам или спать, испуганная его отсутствием Берри угомонилась, устроив себе уютное местечко на его кровати, Хёнджин поднялся на второй этаж, намереваясь принять таблетки и наконец уснуть. Остаются только они, сидящие перед лампой в гостиной.              — Голова не болит, солнышко? – спрашивает господин Ким тихо, его голос, обычно такой громкий и звонкий, сейчас приглушен вечерней усталостью и интимностью момента. Он аккуратно разделяет прядь у виска на две маленькие пружинки, отскакивающие от его длинных пальцев.              Чан качает головой, следя в зеркале за отражением. Его лицо, обычно спокойное, омрачено легкой тенью.              — Нет, пап. Всё нормально.              Господин Ким чувствует напряжение в плечах сына. Среди всех, уже давно повзрослевших детей, Чан – самый впечатлительный, самый нежный ребёнок из всех. Ещё с детства, привязанный к старшим, он показывал свою чувствительную натуру: например, однажды он очень горько расплакался, когда увидел, как Ёнхён и Джисон в шутку дерутся и кусаются, подумав, что его хёны действительно ссорятся. Эмоции на его лице легко читаемы, омега сразу видит его задумчивость и лёгкую нотку вины.              — Что-то тревожит, котёнок? – спрашивает он, откладывая гребень и беря в руки полотенце, чтобы промокнуть кончики волос. Его прикосновения кажутся такими же осторожными, как если бы подросток в его руках был младенцем. Омега с ним так осторожен, что Чан ощущает себя красивой фарфоровой куколкой.              — Пап… – глубоко вздыхает юноша. – Прости меня.              — За что мне простить тебя, золотко?              — За… за гадание, – выдыхает Чан, не в силах заглянуть в глаза. – Я знал, что сегодня нельзя. Я предупреждал их, но решил, что лучше сделаю всё сам, чем позволю… И оно показало… – он замолкает, сглатывая комок в горле. Образ зловещего креста снова встает перед глазами. – Я… Я накаркал что-то… Что-то нехорошее.              Господин Ким мягко кладет руки на плечи сына. Его ладони, шершавые от работы, но невероятно теплые.              — Чанни, послушай меня, – говорит он твердо, однако без упрека. Омега принимается ловко перебирать тонкие локоны, собирая их в узкую маленькую кому посреди тёмного облака шоколадных кудрей. Таких густых волос даже у него в юности не было, касаться их одно удовольствие. – Ты не накаркал. Воск… очень неточный предмет для того, чтобы узнать будущее, полученный узор можно трактовать сразу в нескольких значениях. Не твоя вина, что свет погас в самый жуткий момент.              Тишина повисает густой пеленой, господин Ким замирает, руки устраивает на маленьких плечах. Его отражение в зеркале на мгновение становится меланхоличным, усталые морщины вокруг глаз углубляются. Он видит, как сын расслабляется под его руками, и снова берет гребень и начинает медленно, методично расчесывать уже почти сухие, начинающие виться пряди.              Он заканчивает расчесывать, пальцами аккуратно разделяя уже пушистые, пружинистые вихри.              — Забудь этот вечер, у страха глаза велики, это всё воображение, не более. В нашем доме нет места мертвецам, только живые, шумные и иногда очень глупые люди, которых мы любим.              Он обнимает сына сзади, прижимая щеку к его тёплой макушке на мгновение. Запах чистоты, миндаля и родного, успокаивающего аромата майского мёда окутывает Чана. Он спрыгивает с пуфика, разминая затёкшую спину, и великоватый халат спадает с его плеч.              — Идём спать, котёнок, завтра новый солнечный день. И никаких переживаний и криков, договорились? – добавляет он с легкой улыбкой в голосе, уже отходя и потирая руки увлажняющим кремом. Нужно сделать небольшой обход, убедиться что старшие легли спать, и зайди к всё ещё напуганным близняшкам. Даже сейчас он слышит одинокий всхлип его малышки Саны, от этого звука у него разрывается и без того болящее сердце.              Чан кивает, наконец-то расслабляясь. В зеркале отражаются его кудри – теперь воздушные, рассыпчатые, точь-в-точь как у папы в молодости, как на тех старых фотографиях. Маленькие золотистые пружинки, яркие звёздочки, падающие на блеклую кожу, сверкающую мраморным сиянием здорового блеска.              — Договорились, пап, – шепчет он, следуя в теплую, безопасную темноту спальни, оставляя тревоги прошедшего дня растворяться в ночи.              

***

             Выходные пролетают молниеносно. Утром Хёнджин просыпается от мурчания под боком, после приведения постели в порядок он умывается и сытно завтракает (сначала отказывается, в ответ на его сухое и скромное: « Я не голоден », господин Ким едва ли не устраивает яростную тираду), и весь оставшийся день проводит с подростками. Сана показывает ему сплетённые ею рукодельные фенечки с милейшими мордочками животных. Хван даже забирает один, с изображением белоснежного хорька с малиновыми усами.              Ужинают они в доме семьи Бан, разделив друг с другом невероятно сочное запечённое мясо, и на закате уезжают домой. Поднявшись в свою комнату, Хёнджин забывает снять с себя пыльную одежду и в кожанке падает на свою мягкую свежую постель. Правильно говорят, что в гостях хорошо, но дома – однозначно лучше. Омега почти не чувствует ног, когда выходит из душа, за собой утягивая облачко пара, и наконец расслабляется под одеялом. Дождь привычно стучит по крыше и стекает по трубе возле приоткрытого окна, убаюкивая после активного дня.              Утром Хёнджин удивительно легко распахивает глаза. Его икры ноют, спина (особенно поясничный отдел) болезненно хрустит и щёлкает, когда он поднимается на ноги. Юношу встречают рассветное щебетание птиц, морозная свежесть и приятные мурашки по телу, когда он спускается по лестнице на кухню с желанием выпить воды из графина.              — Па? – Хван осторожно, снимая предварительно тапочки (и предчувствуя, как холодок будет сосредотачиваться в стопе), ступает в гостиную. Сокджин, сложив руки внизу живота в небольшой замок из изящных стройных пальцев, дремлет на небольшом диванчике. Его голова ниже подушки, ноги – на подлокотнике, почти задевают чашку с чаем, и Хёнджин отодвигает её ближе к середине, чтобы отец не уронил её неосторожной попыткой перевернуться. На груди мужчины пестрая исписанная мелкими заметками газета, испещрённая ослепительно-ярким жёлтым текстовыделителем, которую Хёнджин берёт в руки. Отложив её, он расправляет лежащий на кресле неподалеку плед и накрывает им спящее тело. – Ш-ш-ш… Спи.              Сокджин шевелит носом, его кончик подёргивается, из груди срывается тихий расслабленный стон. Может, занимался ночью чем-то по службе? Просматривал криминальные сводки и уснул, так и не закончив начатое… В любом случае, отца он оставляет одного, уходя так же тихо, как и вошёл в комнату. Умяв завтрак, Хёнджин приводит себя в порядок, в очередной раз с раздражением отметив отросшие корни, выбирает среди всех своих вещей что-то неброское и выходит наружу.              — Джинни! Заползай, крольчонок! – громко разносится по улице голос Хисына, выглядывающего из открытого окна новенькой кроваво-бордовой машины, подходящей к его обновлённым ногтям.              — Тачка твоего нового ухажёра?              — Обижаешь, – ухмыляется Бомгю с водительского сиденья, заводя мотор и шлепая Ли по заднице, заставляя усесться. – Садись. Подвожу сегодня всех, пока Хисын платит за бензин и у меня хорошее настроение.              В салоне Черен заваливает его вопросами о поездке в Ёнчоль и монологами о предстоящем балу, лишь изредка позволяя самому Хёнджину вставить слово. Тот, упрятав телефон в карман, по которому до этого говорил с отцом, складывает руки на груди и прячет улыбку, вглядываясь в машинное стекло.              Уроки идут в обычном темпе. На физкультуре Хёнджин пересекается с Сынмином, обычно всегда молчаливым. Сегодня он даже поздоровался, сначала кивнув, а потом издав тихое гулкое: « Привет ». Похоже, что он его не жалует.              В столовую Хёнджин идёт в полном смятении чувств. Ему не терпится увидеть Феликса, чтобы проверить, превратился ли тот в холодную раздражающую ледышку, или им удастся сработаться на предстоящей контрольной работе. Шагающий рядом Бомгю без умолку болтает о танцах, не замечая его рассеянности и отрешенности. Теплая компания с нетерпением ждёт субботы.              Взглянув на заветный столик, Хёнджин едва не стонет от досады – там сидят трое. Неужели ушёл домой?              — Ты не будешь обедать? – спрашивает Хисын, когда видит, как он закидывает ранец на плечо и берёт с собой только запакованный в пластиковую коробочку сэндвич вместе с бутылкой минеральной воды.              — Я поем за конспектом.              Схватив с собой вещи, Хёнджин держит путь к выходу на крышу.              

