— вампир.

      Перемена между третьим и четвёртым уроком длится всего десять минут. В масштабе школьного дня это ничтожный промежуток – глоток воды, пара фраз с соседом по парте, бессмысленное перелистывание учебника. Для Хёнджина эти десять минут – целая вечность, которую он научился проводить в своей манере.              Он сидит, почти вжавшись в стул, используя широкую спину впереди сидящего Кая как надёжный щит. Между лопатками Хёнджина и спинкой стула – ни зазора, словно он пытается стать частью мебели, слиться с ней, исчезнуть из физического мира хотя бы на время. В одной руке – огрызок серого ластика, которым он машинально проводит по краю столешницы, собирая несуществующие крошки, в другой – карандаш, уже почти стершийся до основания.              В последнее время он рисует много, ещё больше, чем обычно. Раньше рисование было удовольствием, способом запечатлеть красивое, теперь это стало попыткой упорядочить голову и не утонуть в несвязных тревожных мыслях. Острый грифель, скользящий по бумаге, требует концентрации, он выстраивает на белом листе порядок из линий и теней, и этот порядок хоть как-то уравновешивает хаос, поселившийся у него в голове. Пока рисуешь – не думаешь. Не думаешь о подвале семьи Ли, где пахнет сыростью и чем-то ещё, чему он не хочет давать название; не думаешь о словах отца, сказанных вчера шёпотом на кухне: про найденное тело у мельницы, про то, что «бережёного бог бережёт»; не думаешь о том, как Минхо появился из ниоткуда слишком вовремя той ночью у школьных ворот, и о том, что значит этот его внимательный, сканирующий взгляд.              И о Феликсе, который снова сидит рядом.              Слева от Хёнджина – холодная стена с облупившейся краской, справа – Феликс. Он сидит на самой границе их незримой территории, где заканчивается личное пространство одного и начинается другого, и делает вид, что углублён в учебник по биологии. Страница двадцать четвёртая, « Строение клетки ». Хёнджин уже запомнил. Феликс не переворачивал её последние минут семь.              Омега выводит профиль. Линия за линией, штрих за штрихом на бумаге проступает знакомое лицо. Небольшой нос с крошечной горбинкой, которую Феликс, кажется, терпеть не может, но которая Хёнджину кажется идеальной. Тяжёлое веко, придающее взгляду одновременно ленивую чувственность и скрытую угрозу. Линия скулы, которая при определённом освещении кажется вырезанной из мрамора – сейчас в блокноте она выходит особенно удачно, с лёгкой тенью, делающей её объёмной. Волосы ложатся на плечи мягкими волнами, и Хёнджин ловит себя на том, что прорисовывает каждую прядь слишком тщательно.              — Чёрт.              Грифель ломается с сухим, отчётливым хрустом. Этот звук тонет в гомоне класса, но для Хёнджина звучит как выстрел.              Он смотрит на то, что осталось от его последнего цветного карандаша – тёмно-синего, идеально подходящего для передачи ночного неба в глазах Феликса. Теперь это просто бесполезный огрызок с торчащей щепкой. Внутри что-то неприятно и остро сжимается, отдавая тупой болью где-то в груди. Он специально точил его сегодня утром, аккуратно, стараясь сохранить как можно больше стержня, вращая карандаш в точилке медленно, почти медитативно.              — Да твою ж… – шепчет омега себе под нос одними губами и тут же закусывает нижнюю губу, прикусывая её достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. Он аккуратно стряхивает обломки грифеля на пол, наблюдает, как тёмная пыль оседает на линолеум. Пальцы дрожат – он замечает это и сжимает их в кулак, пряча под партой. Закрывает блокнот, прячет недорисованный профиль. Ладно, дома дорисует. Если найдёт, чем.              Краем глаза он замечает движение справа.              Феликс не поворачивает головы, даже мышцы на шее не напрягаются. Его взгляд по-прежнему прикован к странице учебника, к этой несчастной клетке, которую он, наверное, уже выучил наизусть. Хёнджин видит, как меняется ритм его дыхания – становится чуть глубже, чуть размереннее. Пальцы его левой руки, лежащей на столе, едва заметно сжимаются в кулак и тут же расслабляются, словно он принимает какое-то внутреннее решение.              И тогда его правая рука медленно, с ленцой, словно нехотя, тянется к раскрытому пеналу.              Пенал у Феликса дорогой, из натуральной чёрной кожи, с аккуратными металлическими вставками по углам, которые тускло поблёскивают на свету. Он видел его у Феликса всего пару раз – обычно альфа пользуется дешёвым пластиковым. Этот, видимо, особенный.              Длинные бледные пальцы с аккуратными кольцами на мизинце и безымянном – серебро с мелким шрифтом – нащупывают один из карандашей. Не глядя, Феликс вытаскивает его и, по-прежнему не поворачивая головы, не меняя позы, просто кладёт на край парты. Чёрный корпус, идеально заточенный кончик, грифель поблёскивает в свете люминесцентных ламп. Совершенно новый.              Хёнджин смотрит на карандаш, потом переводит взгляд на профиль Феликса. Тот сидит с непроницаемым лицом, всем своим видом показывая, что он вообще здесь ни при чём. Только желвак на скуле заметно напрягается сильнее, выдавая, что внутри альфы происходит.              В классе стоит привычный гул. Ким Минджун с кем-то спорит у доски, девчонки на последнем ряду хихикают над видео в телефоне, пахнет школьными булочками из столовой и чужими духами. Омега сглатывает. Во рту пересохло, язык кажется ватным.              — Спасибо, – выдыхает он.              Слово получается тихим, почти беззвучным – просто выдох с намёком на звук. Феликс едва заметно кивает – дёрнулся кадык, качнулась голова. Он всё ещё не смотрит на Хёнджина, но уголок его губ чуть заметно дёргается, будто он хочет что-то сказать, но сдерживает себя. Он просто тянется к своей бутылке с водой, стоящей слева от учебника, подносит к губам и делает глоток, пряча лицо за прозрачным пластиком.              Хёнджин берёт карандаш, открывает блокнот на нужной странице, смотрит на незаконченный профиль. Линии застыли в полумраке, ждут продолжения. Штрихи теперь ложатся мягче, увереннее, грифель скользит по бумаге послушно, почти невесомо. До звонка остаётся четыре минуты, омега слышит, как тикают настенные часы над доской. Он дорисовывает линию плеча и ставит в углу листа маленькую точку – точку, которой обычно обозначает завершённый этап. Потом поднимает глаза и смотрит прямо перед собой, на доску, исписанную формулами.              За окном, разгоняя тучи, на мгновение проглядывает солнце. Светлый квадрат ложится на парту, на раскрытый пенал, на новый чёрный карандаш в руке Хёнджина.              Хёнджин улыбается чуть шире и снова возвращается к рисунку.              Звонок прозвенит ровно через две минуты.              

***

             Мистер Кван подменяет мистера Бана уже второй урок. Он любит пунктуальность и идеальность, это заметно по всему – по тому, как он заходит в класс ровно за тридцать секунд до звонка, будто подчиняясь невидимому метроному, по тому, как раскладывает на столе свои идеально отточенные карандаши – от короткого до длинного, серым веером, по тому, как открывает журнал ровно посередине, не глядя, нащупывая нужную страницу кончиками пальцев с въевшимися чернильными пятнами.              Хёнджин смотрит на эти карандаши и невольно косится в сторону своего пенала. Там, отдельно от остальных, в маленьком боковом отделении, лежит тот самый – чёрный, тяжёлый, подаренный Феликсом. Он не смешивает его с другими, почему-то кажется неправильным класть его в общую кучу, рядом с дешёвыми грифелями, купленными в канцелярском магазине на углу.              Мистер Кван начинает говорить. Говорит он так же, как выглядит: сухо, серо и бесконечно уныло. Голос у него ровный, без модуляций, без эмоций – течёт, как вода из слегка капающего крана. Раздражает ровно настолько, чтобы не бесить, но ровно настолько, чтобы усыпить.              Сегодняшняя тема – генетика.              