***

             Это укромное местечко Хёнджин присмотрел ещё в начале года.              Оставшись после занятий, которые по обыкновению закончились в четыре часа, он блуждал по полупустому корпусу, перенимая всю меланхолию на себя. Таким образом омега рисовал для себя маленькую карту учреждения, оставлял ориентиры, желая как можно скорее запомнить расположение кабинетов, туалета, учительской и прочего, чтобы больше не ходить за старостой под руку. Добравшись до последнего этажа, он обнаружил, что над лестничной площадкой есть маленькое крепко-накрепко закрытое окошко. Вход в небольшое помещение оказался не таким надёжным, каким показался впервые, уже спустя несколько сильных толчков и раскачиваний дверца поддалась, впуская внутрь. Чердак оказался пустым, а посреди него – дверь, ведущая на плоскую крышу.              Учителя следите за тем, чтобы ученики не ходили туда, довольно бдительно, и выбираться получалось всего раз в месяц, когда одна из преподавателей, которая всегда ходит мимо прохода, оставалась в столовой дольше обычного, давая фору в две минуты. За это время Хёнджин успевал молча уйти, забрав вещи, расшатать деревянный люк и пролезть.              Наконец, он добирается до желаемого места. Солнце скрыто за густыми перистыми облаками, небо серебристо-металлического оттенка, напоминающего разлитую ртуть. Хван полной грудью вдыхает воздух, обжигающий лёгкие приятным весенним морозцем. Его бледные щёки розовеют, холод обвивает стройный силуэт мутным ореолом.              Хёнджин убирает всё хрупкое и важное, пустой портфель использует в качестве подушки, и садится на прохладный пол. Спиной опирается о маленькую каменную пристройку, дышит майским эфиром, распознаёт в нём аромат цветущих бутонов и поспевающих к месяцу сладких плодов в домах неподалёку. Схватив карандаш, он начинает рисовать.              Рисует необычный пурпурный цветок с пятью длинными волнистыми лепестками, напоминающим лилию. Необычную трёхцветную кошечку со шрамом-пуговицей вместо правого золотистого глаза. Линиями рождает на бумаге ягнёнка, прячущегося за мощной ногой пушистой и сильной матери… Вырисовывает мягкие вихры, медовые кудри, точками помечает расположение больших глаз, взглядом очерчивает местечко, где он плавными движениями добавит по-детски милые щёки. Штрих за штрихом в блокноте появляется мальчик, облачённый в лёгкую летнюю рубашку, а в руках у него – пока что нечто бесформенное, мельком напоминающее животное. Выглядит совсем уж юнцом, с едва заметными серыми звёздами в глазах и лунной пылью на щеках, отображающихся под глазами созвездиями блеклых выцветших веснушек.              Чанни.              Хёнджин пальцем проводит по портрету, растушевывая густые длинные завитки, придавая им объема. На следующей, пустующей страничке, где он желтоватым малярным скотчем приклеил несколько листочков и бутонов цветка аквамаринового цвета, он скетчит цепляющую взгляд красавицу Сану, рядом накидывает расположение её более скромной и тихой сестры. На краю листа он чертит бейсболку, дерзкий взгляд и пушистые свободные в воздухе пряди – Мунбёль это или Джисон, он ещё не определился.              Блокнот падает на землю с глухим, но таким оглушающим о покрытие стуком. Взгляд Хвана мечется к люку, что заходится в мелком потрескивании от слабых ударов. Кому вздумалось лезть сюда незадолго до конца обеденного перерыва?              Хёнджин молниеносно начинает собирать все свои вещи: несколько тетрадей, маркеры, пенал, потрёпанные учебники. Если начнёт метаться – поймут, что кто-то на крыше, если попробует заблокировать – сделает хуже, ещё и не успеет спрятаться, а значит точно получит выговор и проблемы от учителей. Прижимая сумку к груди, омега принимается искать место, где можно спрятаться от чужого взгляда и незаметно ускользнуть назад.              Вот и зачем он только сюда пошёл? Сидел бы с друзьями, а не наслаждался одиночеством!              Юноша замирает за дверцей, ведущей в пристройку. Люк, наконец, поддаётся, тихо скрипит из-за обилия ржавчины и касается пыльных досок, распахиваясь. Человек залезает внутрь, не издавая и звука, в помещении становится гораздо холоднее. Лёгкий мороз касается Хёнджина ледяными пальцами, оставляя белоснежную дорожку инея на завязках кофты и ресницах и пунцовый румянец, разливающийся по скулам.              — Это я, – Феликс закрывает дверь, захлопывая её с присущей альфе силой, и опирается плечом о стену. – Не дрожи так. Не знал, что кто-то ещё знает об этом скрытом ходе. Почему бы тебе не сесть со мной?              — Почему его так старательно спрятали?              — Видишь сломанную решётку? Семь лет назад оттуда парень сбросился вниз. Ограждение за все эти годы не починили, а люк запечатали. Я открыл его, но не знал, что один любопытный омега заметит. Видимо, плохо закрыл.              Сегодня он выглядит лучше чем обычно. Серая кожа вернула себе невзрачный бронзовый оттенок, словно утренний луч наконец коснулся мраморной статуи, долго простоявшей в лунном свете. Его волосы, некогда безжизненные, как выгоревшая на солнце солома, теперь переливаются серебристой рябью, напоминая иней, узором легший на ночное стекло. Даже веснушки на его острых скулах ныне проступают четче, подобно россыпи звёзд на вечернем небе, а в глазах, обычно пустых и тусклых, как осколки льда, теперь тлеет отблеск искры – тёплый, живой и манящий. Хёнджин ещё не видел, чтобы на его бледных губах была такая яркая издевательская ухмылка.              — Видел твоих друзей, сидят в столовой с кислыми минами. По-моему, они думают, что я тебя похитил, – смеётся он. – И им это не очень нравится.              Ли делает два шага вперёд, носком кроссовок едва касается выпавшего из дрожащих от страха рук блокнота. Он приподнимает бровь, берёт его, раскрывает на первой попавшейся странице – Хёнджин видит, с каким напыщенным безразличием он пролистывает несколько разворотов, задерживается на вкладыше с цветком и захлопывает его, протягивая. Хёнджин неуверенно протягивает ладонь и перенимает скетчбук. Ладони у альфы мертвецки холодные.              — Пусть не надеются, что я отдам тебя обратно, – мрачно предупреждает Ли, несильно сжимая испачканные в грифеле пальцы. – Вид у тебя испуганный.              — Совсем нет, – начинает он, и голос предательски дрожит, – просто думал, что кто-то из учителей увидел, как я лезу сюда. Зачем ты пришёл?              — Подумать, – Феликс ведёт плечами. – Сегодня круглая дата со смерти моего отца.              Хёнджин молчит, слова повисают в воздухе тяжёлым, неожиданным грузом. Он смотрит на альфу, на его напряжённую спину и сжатые кулаки, и видит не высокомерного зануду с непонятным хаосом в голове, а такого же потерянного подростка, как и он сам. Собственные невзгоды с матерью и отчимом, вечное чувство быть лишним на своём же празднике жизни, будто отзываются эхом в этой тишине. Ему неожиданно до боли хочется развеять это гнетущее одиночество, витавшее вокруг Феликса, распахнуть свою душу.              — Я… мне жаль, – тихо прорывается сквозь его губы, и на этот раз голос не дрожит от страха, а звучит искренне. – Я не знал.              Феликс медленно поворачивается, возвращая себе бесстрастное выражение лица.              — Расскажи о своем отце.              — Об отце? – Хван не понимающе вскидывает брови.              — Просто поговори со мной. Пожалуйста.              Они садятся на холодный пол, используя кожанку Феликса в качестве подушки, чтобы не испачкаться. Он смотрит куда-то вдаль, возможно, пересчитывая машины на парковке – Хёнджину неизвестно. О чём может думать человек, который потерял, вероятно, горячо любимого отца?              — Мы не очень похожи, на самом деле… От отца у меня форма носа, лица и немного припухлость губ, а вот глаза – от матери, только на ней это выглядит гораздо красивее. У него обострённое чувство справедливости, он переживает за меня, любит шутить, как старый дед, и постоянно делает какие-то скрытые подарки, после которых я чувствую себя неловко. Иногда мне кажется, что с мамой было лучше.              — Почему они развелись?              — Мама говорит, что он был просто невыносим в браке. Слишком заботливый, мягкотелый, не умеющий отказывать… Ей не подходят такие альфы. Она хотела, чтобы рядом была крепкая рука, и равноправие это не про неё.              Хёнджин с грустью вспоминает расставание родителей. Не зная, любила ли Хвиин его когда-нибудь, Сокджин переживал уход тяжело. Он, крошечный Джинни, был одним из тех, кто помог справиться с этим. Мать же, совсем наоборот, времени не теряла: сначала шастала по клубам и сомнительным работам, откуда цепляла парней, а потом ударилась в долгие отношения. Двое остались в тайне, а вот за третьего она вышла замуж.              — Ты одобряешь их с Сонджуном брак?              Удивительно, что Феликс запомнил это имя, упомянутое всего один раз два месяца назад.              — Одобряю или нет, какая разница? У меня есть сестра, ей нужен отец, мама не может воспитывать её в одиночку…              — Ты волнуешься за сестру больше, чем за неё. У вас действительно такие хорошие отношения?              Нет.              Хёнджин действительно переживает, что мать не сможет поднять сестру. Сбросит её на соседок, забудет про важные даты, будет сначала относительно максимально холодно и придирчиво, а потом – агрессивно и собственнически. Он боится, что однажды Хвиин доведёт и своего нового мужа, выдворит дочь к отцу и забудет о ней. Потом круг повторится. Новая работа, супруг, ребёнок… Скандалы, обвинения, истерики, слёзы.              — Мой отец был акушером по второму образованию. Мы жили вдвоём в небольшом городке на краю берега Средиземного моря, переехали из глухой деревушки. Там он переучивался со мной на руках. Папа умер при родах от непредвиденных осложнений, это и стало причиной такой резкой перемены. Я не помню его, но отец всегда говорил, что мы похожи по характеру, и отзывался об этом с теплотой… А потом он отправился в командировку, обещал, что скоро вернётся. Через несколько дней ко мне прилетел Минхо.              Губы Феликса снова растягиваются в кривоватой улыбке.              — Когда я с тобой, всегда слишком много говорю, – испускает он невесёлый смешок, – отсюда все мои проблемы.              — Мы говорим на равных. Мне не понять, что ты чувствуешь, но… Я могу это сравнить.              Хёнджин замолкает, чувствуя, как что-то неуловимое и хрупкое натягивается между ними, словно паутина, дрожащая в предрассветном воздухе. Возможно, они и правда похожи – два острова в одном бушующем море, два странных подростка, пытающихся найти точку опоры в мире, который кажется то слишком тесным, то бесконечно одиноким. И пусть их боли разные, отражение в глазах друг друга кажется удивительно знакомым.              И среди всего этого был лишь один существенный минус: одноклассники. Завистливые девчонки, смотрящие косо; недовольные парни, положившие на Хёнджина глаз и столкнувшиеся с видимым препятствием; имеющие свои счета сверстники, снующие вокруг кровожадными коршунами. Каждый ищет, за что бы подколоть, за что поддеть.              — Тебе стоит уйти раньше.              Хван поднимается, утягивая рюкзак на своё ноющее плечо. Холодок пробегается по его взмокшей спине.              — Нам не стоит общаться на глазах у всех школы, – соглашается Ли. – Сонмин и та девчонка из сборной обратили на тебя внимание, если буду продолжать крутиться вокруг – кто-то останется со сломанным носом.              С той сцены Феликс цеплялся в драку ещё один раз. Слишком гордый, уверенный в себе, он не обращал внимание на оскорбления в свою сторону – тогда Хёджу перешла на родственников и справедливо « случайно » сломала руку. Хёнджин, смотрящий на это, только спрятался за спиной Кая. Насколько же сильный у этого парня захват, что он лёгким движением кисти переломил сильную кость одной из лучших спортсменок?              — Они ненавидят тебя… – одними губами лепечет Хван, тупит взгляд в собственные кроссовки. Побитые, давно изношенные, но родные – на шнурках Хисын маркером вырисовал ему языки яркого пламени, что уже поблекло от стирки, Бомгю украсил носы стикерами и блёстками. Он приехал в них в Чольсу, впервые ступил на его промерзшую землю, сидел в них перед товарищами и стоит прямо сейчас. Жалко выбрасывать.              Феликс садится на колено, хватает расползшийся в стороны маленькими змейками шнурок, и принимается завязывать. Хёнджин замечает, насколько крупными кажутся ладони альфы по сравнению с его хрупкими щиколотками. Продев змейки в кольца, Ли неуклюже вяжет их в бантик, поднимается, бурчит что-то ворчливо-заботливое и щёлкает по кончику носа.              — Пусть думают обо мне всё, что хотят. После выпускного мы с братьями, скорее всего, уедем в Сеул или Пусан, останутся только родители, им моя репутация никак не помешает в строительстве нового корпуса « Мунхи » или открытия очередной клиники. Я беспокоюсь за тебя. Кто знает, что обделенные твоим вниманием альфы себе надумают. Будь осторожен по вечерам, когда выходишь из дома.              И он, разворачиваясь, возвращается в пристройку.              

***

             В спортивной переодевалке находится сломанная душевая.              Воды там нет, нормального освещения и отопления тоже, Хёнджина встречает густой, спёртый воздух, пахнущий старым железом, сырым бетоном и пылью. Дверь, некогда белая, а теперь покрытая слоями грязных надписей и сколов, с трудом закрывается на заедающий ригельный замок, издающий скрежет, похожий на крик умирающей птицы. Рядом с ручкой подпись маркером – самый лучший Хван Хёнджин. Почерк Бомгю.              Оказавшись внутри, Хёнджин прислоняется спиной к холодной стене, позволяя леденящему бетону просачиваться сквозь тонкую ткань худи. Он закрывает глаза, пытаясь отдышаться, выгнать из легких шум спортзала, крики одноклассников, их беззаботный смех через кафельную стену. Здесь тихо. Слишком тихо. Тишина не пустая, а густая, плотная, словно вата, в которой тонут все звуки, кроме стука собственного сердца.              С его губ срывается прерывистый, усталый вздох. Пальцы, холодные и чуть дрожащие, хватаются за подол толстовки. Один резкий, почти яростный рывок – худи летит на грязный, влажный пол, бесформенной темной кучей у его ног. Он остается в простой белой майке, которая вдруг становится ему на размер больше, обнажая ключицы и часть плеч.              Именно в этот момент тусклый свет, пробивающийся сквозь запыленное и разбитое в углу окошко, падает на его спину.              Если бы кто-то увидел это со стороны, он бы, наверное, замер от ужаса. Большая часть его спины, от лопаток до поясницы, представляет собой рельефное полотно из стянутой, блестящей ткани. Рубцы разные: где-то гладкие и перламутровые, словно старая полированная кость, где-то – бугристые и багровые, с проступающей капиллярной сеткой. Они переплетаются, накладываются друг на друга, создавая причудливые, уродливые узоры. Кожа натянута так, что, когда он поворачивает плечо, она блестит и светится мертвенным, восковым светом, будто вот-вот лопнет. По краям этого выжженного полотна идут островки здоровой кожи, но они лишь подчеркивают весь масштаб, как зелень по краям выжженного поля.              Хёнджин медленно, будто против своей воли, поднимает руки. Его предплечья, некогда сильные и жилистые, тоже несут на себе следы пламени – менее масштабные, но более болючие. Следы отчаянных, инстинктивных попыток затушить огонь, спасти то, что уже не предоставлялось возможным.              Он подходит к одной из ржавых сухих раковин, где все еще валяются ошметки мыла и пустая пачка от сигарет. Из кармана сумки он достает маленький флакончик с водой и ватные диски. Он смачивает вату, едкий, холодный запах морозной свежести смешивается с запахом ржавчины. Он начинает с тыльной стороны левой ладони, у основания пальцев. Крем, идеально подобранный под тон его здоровой кожи, легко сходит, и проступает та же стянутая, розовато-белая ткань, что на спине. Пятно размером с монету. Затем другое, на запястье.              Он переворачивает ладонь, линии жизни, судьбы, сердца на его правой руке прерваны, искривлены и пересечены безжалостным шрамом, который идет от основания указательного пальца по диагонали вниз, к внешнему краю ладони. Он смывает тональный крем с этого участка, и его пальцы дрожат. Каждый раз, когда он делает это, ему кажется, что он сдирает струп, обнажая свежую, невыносимо болезненную рану.              Он сжимает кулак, и шрам натягивается, вызывая знакомое, тупое тянущее ощущение. Разжимает его. Сжимает снова. Каждый раз, когда он это делает, в висках стучит одно и то же воспоминание: ослепительная вспышка, всепоглощающий жар, дым, едкий и густой, застилающий глаза, и его собственный, нечеловеческий крик. И руки, его руки, которые мечутся в этом ужасе, хватают, отталкивают, пытаются поймать то, что уже объято пламенем. И глаза смотрят в до боли знакомое лицо.              Он поднимает голову и видит своё отражение в мутном, покрытом паутиной и пылью осколке зеркала, висящем над раковиной. Он видит своё мертвецки бледное лицо. Совершенное, чистое, с правильными чертами и ясными глазами. А ниже – шея, уже без прикрытия майки, и начало блеклых ожогов. Этот контраст между тем, что на виду, и тем, что скрыто, вызывает у него тошноту. Он припоминает, как вода смыла с его пальцев косметику, когда он силой толкнул Джисона, как потом натягивал рукава и старался не показывать руки.              Омега медленно поворачивается спиной к зеркалу и через отражение, искаженное грязью и трещинами, видит себя. Видит это чудовищное панно из боли и утраты, которое он носит на себе каждый день, каждый час, каждую секунду. При дневном свете он прячет его под одеждой, под слоем грима. Ночью, в постели, он чувствует его своим телом, каждым выжившим нервным окончанием.              По щеке скатывается одна предательская слеза, оставляя чистый след на запыленной коже. Потом другая. Он не всхлипывает, не рыдает, просто стоит, сгорбившись, и тихо плачет, глядя в пол. Слёзы текут ручьями, горячие и соленые, капая на грязный кафель, смешиваясь с грязью и расплываясь на носках кроссовок. На них красуется неаккуратный бантик. По венам катится свинец ужаса от осознания того, что это – его собственное тело. Навсегда. Это лоскутное одеяло из шрамов останется его единственной кожей. Ужас от памяти о боли, которая была настолько всепоглощающей, что стерла все остальные воспоминания из того времени. Ужас от того, что он никогда больше не сможет прикоснуться к кому-то, не думая о том, что чувствует другой человек, прикасаясь к этой изуродованной плоти.              Это случилось более года назад. Воздух в Финиксе был сухим и раскаленным, даже несмотря на приближающийся вечер. Солнце, безжалостное и оранжевое, висело низко над горизонтом, заливая город светом, который слепил и обжигал одновременно. Хёнджин бежал, его длинные, чёрные как смоль волосы, собранные в низкую косу, развевались за ним словно знамя, достигая почти что до бедер. Он опаздывал на репетицию в студию, и мысль о разочарованном взгляде преподавателя заставляла его ускориться.              Он влетел в знакомое здание из рыжего кирпича, поднялся по лестнице, отпирая дверь в студию. Из-за двери доносились приглушенные голоса и ритмичная музыка. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить дыхание, и вошел.              Его встретила она Сара. Девушка, с которой он дружил с того самого дня, когда в первом классе она поделилась с ним своим сэндвичем с арахисовой пастой, пока он сидел один в углу столовой. Ее карие глаза, обычно теплые и полые озорства, сейчас смотрели на него с легкой укором, пусть губы растянулись в улыбке.              — Ну наконец-то! – ее голос прозвучал так же, как и обычно, легко и беззаботно. Она подошла и легонько ткнула его в бок. – Мы уж думали, ты проспал и не придёшь.              В студии была их группа в несколько человек, лучшие из лучших: Дженна, Лекси, Майк. Они разминались у станка, и кто-то лениво помахал ему рукой.              — Расслабься, Сэм, – сказала Лекси, растягивая связки. – Дэвид застрял в пробке, звонил, сказал, будет минут через двадцать. Так что ты, по сути, вовремя.              Волна облегчения захлестнула Хёнджина. Он выдохнул, и напряжение начало понемногу отступать, улыбка сама появилась на его лице. Он бросил свой спортивный мешок в угол и потянулся к бутылке с водой, стоявшей на подоконнике.              — Видишь? Я же говорила, что всё в порядке, – Сара подмигнула ему и отошла к двери. Её движение показалось странным – слишком целенаправленным. Хван отмахнулся от этой мысли. Паранойя. Он просто перебесился на жаре.              Он повернулся к своему мешку, чтобы достать сменную футболку и повязку на голову. В этот момент он услышал резкий, металлический щелчок, заставивший его обернуться.              Сара стояла у двери, её рука всё ещё лежала на поворотной защелке, которую она только что задвинула.              — Сара? – его голос прозвучал неуверенно. – Что ты делаешь?              Улыбка на её лице исчезла. Она не смотрела на него, куда-то поверх головы. В студии стихла музыка. Кто-то ее выключил. Тишина, наступившая внезапно, была оглушительной.              Хёнджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он огляделся. Лекси, Дженна, Майк, все они стояли, глядя на него. Но это были не те взгляды, которые он знал. В них не было дружелюбия, усталости после работы, легкого подтрунивания. В них было что-то тяжелое, холодное и тёмное, будто багровая запекшаяся кровь.              — Р-ребята? – его голос дрогнул. Это ведь шутка? Неудачная, глупая шутка.              — Держи его, – практически рявкнула Сара. Её голос был плоским, лишенным всяких эмоций. Омега никогда не видел её такой, отстранённой и холодной, шипящей и растягивающей слоги нараспев. Её глаза, большие и широкие, напоминающие кукольные, опасно сузились и блеснули в полутьме танцевальной студии.              Приказ прозвучал как приговор. Прежде чем он успел среагировать, Майк и Лекси с двух сторон схватили его за руки. Их хватка была железной, тренированной, не оставляющей шансов на сопротивление. Дженна встала перед ним.              — Что вы делаете? Прекратите! Это не смешно! – он попытался вырваться, но его руки были закручены за спину с такой силой, что боль пронзила плечи.              Сара медленно подошла к нему. Её глаза, наконец, встретились с его. В них он не увидел ничего. Ни злобы, ни раскаяния. Пустота.              — Ты всегда думал, что ты лучше нас, да, Сэм? – её голос был тихим шепотом, который резал слух острее крика. – Когда ты пришёл сюда три года назад, я радовалась. Думала, что наконец-то хоть кто-то из моих друзей разделил мои увлечения! Но ты… Ты так быстро поднялся на вершину. Потрясающая мимика, живой взгляд, удивительная внешность… Мамаша наверняка гордится тобой.              