Хёнджин смотрит на доску, исписанную мелкими, ровными значками. Меловой скрип режет слух, но после третьей минуты перестаёшь замечать. Глаза сами собой начинают слипаться, фокус рассеивается, и строчки формул расплываются в серую рябь.              В американской школе он проходил это два года назад. Два года назад он сидел в светлом классе с кондиционером, жевал резинку и рисовал на полях тетради, пока учитель объяснял то же самое, только на английском. Тогда ему было так же скучно, но хотя бы можно было слушать музыку под партой – наушники-капельки, спрятанные под распущенными волосами, тонкий провод, уходящий в карман джинсов.              Здесь – только скрип мела, гудение ламп дневного света и запах старой бумаги от учебника, который он даже не открывал. Учебник пахнет чьей-то чужой жизнью – предыдущий владелец, судя по пометкам на полях, любил подчёркивать определения и рисовать маленькие звёздочки рядом с важными абзацами. Хёнджин представляет его – старательного ученика с аккуратным почерком, который, наверное, уже закончил школу и забыл про эти: « здоровая омега вышла замуж за альфу с тугоухостью и альбинизмом, какая скорость у пролетающего мимо ежа если монголы напали на Европу в десятом веке, а Ньютону вместо яблока на голову упал кирпич? ». А запах остался.              Он смотрит на часы. Прошло семь минут. Всего семь.              Рука сама тянется к блокноту. Это уже рефлекс – когда скучно, когда страшно, когда хочется спрятаться, пальцы ищут карандаш. Хёнджин открывает блокнот на чистой странице, бумага приятно хрустит под пальцами – хорошая, плотная, не та, которая рвётся от первого нажатия.              Справа, на расстоянии вытянутой руки, сидит Феликс.              Он сидит прямой как струна – идеальная осанка, которую, кажется, вдолбили в него с детства розгами. Спина не касается спинки стула, плечи развёрнуты, голова чуть наклонена. Он делает вид, что записывает лекцию – ручка в его пальцах замерла над тетрадью – уже минуту стоит на одном месте, оставляя жирную фиолетовую кляксу. Клякса растекается, впитывается в бумагу, становясь всё больше и больше, а Феликс её не замечает. Или замечает, но не может заставить себя двигаться. Хёнджин знает это состояние: когда думаешь о чём-то другом, а тело живёт своей жизнью.              Омега отводит взгляд и смотрит на мистера Квана. Огромные, в пол-лица очки в роговой оправе. Стёкла такие толстые, что за ними глаза кажутся маленькими и водянистыми, как у аквариумной рыбки. Он поправляет их указательным пальцем каждые тридцать секунд – Хёнджин проверял, это правда. Тридцать секунд плюс-минус пять. Привычка, доведённая до автоматизма. Нос – длинный, острый, с горбинкой, такие носы обычно рисуют злым ведьмам в детских книжках. Губы – тонкие, поджатые в вечной неодобрительной гримасе, будто он только что понюхал что-то несвежее. И длинная деревянная указка, которую он сжимает в руке, словно дирижёрскую палочку, хотя оркестр здесь только один – скука смертная. Он водит ею по доске, тычет в формулы, иногда постукивает по столу, призывая к тишине. Дирижёр серости.              Карандаш ложится на бумагу.              Рука двигается сама, повинуясь внутреннему ритму. Сначала очки – он утрирует их, делает ещё больше, почти как иллюминаторы в самолёте. В таких очках можно летать в космос. Потом нос – длинный, острый, с крошечными точками на самом кончике. Хёнджин хихикает про себя: если очки такие огромные, то где там место для носа?              Потом губы – тонкая линия, поджатая так сильно, что они почти исчезают, и указка, которая превращается в дирижёрскую палочку. Хёнджин рисует вокруг неё нотный стан, только вместо нот – проценты и латиница. Крючки, палочки, значки бегут по линиям, как послушные музыканты. Потом самое главное – из-под полы пиджака мистера Квана, из-под строгого серого сукна, торчат куриные лапки. Тощие, с узловатыми пальцами и крошечными шпорами. Хёнджин прорисовывает их особенно тщательно, наслаждаясь абсурдностью картинки.              