Слова колко ударили под дых. Эта омега была из немногих, кто знал, что происходит внутри его семьи. Родители Сары всегда были рады его видеть и согласились не вызывать опеку, потому что для него жизнь в детском доме или с кем-то из родственников будет намного хуже, чем с матерью. Сара знала, как сильно его беспокоит похвала Хвиин. Он ничего не понимал. Что происходит? Они же лучшие друзья…              — Сара, прошу… – больше он ничего не успел сказать.              Первый удар пришелся в живот. Кулак, твердый и точный, вогнал весь воздух из его легких. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, и мир поплыл перед глазами. Потом последовали удары в ребра, в спину. Они работали молча, прерываемые лишь его сдавленными стонами и тяжелым дыханием.              — Гадкий эгоистичный ублюдок! Распускаешь про меня в школе слухи! Рассказываешь мои секреты! Ты отобрал у меня место в конкурсе! Даже спишь с альфой, который мне нравится! Тупая безмозглая шлюха, раздвинувшая перед учителем ноги!              Хёнджин плакал. Сквозь пелену боли и непонимания он умолял их остановиться, называл их имена, снова и снова смотрел на Сару, ища в ее глазах хоть искру того человека, которого знал. Встречало его только ледяное равнодушие, плескающееся в океане кровожадной ненависти.              « Почему?.. Зачем вы это делаете? Что я вам сделал? Что такого плохого я сделал?! »              Когда его тело, обессиленное, обмякло в их руках, и он уже почти не сопротивлялся, Сара сделала шаг вперед. В ее руке блеснула металлическая зажигалка. Не обычная, дешевая, а дорогая, с гравировкой – он подарил её на прошлый день рождения. Ходил после занятий на подработки, откладывал с редких и маленьких карманных, с присылаемых отцом и бабушек денег. Внёс в этот подарок всю свою душу, расписав её любимыми красками.              Ужас, холодный и окончательный, затмил всю физическую боль.              — Нет… – выдохнул он, замирая. Отбитые лёгкие болели, голос сипел. – Сара, нет… Прошу…              Она не слушала. Майк и Лекси держали его крепче, запрокинув голову назад. Он чувствовал, как её пальцы перебирают распущенные волосы, впиваются в эти длинные, ухоженные локоны, которые он растил годами, которыми так гордился. Аппа ласково звал его Рапунцель, его маленькой принцессой, и любил заплетать ему различные причёски. И почему он вдруг о нём вспомнил впервые за несколько лет?              Щелчок.              Тихий, зловещий шелест.              Первым он почувствовал не боль, а запах. Резкий, химический, отвратительный запах горящей одежды и паленого кератина, смешанный с горючим. Потом пришла жгучая, невыносимая агония. Пламя лизало его кожу на затылке, пожирало прядь за прядью, распространяясь с ужасающей скоростью. Он закричал. Это был не человеческий крик, а вопль попавшего в капка зверя, полный такого ужаса и боли, что, казалось, стекла в студии должны были задрожать и треснуть, рассыпаясь на крошечные впивающиеся в кожу осколки.              Он рванул с такой силой, что почти вырвался, но их хватка лишь усилилась. Он чувствовал, как волосы превращаются в пепел, как огонь прожигает кожу на шее и спине. Дым поднимался столбом, едкий и черный, заполняя помещение.              И сквозь этот ад, сквозь дым и боль, он видел её лицо. Сара стояла и смотрела. На её лице он видел удовлетворение. Глубокое, леденящее душу удовлетворение, сочетающееся с до безобразия широкой улыбкой.              Омега рухнул на пол, катаясь по холодному линолеуму, пытаясь сбить пламя, зажигающее его собственную одежду. Его руки, его прекрасные, изящные ухоженные руки полезли к пылающему загривку, хватаясь за тлеющие вихры, пытаясь затушить огонь.              Он не видел, как они ушли, не слышал, как щелкнул замок, почувствовал только как они хладнокровно вылили на тело приготовленную Дженной воду. Он лежал на полу, в клубах едкого дыма, вся спина и затылок горели невыносимой болью, а его руки, обожженные и покрытые черным налетом, сжимали то, что осталось от его волос – обугленные, ломкие пряди, пахнувшие пеплом.              И тогда, в той пустой студии, остался только он, боль и густой, сладковатый запах сгоревших волос, который навсегда впился в его память. И мысль, едкая и ядовитая: они ненавидят тебя. Неужели он это сказал?              Дрожь пронзает его с такой силой, что зубы выбивают дробь, отдающуюся в висках оглушительным стуком. Хёнджин сидит, сгорбившись, на холодном кафельном полу заброшенной душевой, обхватив колени руками. Это не помогает. Слезы текут беззвучно, оставляя на грязном полу темные, мокрые пятна. Он не видит их, снова видит пламя. Чувствует запах горелых волос и собственной плоти. Видит глаза Сары – пустые, а потом довольные собой.              В ушах стоит оглушительный звон, сквозь который едва пробиваются звуки реальности. Он не слышит, как скрипит дверь, не слышит тихого зова и осторожных шагов. Юноша замечает присутствие только тогда, когда чья-то тень падает на него, отгораживая от тусклого света из разбитого окна.              Рефлекс заставляет его резко дернуться и прижаться спиной к стене, словно загнанное животное. Он поднимает голову, и его залитые слезами глаза встречаются с знакомым взглядом.              Это был Кай. Его лицо, обычно озаренное беззаботной улыбкой, сейчас серьезное и полное неподдельной тревоги. Но в его глазах нет ни паники, ни осуждения, ни того самого, самого страшного – жалости. Хёнджин пытается что-то сказать, издать хотя бы звук, но из его горла вырывается лишь сдавленный, беззвучный и полный боли стон. Он беспомощно опускает голову на колени, чувствуя, как волна нового стыда накрывает его с головой.              Кай видит его с разводами на щеках, с редкими залысинами у шеи, с этим кошмаром на теле. Разбитого, брошенного, жалкого.              Хюнин не говорит ни слова. Он медленно, чтобы не напугать, снимает с себя свою темно-зеленую ветровку. Альфа не спрашивает разрешения, просто накидывает ветровку на сгорбленные плечи Хёнджина. Теплая, уютная ткань укутывает его, скрывая от посторонних глаз майку и бледные розовые следы на спине и руках. Ткань мягкая, немножко потрепанная, и от нее пахнет свежим воздухом и легким ароматом его туалетной воды.              — Вставай, – тихо говорит Кай, и его голос звучит удивительно твердо и спокойно. – Давай умоемся, Джинни.              Он помогает Хёнджину подняться на дрожащие ноги и подводит его к ржавой раковине. Одной рукой он поддерживает его под локоть, а другой включает воду. Странно, омега даже не знал, что здесь всё-таки включена канализация. Она хлещет ледяным, мутным потоком. Кай намачивает край сменной футболки и, нежно прикоснувшись к коже, начинает стирать с его лица следы слез, грязи и тонального крема, который размазался в неопрятные разводы.              Хёнджин стоит, покорный, позволяя это делать. Легкое касание прохладной ткани возвращает его в реальность, отрывая от прошлого. Каждый вздох всё ещё дается с трудом, но дрожь понемногу начинает отступать, сменяясь глухой, изматывающей пустотой.              — Дыши, – беззвучно напоминает ему Кай, продолжая свои мягкие, размеренные движения. – Просто дыши. Медленно. Всё хорошо…              Вдох. Выдох. Легкие постепенно перестают жечь изнутри.              Когда следы косметики смыты, а лицо Хёнджина приобретает хоть какое-то подобие нормального цвета, Кай выключает воду. Он всё так же молча поправляет ветровку на его плечах, застегивая переднюю молнию, чтобы та лучше сидела и скрывала все, что должно быть скрыто. Хёнджин, тоньше раза в три, утопает в ней. Только носик видно.              Удостоверившись, что ему лучше, Хюнин достает телефон. Он находит номер, подносит трубку к уху, его взгляд всё так же прикован к Хёнджину, словно он ловит малейшие признаки нового приступа истерики.              — Соён? – он звучит собранно, с легкой, искусной ноткой озабоченности. – Слушай, это Кай. Хёнджину стало плохо, бледный, в поту, на ногах не стоит. Я его домой отведу… Да, я все скину, не волнуйся… Спасибо, предупреди учителей и его отца, у меня нет контакта. Ещё раз спасибо.              Он кладет трубку, даже не дав собеседнику возможности задать лишние вопросы. Берёт в руки брошенную кофту, отряхивает её и утрамбовывает, аккуратно прячет в портфель, стараясь ничего не смять. В кармане он находит маленькую домашнюю аптечку, протягивает Хёнджину блистеры и минералку.              — Выпей, – он берёт из дрожащих рук таблетки, видит, как Хван берёт одну на язык и помогает ему запить, удерживая бутылку и мокрый подбородок. Омега воет, цепляясь за его крепкую спину. – Всё-всё-всё, всё закончилось, всё хорошо. Пошли на свежий воздух, пошли… Тебе надо подышать.              Он подставляет плечо, Хёнджин, всё ещё слабый и опустошенный, опирается на него, еле волоча ватные ноги. Ветровка теплая и тяжелая, она обволакивает его, как защитный кокон, скрывая не только шрамы, но и часть его стыда.              Кай открывает дверь, и в лицо им ударяет поток свежего, прохладного воздуха. Идя по коридору, Хёнджин чувствует, как каждый шаг отдаляется от кошмара, как крепче становится почва под ногами. Он… искренне ждал подвоха. Думал, что Кай позовет учителей, сдаст его проникновение на запрещённую территорию, заставит пересказывать весь пережитый кошмар заново. Однако, альфа просто помог ему без каких-либо вопросов и слов.              Он садит омегу в машину, занимает место рядом. Хван повернут спиной, лицом к распахнутой двери, щекой прижимается к кожаному сидению.              — Спасибо.              — Без проблем, – Хюнин, уверенный, что всё позади, заводит машину и просит пристегнуться.              Дома Хван замечает, что страница с изображением Чана аккуратно вырвана.              