Карикатура выходит злой, смешной и очень точной. Мистер Кван на рисунке стоит у доски, дирижируя своими скучными формулами, и даже не замечает, что он наполовину курица. Или наполовину человек? Хёнджин не определился, главное – это смешно.              Он отрывается от рисунка, чтобы оценить результат, чуть наклоняет голову, щурится, мысленно проверяя пропорции. Вроде бы хорошо. Мистер Кван узнаваем, куриные лапки добавляют сюрреализма.              И в этот момент он ловит боковым зрением движение. Феликс смотрит.              Он даже не пытается сделать вид, что читает учебник. Учебник так и лежит открытым на странице с клеткой, но взгляд Феликса устремлён совсем не туда. Его голова чуть повёрнута – насколько вообще можно повернуть голову, делая вид, что смотришь в доску. Серебристо-серые глаза, которые обычно кажутся ледяными и пустыми, сейчас прикованы к блокноту Хёнджина, скользят по линиям, впитывают каждую деталь.              На лице – странное выражение, не ледяная маска, которую он носит постоянно, или высокомерная скука, которую он демонстрирует всем вокруг. Что-то, мелькнувшее и тут же спрятанное, но Хёнджин успел это заметить. Успел увидеть, как расширились зрачки, как чуть приподнялись брови, как дрогнули уголки губ.              Хёнджин тушуется, ему вдруг становится почему-то неловко. Будто его поймали за чем-то постыдным, словно он голый посреди класса. Щёки начинают гореть, и он ничего не может с этим поделать. Хочет захлопнуть блокнот, спрятать рисунок, закрыться, исчезнуть. Но вместо этого просто замирает, глядя на Феликса широко открытыми глазами.              Взгляд альфы скользит по рисунку в последний раз – от очков к указке, от указки к куриным лапкам, останавливается на лапках чуть дольше. Его брови приподнимаются ещё выше.              А потом Феликс фыркает.              Всего секунду, одну короткую секунду. Губы дрожат, приоткрываются, обнажая край ровных белых зубов, на мгновение лицо теряет свою обычную жёсткость, становится почти мальчишеским, почти беззащитным, и тут же губы сжимаются обратно. Но Хёнджин успевает увидеть главное. В уголках глаз Феликса, этих вечно холодных, ледяных глаз, на мгновение вспыхивают смешливые искорки. Маленькие, робкие, они зажигаются и гаснут, оставляя после себя тёплый след.              Он никогда не видел, чтобы Феликс улыбался. По-настоящему, не тот саркастичный оскал, которым он награждает своих недругов, не ту вежливую, ничего не значащую гримасу, которую он, наверное, надевает при взрослых. А настоящую улыбку, идущую изнутри. И от этого короткого, почти неуловимого звука, от этой мимолётной вспышки у Хёнджина внутри что-то странно ёкает – хочется улыбнуться в ответ, засмеяться, сделать что-то глупое – может быть, даже взять альфу за руку.              Феликс, словно поймав себя на непозволительной слабости, резко отворачивается. Снова утыкается в учебник, с такой яростной сосредоточенностью, будто от знания строения клетки зависит его жизнь.              Но Хёнджин видит то, что Феликс хочет спрятать – из-под белоснежных прядей, падающих на шею, видно только краешек мочки, ухо пылает ярким, алым румянцем, который растекается на шею, прячется под воротник школьной формы.              Феликс Ли смущён.              Эта мысль ударяет в голову, как шампанское. Альфа, которого боятся полшколы, наследник семьи, о которой ходят страшные слухи, парень с вечно ледяным взглядом и каменным лицом, сейчас сидит и краснеет, потому что его поймали за рассматриванием дурацкого рисунка.              Хёнджин смотрит на это, на напряжённую линию плеча, на то, как пальцы Феликса снова сжимают ручку (наверное, сломает сейчас), и внутри него что-то решается. Молча, не говоря ни слова, не издавая ни звука, он пододвигает блокнот. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы Феликс мог видеть рисунок, не поворачивая головы. Чтобы не нужно было делать лишних движений и продолжать делать вид, что смотришь в учебник.              Он добавляет мистеру Квану смешные бакенбарды – пушистые, как у старого профессора из какого-то дурацкого фильма. Потом на заднем плане рисует спящих учеников, несколько амебных фигур за партами, а над ними – прозрачные пузыри, как в комиксах. В пузырях – ноты, знаки интеграла, вопросительные знаки и маленькие « Zzz », выплывающие из приоткрытых ртов.              Краем глаза он всё время чувствует присутствие. Не видит, а именно чувствует – кожей, затылком, кончиками пальцев, как чувствуют тепло от лампы или сквозняк из открытой форточки. Феликс наблюдает за тем, как штрих за штрихом заполняется пустота.              Секунда, две, три, и рядом раздаётся тихое, сдавленное фырканье. Громче, чем в прошлый раз, более отчётливое. Феликс прикрывает рот ладонью, делая вид, что закашлялся. Ладонь большая, пальцы длинные, почти полностью закрывают нижнюю часть лица, но Хёнджин видит, как подрагивают его плечи. Видит, как смешно топорщатся волосы на затылке, потому что Феликс трясётся от беззвучного смеха. Альфа сдерживается изо всех сил: кусает губы, давится смехом, прячет лицо, но смех рвётся наружу, выходит короткими всхлипами, замаскированными под кашель.              Хёнджин смотрит на него и чувствует, как его собственные губы расползаются в широкой, глупой, счастливой улыбке.              Когда звонок, наконец, взрывается спасительной трелью, класс оживает. Гул нарастает, парты скрипят, ученики поднимаются, собирают вещи, переговариваются. Обычный шум, обычная суета.              Феликс поднимается первым. Двигается быстро, собирает учебники, закидывает рюкзак на плечо, и направляется к выходу, не глядя на Хёнджина. Тот провожает его взглядом, смотрит, как Феликс идёт между партами. Как его волосы колышутся в такт шагам, как прямая спина разрезает толпу.              Феликс уже почти у двери.              — Очки можно было сделать и побольше.              И смеётся. Стоит так ещё секунду, а потом делает шаг в коридор и исчезает из виду.              

***

             Разговор с родителями Сонмина забылся. Хёнджин чувствует его раньше, чем видит – приторно-сладкий парфюм, дешёвый и навязчивый, смешанный с чем-то резким, альфьим, давящим – появляется за спиной внезапно, перебивая привычную вонь школьного коридора. В этой вони есть всё: пот десятков подростков, затхлость старых шкафчиков, химическая сладость автомата с газировкой в конце коридора. Но запах Сонмина пробивается сквозь всё, как жирное пятно сквозь тонкую бумагу.              Хёнджин внутренне сжимается.              Это рефлекс, выработанный за последние месяцы. Сначала внутренности словно схватывает ледяной рукой, потом сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать. Он ещё не оборачивается, но уже чувствует, как по позвоночнику пробегает холодок, как волоски на руках встают дыбом.              Сонмин материализуется из толпы старшеклассников, как огромный, лоснящийся от самодовольства кот, будто плывёт сквозь людской поток, и люди расступаются – кто-то из уважения, кто-то потому что надоело терпеть его манеру задевать плечом и не извиняться. Широкая улыбка, масленый взгляд, который скользит по омеге с ног до головы, задерживаясь там, где задерживаться не должен. Руки, которые уже тянутся, чтобы сократить расстояние. Хёнджин последние недели старательно держал это расстояние: менял маршруты, уходил через чёрный ход, сидел в библиотеке до самого звонка. Думал, что если не попадаться на глаза, если стать невидимым, то Сонмину надоест.              Он ошибался.              — Хёнджин-а! – голос громкий, радостный, будто они лучшие друзья. Будто не было того разговора после школы, от которого у Хёнджина до сих пор подкатывает тошнота. – А я тебя ищу! Ты чего такой быстрый?              Хёнджин останавливается – выбора нет, Сонмин буквально перекрывает ему путь, встав в проходе между рядами шкафчиков. Широкий, уверенный в себе и в том, что ему всё сойдёт с рук.              