***

             Раннее утро в Чольсу снова затянуто свинцовыми тучами, с которых моросит холодный, пронизывающий дождь. Хёнджин, кутаясь в куртку, выходит из дома, услышав короткий, громкий гудок. У ворот его ждёт не чёрный « Хёндай », а серебристый « Вольво », на котором разъезжают дети семьи Ли. За рулём, откинувшись на кожаном сиденьи, сидит Феликс. Его бледное лицо кажется ещё более бесцветным в сером свете утра, а серебристые глаза, словно две щепотки колотого льда, наблюдают, как Хёнджин нерешительно открывает дверь пассажира.              — Садись, – его голос низкий и ровный, без намёка на приветствие или раздражение. – Минхо задерживается в кабинете, попросил забрать тебя.              Хёнджин молча кивает. Он скромно заползает в машину, пытается ничего не испачкать и жмурится от едкого укола неловкости, когда оставляет ботинками темную полосу грязи. Дверь закрывается с тихим щелчком, отсекая шум дождя и погружая его в приятную атмосферу. Салон « Вольво » – полная противоположность брутальному пикапу отца или деловому, стерильному автомобилю Минхо. Здесь пахнет кожей, дорогим холодным парфюмом с нотками дыма и чего-то ещё, сладковатого – может, кондиционер, а может, ароматизатор.              В отличие от идеальной чистоты у Минхо, Хёнджин видит небольшой беспорядок. Похоже, Феликс не фанат порядка и кидает вещи в необходимой досягаемости, чтобы сразу же взять. На центральной консоли, рядом с дорогой магнитолой, лежит пачка музыкальных альбомов в старых, чуть потрёпанных диджипаках. Хёнджин мельком видит обложку с психоделическим рисунком – один из тех андеграундных коллективов, которые он сам любил слушать в Финиксе.              Его взгляд падает на небольшую, явно ручной работы глиняную фигурку кошки, прилепленную к торпедо. Она немного кривая, но сделана с большой любовью. А на заднем сиденье, на сложенном в аккуратный квадрат пледе в скандинавском стиле, лежит раскрытая книга. Хёнджин узнаёт обложку – японский роман в оригинале, судя по иероглифам.              Феликс трогается с места, его тонкие пальцы с серебряными кольцами ложатся на руль, и Хёнджин не сдерживается.              — Ты тоже это читаешь? – он кивает в сторону книги.              Феликс на секунду отводит взгляд от дороги, его глаза скользят по Хёнджину, затем по книге. В них нет прежней ледяной ненависти, лишь привычная настороженность.              — Да, – коротко отвечает он. – Минхо дал. Говорит, полезно для расширения кругозора.              — Я вчера начал. Только… в переводе. С японским не дружу, – честно признаётся омега, чувствуя, как невольная улыбка трогает уголки его губ.              — Со мной та же история, – он нехотя признаётся, и в его голосе впервые звучат не сарказм и не холод, а что-то похожее на понимание. – Дальше пятой страницы не продвинулся. Кажется, он просто издевается, а братья упиваются моими страданиями.              Машина Феликса бесшумно останавливается у внушительного особняка семьи Ли, скрытого от посторонних глаз высоким забором и вековыми елями. Дом, перестроенный в современный стиль с панорамными окнами, выглядит скорее как строгий архитектурный объект, чем как жилое помещение. Он будто вторит своим хозяевам – прекрасный, но отстраненный и холодный посреди вечнозелёного темного леса.              Феликс, не произнося ни слова, выходит из машины и направляется к входной двери, явно ожидая, что Хёнджин последует за ним. Юноша покорно выходит, чувствуя, как ледяные капли дождя щекочут его шею. Он на мгновение задерживается, глядя на мрачное здание, в котором ему предстоит провести неизвестное количество времени.              Дверь открывается прежде, чем Феликс успевает достать ключи. На пороге стоит женщина, и её появление настолько неожиданное, что Хёнджин рефлекторно выпрямляется. Как-то не рассчитал, что кто-то может быть дома.              — Феликс, дорогой, ты совсем промок! – голос её мелодичный и полный искренней заботы. – А это, наверное, Хёнджин? Проходите, проходите скорее, сквозняк просто ужасный.              Это оказывается Ёнсон, сестра Минхо. В отличие от брата, чьё обаяние всегда кажется отточенным и немного искусственным, её улыбка подлинная, лучистая. Она одета в просторный мягкий свитер и лёгкие брюки, а её волосы собраны в небрежный, но изящный пучок. В её глазах, таких же пронзительных, как у Минхо, но без ледяной глубины, светится что-то тёплое – яркий горячий янтарь в противовес холодному кровавому рубину.              — Минхо в кабинете, к нему приехал важный клиент, не терпящий отлагательств. Он успеет закончить к вашему отъезду в Пусан, не переживай, – обращается она больше к Феликсу, а потом снова улыбается Хёнджину. – Я приготовила вам немного еды. Вы, наверное, голодны с самого утра.              Феликс лишь кивает, скидывает промокшие кроссовки и, пробормотав что-то невнятное под нос, исчезает в глубине дома, оставляя Хёнджина наедине с его тётей.              — Не обращай на него внимания, – мягко говорит Ёнсон, словно прочитав его мысли. – У него сегодня… тяжёлое утро. Идём на кухню, я разогрею том ям. Ликси говорил, что он тебе понравился.              Хёнджин вспоминает, как неблагодарно вылил её труды в раковину, и смущённо улыбается.              Она ведёт его по просторному коридору. Интерьер выдержан в минималистичном стиле: светлые стены, деревянный пол, дорогая, но лаконичная мебель. Ничего лишнего, ничего личного. Лишь несколько абстрактных картин в тонких рамах нарушают строгость линий. Воздух наполнен тонким ароматом лаванды и свежей выпечки, исходящим с кухни.              Ёнсон усаживает его за большой деревянный стол, заставляет съесть тарелку пряного супа и несколько домашних булочек, которые тают во рту. Она не докучает расспросами, лишь изредка комментирует погоду или делится забавными историями о местных жителях, и Хёнджин, к своему удивлению, начинает по-настоящему расслабляться. Кажется, только уют, который она здесь устраивает, настоящий.              — Феликс, наверное, пошёл в свою комнату, – вздыхает женщина, забирая пустую тарелку. – Если хочешь, можешь посмотреть телевизор в гостиной.              Оставшись один на просторной кухне, Хёнджин чувствует приступ неуместного любопытства. Он попал в дом семьи, которая ведёт себя максимально странно, будто играет какой-то спектакль, которым руководит кто-то за огромными кулисами, которых за толщиной свинцовых облаков совершенно не видно. Решив, что гостиная – следующая комната за коридором, он выходит из кухни.              Планировка дома оказывается сложнее, чем он предполагает. Коридор раздваивается, один путь ведёт на освещённую солнцем (пусть и пасмурным) веранду, другой – в более тёмную, почти глухую часть дома. По ошибке он выбирает второй.              Здесь тише и холоднее. Светлые стены сменяются обоями тёмного, благородного оттенка, на которых висят старые черно-белые фотографии в тяжёлых рамах – не люди, а пейзажи: заснеженные горы, туманные леса. Воздух пахнет старыми книгами и пылью, смешанной с едва уловимым медицинским ароматом спирта, напоминающим кабинет Минхо.              Омега медленно шагает вперёд, вслушиваясь в тишину. Он уже собирается развернуться, как вдруг его взгляд падает на узкую, почти незаметную дверь в самом конце коридора. Она чуть приоткрыта, от неё тянет холодом и сыростью. Подвал.              Он уже делает шаг назад, чтобы уйти, как вдруг оттуда доносится звук. Глухой, скребущий. Затем тихий, жалобный, похожий на мяуканье.              « Котёнок? – первое предположение максимально простое и логичное. – Наверное, забрался туда и не может выбраться. Госпожа Ким говорила, что у них есть коты. »              Мысль о том, что маленький уязвимый крошечный комочек мог застрять в холодном подвале, заставляет его решиться. Он осторожно отодвигает тяжёлую дверь, та с лёгким скрипом открывается, обнажая тёмную полоску коридора и крутые деревянные ступени, уходящие вниз.              — Эй, малыш? – тихо зовёт он, шагая на первую. – Иди сюда.              В ответ снова доносится тот же звук, теперь более отчётливый. Точно мяуканье, где-то внизу, в темноте. Хёнджин, привыкший через время к полумраку, различает в глубине слабый контур света – видимо, там окно или включена тусклая лампочка. Подвал оказывается не таким уж и маленьким. Это просторное помещение, заставленное старыми ящиками, стеллажами с консервами и книгами. В дальнем углу, на сложенном одеяле, сидит пушистый рыжий кот и преспокойно вылизывает свою лапу. Это Суни, один из многочисленных обитателей дома, и слишком огромный для котёнка.              — Вот же плутишка, – с облегчением выдыхает Хёнджин. – А я тут о тебе беспокоился.              Он делает шаг к коту, и в этот момент за его спиной раздается оглушительный, зловещий звук – тяжёлый, металлический визг, так до боли похожий на нечеловеческий писклявый зловещий хохот.              Дверь в подвал захлопнута. Полная, абсолютная темнота поглощает его, если не считать слабого луча света из маленького зарешеченного окна под самым потолком.              Сердце омеги колотится, стучит в висках, когда он в одно мгновение оборачивается на грохот.              — Брось, Феликс! – кричит он, подбегая к двери. – Это не смешно! Открой сейчас же!              Его голос звучит громко и неестественно в каменном мешке подвала. В ответ – лишь звенящая тишина. Он нащупывает в темноте ручку – обычную, металлическую, и дёргает её. Ничего. Дёргает сильнее, нажимает плечом. Дверь не поддается. Она массивная, старая, вероятно, с надёжным замком.              — Феликс! – его крик уже звучит с ноткой паники, юноша начинает биться кулаками о леденящее кожу железо. – Госпожа Ким! Кто-нибудь! Вы слышите?              Никакого ответа. Лишь испуганное мяуканье Суни, которому, видимо, тоже не нравится внезапная темнота и крики.              Отчаявшись, Хёнджин прислоняется лбом к холодной поверхности двери, пытаясь унять дрожь. Его глаза, привыкая к мраку, начинают различать больше очертаний. Прямо перед дверью, на слое пыли, покрывающем бетонный пол подвала, видны странные следы, тянущиеся от ступенек к двери. Борозды. Две параллельные линии, как будто кто-то волок что-то тяжёлое, нечто массивное.              Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем холод, сковывает Хёнджина. Это не шутка. Сидеть в темноте у запертой двери, вглядываясь в эти жуткие следы, равносильно безумию, медленно заполняющему его разум. Он должен двигаться. Возможно, здесь есть другой выход – запасная дверь, люк, что угодно.              — Ладно, – шепчет он сам себе, и его голос дрожит. – Ладно, Хван, соберись.              Он отталкивается от двери и, стараясь не смотреть на пол, идёт вглубь подвала, туда, где раньше сидел кот. Суни, встревоженный его паникой, уже прячется в тени, и лишь две горящие изумрудных точки следят за ним из-под старого дубового стола. Юноша двигается на ощупь, его руки скользят по шершавым каменным стенам. Постепенно его зрение адаптируется, выхватывая из мрака более зловещие детали.              Сначала он натыкается на них ногой – несколько больших, грубых холщовых мешков, сваленных в кучу в углу. Они тяжёлые, бесформенные, и от них исходит запах. Тяжёлый, сладковатый и отчётливый – запах крови, смешанный с чем-то металлическим. Хёнджин чувствует, как по его спине пробегают мурашки. Он присматривается и видит, что ткань в нескольких местах пропитывается чем-то тёмным, почти чёрным, и застывает жуткими, глянцевыми пятнами. От мешков по полу тянутся длинные, засохшие разводы того же цвета.              — Охота, – пытается убедить себя Хван, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. – Они живут в лесу. Наверное, дичь… олени, кабаны…              Но что-то не так. Цвет этих разводов… он слишком тёмный, слишком густой. И запах... В детстве он бывал с отцом на охоте, и запах свежей оленьей крови запомнился ему совсем иным – более резким, менее сладким. Этот же запах вызывает в памяти что-то глубоко запрятанное, рефлекторное, первобытное – страх.              В этот момент Суни, словно подгоняемый невидимой силой, выскакивает из своего укрытия и, издав испуганный взвизг, рвёт вглубь подвала, в самый тёмный его угол, скрываясь за очередной грудой ящиков.              — Суни! – кричит Хёнджин, но его оглас звучит жалко. Движение кота вырывает его из ступора, он идёт за ним, надеясь, что кот ведёт его к выходу или хотя бы к безопасному уголку.              Обогнув ящики, омега замирает, и его дыхание перехватывает.              Перед ним открывается огромное, скрытое ранее помещение. Оно больше, чем основная часть подвала, и выглядит как декорация к фильму ужасов. Стены здесь каменные, исчерченные глубокими, хаотичными бороздами, словно по ним скреблись огромные, отчаянные когти. Выбоины, сколы… и повсюду – брызги и подтёки той самой тёмной, засохшей субстанции. Его взгляд скользит по ржавым железным кольцам, вбитым в стену на разной высоте. От одного из них тянется короткая, массивная цепь, оканчивающаяся разомкнутыми кандалами. Они слишком малы для запястья взрослого человека, но идеально подходят для лодыжки. Или для тонкой, хрупкой кисти.              Повсюду стоят странные предметы, похожие на орудия пыток или мистические ритуальные атрибуты: деревянная колода с зазубренными краями, несколько затупленных ножей с причудливыми рукоятями, лежащих на грубо сколоченном столе, черпак с длинной ручкой, почерневший от копоти и чего-то ещё.              Хёнджин стоит, не в силах пошевелиться, его дыхание превращается в прерывистые, хриплые всхлипы. Его взгляд безумно мечется по стенам, впитывая ужас, пока не падает на пол у самого основания стены с кольцами. Там, среди пыли и крошек штукатурки, лежит несколько прядей. Длинных, прямых, белоснежных, как первый снег.              Волос Феликса.              В этот момент, когда разум Хёнджина уже готов отключиться, на его плечо ложится рука.              Он взвизгивает, высоко, по-детски, и отпрыгивает в сторону, ударяясь спиной о кровавую стену, и сносит локтем брошенный ржавый нож.              Перед ним стоит Минхо. Он без халата, лишь в иссиня-чёрной рубашке, которая сливается с тенями подвала, и таких же тёмных брюках. Его фигура, обычно такая уверенная и собранная, сейчас кажется неестественно вытянутой, будто тень, отброшенная под неправильным углом. Лицо, в полумраке, высечено из мертвенно-белого, гладкого воска, на котором проступают синеватые прожилки у висков. Щёки вваливаются внутрь, обнажая резкие, слишком чёткие скулы, которые выступают наружу, словно острые камни под тонкой плёнкой кожи. От этого его обычно скульптурный рот кажется шире, губы – тоньше и бледнее, растянутыми в едва заметной, застывшей гримасе, не то улыбке, не то оскале. Рубиновые глаза впиваются в нездорово белое лицо Хёнджина, два лишенных всяких эмоций осколка навыкате. В их глубине, кажется, шевелится что-то чужеродное, мерцают крошечные, холодные искры, словно звёзды в безвоздушном пространстве.              Вся его поза, каждый мускул напряжены до предела, излучая неестественную, сжатую энергию, готовую в любой миг высвободиться в стремительном, нечеловечески быстром движении. Он нависает, заполняя собой всё пространство, живое воплощение кошмара, вылезшего из самых тёмных уголков этого проклятого подвала.              — Джинни, – его голос на удивление спокойный, бархатный, как и всегда. – Что ты здесь делаешь?              Паника, страх и ужас перехлестывают через край. Хёнджин, задыхаясь, начинает выпаливать слова, тыча пальцем то в мешки, то в стены, то в кандалы.              — Кровь… повсюду кровь… и эти следы на полу, будто кого-то волокли… И эти… эти когти на стенах! И цепь! И его волосы! – он сжимает в кулаке схваченную прядь. – Это волосы Феликса, да? Что здесь происходит? Что вы с ним делаете?!              Минхо не движется с места. Он лишь вздыхает, и в его вздохе звучит лёгкая усталость.              — Джинни, Джинни, – мягко произносит он, и его голос становится ещё тише, ещё более убедительным. – Успокойся. Взгляни на меня.              Хёнджин, всё ещё дрожа, поднимает на него взгляд. Сквозь запылённое оконце под самым потолком пробивается жалкий лучик пасмурного дневного света. Он слабый, сероватый, едва разгоняющий мрак, но его достаточно, чтобы картина начала меняться с пугающей, обманчивой плавностью. Его скулы по-прежнему высоки и выразительны, но ничуть не истощены, а мягко очерчены, придавая лицу благородную строгость. Мягкие, тёмные локоны, которые Хёнджин в панике принял за что-то неестественное, теперь просто обрамляют его лицо, оттеняя бледность кожи, которая кажется не мертвенной, а просто лишённой загара. Его губы, которые секунду назад казались тонкими и бледными, теперь видны яснее – они чуть припухшие, естественного розоватого оттенка, и они растягиваются в тёплую, привычную, обезоруживающе приятную улыбку. В её лучах тает последний лёд ужаса в груди омеги.              Из чёрных агатов его глаза, превратившиеся в щелочки, становятся тёплыми, глубокими карими, какими Хёнджин и помнил их – умными, проницательными, сейчас наполненными лёгкой грустью и пониманием. В них больше нет ни капли той хищной тьмы, только знакомое, почти родное выражение. Этот внезапный, разительный контраст между тем, что ему чудилось, и тем, что он видит теперь, заставляет Хёнджина почувствовать себя не просто напуганным, а глупым, сбитым с толку ребёнком, который принял тени на стене за призраков. Его собственная паника внезапно кажется ему нелепой и необоснованной, а спокойное, доброе лицо Минхо – единственной якорной точкой в этом море нахлынувшего безумия.              Альфа делает неожиданный шаг вперёд, не набрасывается, не хватает его. Он просто… открывает руки для объятий. Омега, разбитый, запуганный, не в силах сопротивляться этой иллюзии безопасности, позволяет ему обнять себя. Холодное тело Минхо, удивительно мягкое и уютное, его руки держат уверенно. Хёнджин утыкается лицом в его плечо, сдерживая тяжёлое дыхание.              — Ты напугал себя до полусмерти, глупыш, – говорит Ли, его губы почти касаются уха Хёнджина. – Я услышал твой крик. Дверь захлопнулась от сквозняка, старый замок, сам собой заперся. Я уже шёл тебя искать, когда ты ушёл куда-то вглубь.              Одной рукой альфа продолжает держать Хёнджина, а другой жестом обводит помещение.              — Кровь на мешках – от дичи. Да, мы иногда охотимся, выезжаем в личные угодья раз в несколько месяцев. Мясо хранится здесь, потому что в подвале намного холоднее, – он слегка отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. – А эти… вещи, – он почти с презрением кивает на ножи и кандалы. – Не наши. Это антиквариат, который остался от прошлых хозяев этого дома. Они были… странными людьми, коллекционерами мрачных диковинок. Мы просто не успели всё это выбросить.              Хёнджин слушает, и его паника понемногу отступает, уступая место смущению и стыду. Это звучит так… правдоподобно. Гораздо правдоподобнее, чем его дикие фантазии о пытках и страшных монстрах.              — П-правда? – выдыхает он, всё ещё не выпуская Минхо из объятий, цепляясь за его крепкие руки. – А Феликс? Откуда его волосы здесь?              — Феликс иногда спускается сюда, когда его мучают мигрени, – тут же находится объяснение. – Ему нравится тишина и прохлада. Наверное, он зацепился за что-то, вот волос и остался. Видишь? Всё в порядке.              И Хёнджин, измотанный, напуганный до смерти, верит. Его тело обмякает, и он позволяет Минхо прижать себя к груди ещё раз.              — Прости… – шепчет он. – Я… я так испугался…              — Я знаю, – тихо говорит Минхо, его губы касаются виска. – И мне жаль, тебе не следовало этого видеть. Давай наверх, Ёнсон тебя потеряла. Мы скоро поедем.              Хёнджин молча кивает, позволяя вывести себя из подвала, бросает последний взгляд на жуткую комнату. Объяснения идеальные, выверенные, они закрывают все вопросы. Но глубоко внутри, в самом тёмном уголке его сознания, где всё ещё живёт ужас, шевелится крошечный, настойчивый червячок сомнения. Слишком уж идеально всё сошлось. Слишком уж вовремя он появился. И пока он идёт за Минхо наверх, к свету и теплу, он понимает, что тайна этой семьи становится для него только ближе.              

***

             Хёнджину требуется полчаса. Ёнсон заваривает для него чай, приносит новенький теплый плед, даже разводит огонёк в давно не использованном камине. Суни, точно издеваясь, мурлычет рядом, играется с пищащей потрёпанной мышкой.              — Ты тоже куда-то едешь? – спрашивает он, забрасывая сумку в машину. – Я думал, останешься дома.              — Братья решили съездить на охоту, – захлопывает багажник Феликс. – Уехали рано утром, мне же пришлось ненадолго отлучиться по делам.              — Куда, если не секрет?              — В скалы к югу от горы Мунаксан.              — Отдохни хорошенько. Надеюсь, тебя там не сожрут комары.              — Потому что я тебе нужен ещё живым? – усмехается он. – Могу я кое о чем тебя попросить?              Хёнджин безвольно кивает.              — Не обижайся, но ты, по-моему, просто магнит для несчастных случаев! Постарайся не свалиться в океан и не попасть под машину, ладно?              Омега закатывает глаза, сдувая с глаз особенно длинную прядь чёлки, выбившуюся из укладки.              — Очень постараюсь.              

***

             Пусан встречает их шумом, суетой и ярким, почти ослепительным солнцем, которое так контрастирует с вечным полумраком Чольсу. После давящей тишины оглушительный гул мегаполиса кажется Хёнджину освобождением. Минхо, как и обещал, отвёз его в крупный книжный магазин в центре города, купил ему несколько томов, которые тот безуспешно искал в местной библиотеке, и даже помог донести тяжёлые сумки до кафе в новом торговом центре, где они договорились встретиться с Бомгю и Хисыном.              Перед входом в залитое солнцем здание с панорамными окнами Минхо ненадолго задерживает его за локоть. Его пальцы прохладные даже через ткань рубашки.              — У меня дела займут часа два-три. Ты будешь здесь?              — Да, – кивает Хёнджин, чувствуя странное облегчение от предстоящей разлуки. – Мы будем здесь или рядом, в торговом центре.              — Хорошо. Звони, если что-то случится, – Минхо на секунду задерживает на нём взгляд, словно проверяя, не осталось ли в его глазах отблесков утреннего ужаса, а затем разворачивается и растворяется в людском потоке, его тёмный костюм быстро скрывается среди разноцветных толп.              Хёнджин переводит дух и входит в кафе. Бомгю и Хисын уже ждут его за столиком, заваленным стаканами с разноцветными коктейлями. Их оживлённые лица и громкий смех становятся ещё одним глотком свежего воздуха.              — Хёнджин-а! Посмотри-ка на себя, настоящий горожанин! – захлопывает в ладоши Бомгю, на нём уже красуется новенькая неоновая кофточка. – Где твой альфа, с которым ты приехал? Он не посидит с нами?              Хёнджин неуверенно улыбается, разгружая сумки с книгами.              — Минхо? Нет, он… у него дела.              — Дела, дела, – подмигивает Хисын, пересаживаясь ближе. – А мы уж думали, он тебя совсем прибрал к рукам. Привёз, купил книжек, проводил до кафе… Я всегда знал, что у тебя типаж на взрослых состоятельных мужчин. Подумать только, наш Хёнджинни покоряет сердце самого доктора Ли!              — Да бросьте вы, – Хёнджин чувствует, как краснеет. Он берёт меню, чтобы скрыть смущение. – Он просто… друг семьи. И он отвёз меня только потому что отец волнуется, вот и всё.              — Друг отца, который смотрит на тебя так, будто ты редкое издание Шекспира, которое он вот-вот приобретёт для своей коллекции, – не унимается Бомгю, играя плечами. – Ничего, мы понимаем. Богатый, красивый, загадочный…              Шутки друзей, которые обычно проходят мимо его ушей, сегодня колют особенно больно. После того, что он видел в подвале, образ « богатого, красивого, загадочного » Минхо приобретает зловещие, готические оттенки. Сын – кровожадный маньяк, и отец – жестокий и холодный психопат-садист, который пытает у себя дома людей и ему просто повезло, что он – не случайный подросток, который нашел то, что не должен был. Он силой отгоняет от себя эти мысли, цепляясь за крошки здравого смысла и адекватности.              — Хватит про него, – бурчит он, делая глоток своего коктейля. – Что вы тут без меня делали?              — Мы? Мы готовились к балу! – восклицает Хисын, и его глаза загораются. – Ты же не забыл, что он уже совсем скоро? Мы сегодня как раз собирались пройтись по бутикам, присмотреть костюмы. Ты не передумал?              Хёнджин чувствует знакомое напряжение. Бал, танцы... Вся эта суета вокруг свиданий и нарядов. В ответ он отрицательно качает головой.              Наступает короткая пауза. Омеги переглядываются.              — Хёнджин-а, – мягко начинает Бомгю, отодвигая свой стакан. – Мы уже заметили. Ты… ты же симпатичный парень. На тебя заглядываются, тебе пишут эти глупые любовные письма. Почему ты не ходишь на свидания?              — Может, у тебя уже кто-то есть? – подхватывает Хисын, снова возвращаясь к своей шутке. – А мы просто об этом не знаем?              — Нет! – отвечает Хёнджин слишком резко и сразу же жалеет. Он вздыхает, сминая в руках бумажную салфетку. – Просто… не хочу. Не моё это всё. Эти свидания, танцы… Надоело ещё в Финиксе.              — Но это же весело! – не сдаётся Ли. – Мы будем все вместе! Мы с Бахи уже присмотрели костюмы в стиле ретро, а Бомгю хочет нарядиться в восьмидесятые! Будет круто! Не сидеть же в своей комнате с книжками.              — Именно! – Бомгю хлопает его по плечу. – Хватит уже от всех отгораживаться. Давай с нами, хотя бы просто посмотри, какие костюмы мы нашли. Обещаю, не будем давить на тебя и уговаривать, если не захочешь.              Хван колеблется. Мысль о бале вызывает у него тошнотворную тревогу. Но понимание, что в одиночестве он может образно вернуться в пустой, наполненный призраками дом в Чольсу, оставшись наедине с собственными переживаниями в большом городе, пугает его ещё больше. А быть с друзьями, слушать их болтовню, погрузиться в мир ярких тканей и глупых шуток – своего рода панацея.              — Ладно, – сдаётся омега. – Только я ничего не обещаю.              — Ура! – друзья почти синхронно вскакивают с мест, хватая его за руки. – Пора на шоппинг!              Они тащат его в ближайший отдел с одеждой, и следующие полтора часа Хёнджин проводит в вихре примерок, блёсток и смеха. Он наблюдает, как Бомгю примеряет треуголку и размахивает игрушечной шпагой, стараясь вызвать на его лице улыбку, а Хисын с серьёзным видом оценивает в зеркале бархатный смокинг. Они тащат ему один костюм за другим, уговаривая примерить, и он, в конце концов, сдаётся и натягивает какой-то элегантный, но простой костюм в стиле двадцатых годов.              — Ого! Смотри-ка! – присвистывает Хисын. – Да ты просто рождён для этого!              Юноша вертится в стороны, оглядывает блестящие манжеты, в зеркале он видит не себя, а отражение кого-то другого – утончённого, уверенного, того, кем он мог бы быть, если бы страх и неуверенность не сковывали его леденящим душу кандалами.              — Нет, – тихо говорит он, снимая пиджак. – Мне не нравится.              Он возвращает костюм на вешалку под разочарованные вздохи. Они не настаивают, просто продолжают веселиться рядом, включая его в свой круг, даря ему кусочки этой простой, беззаботной жизни, в которой нет его безудержной спонтанной тревоги.              После веселой, но эмоционально истощающей прогулки с Хёнджин чувствует потребность побыть наедине. Бомгю и Хисын, довольные покупками и переполненные планами на оставшийся день, отправляются в ресторан, а он, сославшись на усталость, остаётся бродить по незнакомым улицам. Пусан – громадный и безразличный, его ритм бьётся в такт миллионам сердец, ни одно из которых не беспокоится о тайнах маленького дождливого городка. Спустя полчаса бесцельного брождения, Хёнджин находит то, что ищет – маленький, неприметный книжный магазин, затерявшийся в узком переулке. Вывеска старая, краска на буквах облупилась, но в витрине всё ещё лежат книги.              Колокольчик над дверью тихо звенит, когда он входит внутрь. Воздух густой и сладкий от запаха старой бумаги, кожи переплётов и пыли. В магазине царит приятный полумрак, а полки до потолка забиты томами. За прилавком сидит пожилой мужчина в очках с толстыми линзами и читает какой-то потрёпанный журнал. Он поднимает на посетителя внимательный взгляд.              — Могу я вам помочь? – спрашивает он.              Хёнджин, почувствовав внезапный приступ смелости, делает шаг вперёд.              — Я ищу книги по истории, – начинает он, стараясь говорить уверенно. – Конкретно про город Чольсу. Особенно меня интересуют местные легенды, что-нибудь про род Бан, который живёт в Ёнчоле, – он делает паузу, сглатывая, и добавляет почти шёпотом, как будто произносит запретное слово: – И… есть ли у вас что-то про вампиров? Местный фольклор, предания?              Продавец поднимает бровь, внимательно его оглядывая. Его взгляд задерживается на блёкло-голубых прядях Хёнджина, выбивающихся из-под шапки, будто это может ему что-то рассказать.              — Чольсу? Бан? Вампиры? – он качает головой, добродушно улыбаясь. – Полагаю, молодой человек, вы не первый, кого интересует история того странного места. Позвольте, я проверю картотеку.              Он удаляется вглубь магазина, за заставку, затянутую бусами, оставляя Хёнджина одного.              Ожидание становится тягостным. Хван, чтобы отвлечься, начинает бродить между стеллажами. Он проводит пальцами по корешкам, читает названия. Раздел « Краеведение » оказывается довольно большим. Его сердце бьётся быстрее, когда он видит несколько книг с упоминанием Чольсу на корешках. Он тянется к одной, самой старой на вид, с потёртым кожаным переплётом. Полка, где она стоит, почти пуста. Места для книг зияют провалами, и на них лежит свежий, не успевший покрыться пылью слой. Он переходит к следующему стеллажу. Та же картина. Целые разделы, посвящённые местному фольклору, мистике, истории отдельных родов, изрядно прорежены. Он видит лишь следы недавно стоявших здесь книг и совсем старые томики, давно разрушенные временем. Вряд ли он там что-то разберёт.              В этот момент, шаркая, появляется продавец. На его лице выражение лёгкого изумления и досады.              — Любопытное совпадение, молодой человек, – говорит он, разводя руками. – То, что вы ищете… этого нет в наличии.              — Как нет? – не верит Хёнджин. – Но я же вижу пустые места на полках…              — Именно так, – кивает старик. – Буквально на прошлой неделе здесь был джентльмен. Очень элегантный, с прекрасными манерами. Он просил собрать для него всё, что связано с Чольсу, родом Бан и вампирскими мифами этого региона. Я был приятно удивлён, он выкупил всё до последней книги, несмотря на то, что взял несколько одинаковых. Платил наличными, не торговался, не забрал сдачу. Унёс с собой четыре полных коробки и обеспечил мне потрясающую выручку.              Омегу будто окатывают ледяной водой. Он чувствует, как ноги становятся ватными.              — Джентльмен? – переспрашивает он, и его голос дрожит. – Вы… вы не помните, как он выглядел?              — Ох… Я совсем не помню его лица… – продавец снимает очки и принимается протирать их платком. – Высокий, черноволосый… В дорогом костюме. Больше ничего не могу сказать.              Минхо? Сынмин? Чанбин?              — Он… он что-то говорил? Зачем ему эти книги?              — Любопытство, говорит, – продавец пожимает плечами. – Собирает библиотеку по местной истории. Я заказал книги, что он забрал, новая партия придёт только через месяц. Если вас не затруднит подождать…              Юноша уже не слушает. Он смотрит на пустые полки, которые всего несколько дней назад ломились от обилия. Теперь всё это лишь немое свидетельство того, насколько тщательно и стремительно кто-то работает, чтобы скрыть все следы. Лишь бы он ничего не нашёл.              — Нет, – шепчет он. – Спасибо. Я… я найду что-нибудь ещё…              Он почти выбегает из магазина, и оглушительный шум города обрушивается на него, но не может заглушить гулкий стук его сердца. Это не совпадение. Стена, выстроенная специально вокруг него, огромный купол, сквозь который он не может прорваться. И каждый кирпич в ней, каждая украденная книга, кричат об одной простой и ужасающей правде – кто-то очень не хочет, чтобы он нашёл истину, способную ответить на все накопившиеся вопросы. И этот кто-то готов на всё, чтобы она осталась похороненной внутри семьи Ли.              

***

             Обратная дорога в Чольсу проходит в гнетущем молчании. Хёнджин сидит, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрит, как огни большого города сменяются тёмными полями и мрачными лесами, окружающими их небольшой городишко.              Минхо не пытается заговорить. Он просто ведёт машину, его профиль в свете приборной панели кажется высеченным из камня. Лишь когда они подъезжают к дому семьи Хюнин, где Хёнджин должен забрать свои вещи и отдать кое-что Каю, он прерывает тишину.              — Джинни, – его голос звучит тихо, но весомо в тишине салона.              Хёнджин вздрагивает и поворачивается к нему. Минхо уже смотрит на него, и в его тёмных глазах пляшут отблески уличного фонаря.              — В последнее время в городе стало опаснее. Не будь на улице слишком долго без сопровождения, хорошо?              Прежде чем омега успевает что-то ответить, Минхо тянется к нему. Рефлекторно юноша отпрянывает, но рука лишь замирает в воздухе, а затем мягко отодвигает его отросшую, непослушную чёлку со лба.              — Она уже лезет в глаза, – тихо произносит Ли, и его пальцы на секунду задерживаются в сизых прядях. Затем он достаёт из кармана пиджака простую, но изящную серебряную заколку в виде стилизованной веточки. – Держи. Чтобы не мешала.              Он вкладывает прохладный металл в оцепеневшую ладонь Хёнджина. Этот жест – одновременно заботливый и интимный – оставляет омегу в полном смятении. Он молча берёт заколку, кивает и почти выбегает из машины, чувствуя на себе тяжёлый взгляд, провожающий его до самой двери дома Хюнин. Встреча с Каем и его семьёй проходит как в тумане. Хёнджин механически улыбается, благодарит за гостеприимство, но его мысли остаются где-то далеко, оседая неприятным инеем в местах, где ледяные пальцы Минхо касались его ладони.              Челка отросла… наверное и окончательно выцвела.              — Бомгю? – он почти бежит по тёмным улицам Чольсу, держа телефон у уха. – Я… я могу к тебе? Да, сейчас. Мне нужно… мне нужно сменить цвет. Срочно.              Бомгю, всегда готовый к авантюрам, сразу же начинает что-то безудержно тараторить, не давая выдохнуть и слово.              — Конечно, можешь! – восклицает он. – Надоел твой блеклый синий? Давай сделаем что-то яркое! Огненно-рыжий? Фиолетовый?              — Нет, – глухо отвечает Хёнджин, прикрывая глаза. – Просто хочу сделать более темный и насыщенный цвет.              Он доходит до большого дома семьи Чхве, Бомгю практически с порога начинает возиться с его волосами, щебеча о глупых школьных сплетнях. Хёнджин молчит. Он смотрит в зеркало на своё бледное отражение, на серебряную заколку, которую он снял и сжал в кулаке. Он позволяет знакомому голосу и запаху краски окутывать себя, вытесняя всё остальное. Потом они с Бомгю смотрят какой-то глупый комедийный фильм, едят попкорн, и Хёнджин впервые за весь день по-настоящему расслабляется, его смех смешивается со смехом друга.              Когда фильм заканчивается, он понимает, что за окном – кромешная тьма. Он взглядывает на телефон – без пятнадцати час.              — Уже так поздно? Мне пора, – поспешно поднимается он, чувствуя внезапный укол тревоги. Он совсем забыл позвонить отцу!              Бомгю, уже полусонный, провожает его до двери.              — Не бойся, тут всего пару кварталов. И звони, если что!              Дверь закрывается. Хёнджин остаётся один на пустынной ночной улице. В Чольсу не горят фонари после полуночи, и его освещает лишь тусклый свет одинокой луны, пробивающийся сквозь разорванные точно когтями тучи. Воздух холодный и влажный, пахнет мокрой землёй и гниющими листьями.              Он застёгивает куртку и, засунув руки в карманы, быстрым шагом движется в сторону дома. Теперь, когда его перестают отвлекать шум и свет, все дневные страхи и подозрения накатывают с новой, удвоенной силой. Каждый шорох в кустах, каждый скрип ветки заставляет его вздрагивать и ускорять шаг. Он сжимает в кармане холодную серебряную заколку, и ему кажется, что из каждой тени на него смотрят тёмные, пронизывающие глаза. Город, обычно просто скучный и унылый, теперь кажется наполненным скрытыми угрозами, и он, с его яркими, только что перекрашенными волосами, – здесь единственным живым, уязвимым пятном в этом море безмолвной, спящей тьмы.              Даже кисти ярко-красных бусинок-ягод кажутся ему светящимися в темени гранатовыми глазами.              

***

             Несколькими мгновениями ранее.              Сокджин закрывает дверь служебного автомобиля, с наслаждением разминая затекшие плечи. Ночная смена выдалась на удивление спокойной – пара мелких правонарушений, бумажная работа. Всё, о чём он мечтает сейчас, – заварить чашку чая, заглянуть в комнату к сыну, чтобы убедиться, что тот спит, и провалиться в сон.              Ещё на подъезде к дому он замечает, что в окнах темно. « Наверное, спит », – с нежностью думает он, припарковываясь. Переступив порог и сняв ботинки, он чувствует лёгкий укол беспокойства. Внутри совершенно тихо.              — Джинни? – зовёт он, заглядывая в гостиную. Никого. Он поднимается наверх, в спальню, кровать оказывается аккуратно застелена, вещи разложены, но самого Хёнджина нет.              Сердце пропускает глухой удар, затем ещё один, начинает биться чаще. Он достаёт телефон, несколько раз набирает заученный наизусть номер – слушает долгие гудки, после его взгляд падает на пропущенный звонок. Госпожа Хюнин. Он перезванивает, пытаясь сохранить спокойствие.              — Сокджин-сси, здравствуйте! – голос женщины на том конце провода звучит бодро. – Я вам звонила, чтобы сказать, что Хёнджин у нас. Он зашёл к Каю, всё в порядке.              Мужчина выдыхает с облегчением, прислоняясь лбом к косяку двери.              — Ах, спасибо вам огромное! Я уже начинал волноваться. А он… он всё ещё у вас?              Наступает короткая пауза.              — Нет, – отвечает госпожа Хюнин, и её голос теряет бодрую нотку. – О-он ушёл довольно давно, ещё до полуночи. Говорил, что зайдёт к Бомгю, но ненадолго. Вы хотите сказать, он ещё не дома?              Мужчина чувствует, как по его спине расползается холод.              — До полуночи? – переспрашивает он, и его собственный голос кажется ему чужим. – Но сейчас начало второго…              Он прерывается, услышав треск своей полицейской рации, лежащей на тумбе в прихожей. Обычно он выключает её после смены, но сегодня какое-то странное чувство, сосущее под ложечкой, заставило оставить её.              — …Все патрульные в районе старой мельницы. Сообщение о найденном теле. Подросток мужского пола, омега, признаки насильственной смерти… – голос диспетчера ровный и безэмоциональный. – …Подозрение на групповое изнасилование с целью грабежа. Внешние параметры: худощавое телосложение, светлые голубые волосы, серьга в…              Хёнджин.              Следующие несколько секунд пролетают в тумане. Он не помнит, как выбежал из дома, как вновь оказался за рулём патрульной машины. Его руки сами хватаются за руль, нога с силой вдавливает педаль газа в пол. Двигатель взревевает, шины взвывают, оставляя на мокром асфальте чёрные полосы.              Он мчится по спящим улицам Чольсу, не замечая ни знаков, ни светофоров. В ушах стоит оглушительный звон, а перед глазами плывут образы – улыбка сына за завтраком, его испуганные глаза в день аварии, пустая комната и безэмоциональный голос из рации, навсегда меняющий его мир. Он жмёт на педаль, словно пытаясь обогнать саму смерть, которая, как он уверен, уже настигла его мальчика.              

***

             Дверь щёлкает в тишине дома с таким громким звуком, что Хёнджин замирает на пороге, стараясь уменьшить шум, и пытается бесшумно снять кроссовки. В доме пахнет едой – любимым самгёпсалем. В воздухе витает знакомый запах сырости и едких специй, какого-то пороха и кислого железа. Свет в гостиной выключен, лишь полоска желтоватого света падает из-под двери кабинета отца. Хван смотрит на часы, что каждое утро выплёвывают в шесть утра сонную кукушку, и вглядывается в две стрелки, направленные в одну сторону. Семь минут третьего. Почему отец ещё не спит?              — Хёнджин?              Голос звучит негромко, в тишине весенней ночи он становится единственным звуком, издаваемым человеком. В нём нет ни доли привычной мягкости – только усталая, ледяная сталь. Точно он собрался выругаться, но слишком устал для этого.              Омега вздрагивает и медленно разворачивается. Дверь кабинета приоткрыта, и на пороге стоит его отец.              Вид у Сокджина ужасный. Его влажные волосы растрёпаны, рубашка расстёгнута на вороте, галстук снят и бессильно висит на спинке кресла. Но самое страшное – глаза. Они горят лихорадочным блеском, а на обычно невозмутимом лице застывает маска такого отчаяния и усталости, что у Хёнджина ёкает сердце. Когда альфа включает верхний свет, мальчишка жмурится от ярких ламп, в то время как Сокджин выдыхает с облегчением.              — Па? – тихо шепчет Хёнджин, наконец разбираясь со шнурками. – Ты ещё не спишь?              — Где ты был? – спрашивает без предисловий, глухо и резко. Сокджин не двигается с места, но его лёгкий феромон, всегда такой тёплый и едва ощущающийся, сейчас сжимается в тугой, опасный клубок, давящий на юношу. Последний раз, когда Хёнджин ощущал этот аромат жасмина так четко, был, наверное, в глубоком детстве. Родители часто испускают его, чтобы пометить ребёнка или успокоить, и по мере взросления надобность в этом отпадает. Исключением являются некоторые моменты, когда, например, нужно показывать отпрыску, где его место. Прямо как сейчас. – Я звонил госпоже Хюнин. Она сказала, что ты ушёл от них три часа назад.              — Я… – Хёнджин чувствует, как по спине бегут мурашки, такие отдалённо знакомые. Отец падает в кресло, на нём – гражданская одежда, состоящая из брюк и рубахи, а поверх тёплый телесный халат. Он сгорблен, руки переплетены в замок, лицо сосредоточено. Он зол. О, он невероятно зол. – Мы с парнями заскочили в магазин, потом… потом просто болтали, время пролетело незаметно… Я же говорил, что могу задержаться…              — « Задержаться »? – Сокджин наклоняется вперёд, и свет настольной лампы падает на него, освещает черты его молодого не по возрасту лица. Хёнджин видит его ровные брови, поджатые бледные губы. – Сейчас два часа ночи, Джинни! Ты должен был быть дома ещё в десять!              Голос отца повышается, превращаясь в утробное, жуткое рычание. Хёнджин инстинктивно отступает назад, прижимая к груди рюкзак как щит. От жгучего жасмина слезятся глаза, щиплет слизистую.              — Телефон… сел, – начинает бормотать он, глядя в пол. – А потом я… я шёл не прямо домой, мне нужно… в магазин… за… за конспектами… нет, за ручками… Я просто…              Он замолкает, запутываясь. Говорит непонятную и невнятную чушь, всё не может выговорить истинную причину своей задержки. Его губы дрожат, розовые и напоминающие сбитые кислые ягоды, и он вдруг ощущает себя маленьким мальчиком. Сжимается в два раза, наклоняет голову – капюшон падает, обнажает аквамариновые густые волосы, толком не успевшие высохнуть. Хёнджин будто вновь сидит в своей крошечной комнатушке, больше напоминающей кладовку, прижимает к себе любимую плюшевую альпаку и силится, чтобы не заплакать. Потому что мамочка его накажет. Будет кричать, бить по румяным щёчкам, говорить, какой он непутёвый, как сильно похож на отца и как портит ей жизнь.              Но ведь аппа так не скажет? Верно?              Сокджин сдаётся. Вся ярость разом уходит из него, плечи, до этого напряжённые, в тени кажущиеся двумя острыми утёсами, расслабляются, обвисают. Он тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу, выглядя внезапно постаревшим.              — Прости, – тихо говорит он. – Прости…              Хёнджин молчит, чувствуя вину, острую и колючую, разливающуюся по всему телу.              — Сегодня… сегодня вечером, – начинает мужчина, глядя куда-то в пространство перед собой, – по рации передали вызов. На опушке, у городского леса. Помнишь, там стоит старая заброшенная мельница? Там нашли тело мальчика.              Он делает паузу, и в тишине его слова звучат зловеще.              — На молодого омегу напали несколько альф, – его голос дрожит, сжимаются кулаки. – Его… они его избили. И не только.              Ледяной ужас сковывает Хёнджина. Он поднимает глаза на отца.              — Он… высокий. Худощавый. Волосы… Синие. И… и серёжка. В правом ухе.              Хёнджин непроизвольно дотрагивается до своей собственной серёжки-гвоздика там же.              — Они передавали приметы по рации, когда я вернулся домой, – шёпотом продолжает альфа. – А я… я как раз звонил тебе. Ты не брал трубку. И с каждым их словом… с каждой приметой… у меня внутри всё замирало. Я думал… я был уверен, что это ты. Сорвался как чёрт, снёс три дорожных знака. Надеялся, что это неправда, что ты вернёшься ко мне…              Он ломается. Закрывает лицо руками, его плечи дрожат.              — Боже, Джинни, я так за тебя испугался! Я думал, что схожу с ума. Когда примчался туда, на место, выглядел как сумасшедший, еле остановили коллеги… А когда увидел его… понял, что это не ты… я чуть не рухнул на землю от облегчения. Но этот мальчик… чей-то сын…              Хёнджин слушает, и его собственный страх, мелкие обиды и раздражение растворяются в леденящем душу ужасе от слов отца. Он видит – не просто слышит, а видит – как эта ночь исковеркала самого сильного человека, которого он до этого знал. Сокджин, всегда такой несокрушимый, каким он перед сыном хочет казаться, сейчас стоит перед ним сломленный, с трясущимися руками и глазами, полными ледяных обжигающих слёз.              — Аппа… – голос Хёнджина срывается, превращаясь в сдавленный шёпот. Стеклянно-прозрачные солёные жемчужины, проступившие в уголках прикрытых глаз, теперь текут от стыда и осознания. – Прости меня. Правда, прости. Я… я не думал…              Он бросает рюкзак на пол и за два шага преодолевает расстояние, отделявшее его от отца. Неловко, почти по-детски, он обнимает Сокджина, уткнувшись лицом в его сгорбленную спину. Это первое за долгие годы что-то похожее на настоящее объятие между ними – не мимолётное, не формальное, а полное искреннего раскаяния и потребности в утешении.              Сокджин замирает на мгновение, а затем его руки смыкаются на талии сына, сильные, почти сжимающие. Он тяжело дышит, и Хёнджин чувствует, как бьётся его сердце – часто и тревожно. Альфа макушкой утыкается в его грудь, позволив перебрать чёрствые локоны. В них серебристыми нитями белеют редкие седые волоски.              — Главное, что ты цел, – шепчет он, его голос звучит приглушённо и хрипло. – Главное, что ты здесь…              Они стоят так несколько минут, пока самый острый накал эмоций не начинает спадать. Отец осторожно отпускает его и, вытирая ладонью влажные глаза, поднимается чтобы налить себе остывший чай, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания.              — Ладно, – выдыхает он. – Ладно… Скажи мне хоть это: кто тебя отвёз? Я думал, что Кай захватит тебя с мальчишками, да встретил их у выезда. Тебя там не было.              Хёнджин, всё ещё чувствуя вину, честно качает головой.              — Мистер Ли подбросил. Разве не ты его попросил?              Тишина, наступившая после этих слов, гуще и страшнее, чем та, что была до этого. Вся усталость, всё облегчение разом испаряются с лица Сокджина. Его черты застывают, а глаза, ещё минуту назад полые от пережитого ужаса, сужаются, в них вспыхивает что-то странное.              — Минхо?.. – произносит он это имя медленно, с невероятным, нарастающим напряжением. – Сынок… Я даже не говорил ему о твоём желании съездить в Пусан.