Сойдёт. Всегда сходило. С тех пор, как отец пообещал поговорить с Сонмином, на него косились ещё несколько дней: знаменитый Хван Хёнджин, обладающий прекрасным личиком, отказывается от ухаживаний популярного альфы и угрожает ему связями своего папаши, придумывая несуществующие домогательства. Услышав, как одна сидящая рядом с их столом девушка назвала его « крысой », Хван решил, что разбираться теперь будет с подобным сам, по своему – игнорировать и не искать проблем. Их у него и без приставучих альф хватает.              — Сонмин, – Хёнджин старается, чтобы голос звучал ровно. Он смотрит куда-то в сторону, на потёртую ручку чужого шкафчика, на облупившуюся краску. Где угодно, только не в это лицо. Получается плохо. Голос дрожит, срывается, звучит жалко даже для самого себя. – Я спешу.              — Куда ты спешишь? – альфа делает шаг вперёд, сокращая расстояние до неприличного, между ними теперь меньше полуметра. Хёнджин чувствует жар его тела, видит поры на коже, мелкие ниточки лопнувших сосудов в белках глаз. – Перемена же! Постой, я тебя сто лет не видел. Дай обниму!              Руки тянутся – тяжёлые, горячие, с короткими пальцами в золотых перстнях, и Хёнджин шарахается назад, вжимаясь спиной в холодные металлические дверцы шкафчиков. Металл ледяной даже сквозь тонкую ткань школьной рубашки. Холод впивается в лопатки, в позвоночник, но это ничто по сравнению с тем жаром, что исходит от приближающегося Сонмина. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле, толчками отдавая в виски. В ушах шумит кровь, заглушая гул коридора.              — Не надо, – голос срывается на шёпот. Хёнджин пытается отвести взгляд, спрятаться, стать меньше, вжимается в шкафчики так сильно, что, кажется, ещё чуть-чуть – и продавит металл. Руки сами вцепляются в лямки рюкзака, костяшки белеют. – Я же просил…              — Да ладно тебе, чего ты как маленький? – Сонмин улыбается ещё шире. Эта улыбка не касается глаз – глаза остаются пустыми, холодными, оценивающими. Его рука ложится на шкафчик рядом с головой Хёнджина – тяжёлый глухой звук, эхом отдающийся в позвоночнике. Блокирует путь. Ловушка захлопнулась. – Мы же друзья! Я просто хочу поговорить.              От него разит одеколоном, приторно-сладким, дешёвым, которым прыскаются в туалете перед дискотекой, чтобы перебить запах сигарет. Хёнджина подташнивает. Вкус желчи поднимается к горлу, и он сглатывает, сглатывает, сглатывает, пытаясь удержать тошноту.              Всё внутри кричит « беги! », но ноги словно приросли к полу.              Потому что так всегда. Сначала они добрые, потом настойчивые, а потом… Хёнджин не хочет думать, что потом. Он просто смотрит куда-то мимо, на чужое плечо, на стену за ним, и считает про себя. Один, два, три, четыре…              Пять, шесть, семь…              — Он же сказал, не надо.              Голос раздаётся откуда-то сбоку.              Тихий, ровный, без единой эмоции, но в нём есть что-то, отчего у Хёнджина по спине пробегают мурашки – уже другие, не от страха, а у Сонмина дёргается щека. Маленький, едва заметный тик, который выдаёт напряжение.              Феликс появляется между ними, Хёнджин не видит, откуда он взялся. Просто в какой-то миг пространство перед ним заполняется, альфа буквально вклинивается в то узкое пространство, что оставалось между Хёнджином и рукой. Его спина – прямая, напряжённая, обтянутая чёрной тканью свитера – загораживает Хёнджину весь свет.              — Ли? – Сонмин щурится, его улыбка сползает, сменяясь недовольной гримасой. Он выше Феликса, шире в плечах, но почему-то сейчас кажется меньше. – Ты вообще кто такой, чтобы лезть?              — Тот, кто понимает значение слова « нет ».              Феликс даже не повышает голоса, говорит так же ровно, как говорил бы о погоде или о домашнем задании. Он стоит, чуть приподняв подбородок и глядя на Сонмина сверху вниз, а в его серебристых глазах осколки острого льда блистают – настоящего, практического, от которого у нормальных людей должно всё внутри замерзать. Хёнджин видит только краешек этого взгляда, но ему уже становится не по себе.              — Руку убрал.              — Слушай, ты, больной…              — Руку. Убрал.              И этого достаточно.              Хёнджин видит, как дёргается кадык Сонмина, когда тот сглатывает, как бегают глаза, лихорадочно ища путь к отступлению, который не был бы позорным. Внутри него явно борется желание показать, кто тут главный альфа, и инстинкт самосохранения, который вопит, что лучше не ввязываться.              Рука, подпирающая стену возле головы Хёнджина, медленно опускается, падает, как придавленная тяжестью этого взгляда.              — Да пошли вы, – бросает он, но звучит это уже не угрожающе, а скорее обиженно. Как у ребёнка, которому не дали игрушку. Он разворачивается – резко, дёргано – и уходит в толпу.              Толпа смыкается за ним, поглощает, переваривает. Кажется, никто вокруг даже не заметил этой короткой стычки, для всех это просто двое парней, которые о чём-то поговорили. Обычный школьный день.              Феликс стоит ещё секунду, провожает альфу взглядом – Хёнджин видит, как напряжены его плечи, как перекатываются желваки на скулах. Видит, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев. Кулаки сжаты так сильно, что, кажется, ещё чуть-чуть – и ногти проткнут кожу ладоней. Он не видит лица Феликса, но почему-то уверен: тот злится.              Потом плечи чуть опускаются, кулаки разжимаются – медленно, палец за пальцем. Юноша, не оборачиваясь, хрипло бросает через плечо:       — Идём. На обед пора.              Хёнджин хочет сказать что-то: поблагодарить, извиниться, сказать, что сам бы справился, что Феликс не обязан… Язык не слушается. Слова застревают в горле, путаются, превращаются в комок, который невозможно проглотить.              Феликс, так и не дождавшись ответа, просто идёт вперёд прямо в самую гущу школьного коридора. Туда, где толпа кипит, как вода в котле, где сотни людей трутся друг о друга, кричат, смеются, толкаются. Он идёт, не оглядываясь, разрезая толпу одним своим присутствием. Люди расступаются перед ним – кто-то шарахается, кто-то просто уступает дорогу, даже не задумываясь, почему.              Хёнджин, сам не понимая как, делает шаг за ним, потом ещё один, ноги сами несут его следом, как будто привязанные невидимой нитью к этой прямой спине в чёрном свитере. Вокруг шумно, кто-то смеётся, кто-то спорит, девчонки визжат. Чей-то локоть врезается в плечо Хёнджина, чей-то рюкзак задевает по ногам. Запахи смешиваются в какофонию – духи, пот, жвачка, старая еда из столовой. Гул голосов бьёт по ушам, давит на барабанные перепонки.              Толпа несёт их в сторону столовой, и Хёнджин чувствует, как его начинает сносить течением.              Он делает шаг быстрее, пытается догнать тёмный силуэт, который с каждой секундой становится всё дальше, но поток людей оказывается сильнее. Его крутит, вертит, толкает в разные стороны, он теряет ориентацию, направление… И вдруг его запястья касается холод.              Такой сильный, такой резкий контраст с разгорячённой толпой, что Хёнджин вздрагивает всем телом. Воздух со свистом врывается в лёгкие, ледяные пальцы обхватывают его руку чуть выше кисти мёртвой хваткой, крепкой и надёжной.              Феликс даже не оборачивается. Просто идёт вперёд, таща Хёнджина за собой, расталкивая толпу одним своим видом. Люди расступаются перед ним, как море перед Моисеем, и Хёнджин плывёт в этом разреженном пространстве, привязанный к единственно важной точке. Рука у него – сплошной холод, будто у него никогда не было нормальной человеческой температуры. Пальцы узловатые, сильные, с аккуратными ногтями и серебряными толстыми кольцами на мизинце и безымянном. Металл колец впивается в кожу Хёнджина, оставляя следы              Омега чувствует каждое прикосновение, каждый миллиметр соприкосновения их кожи. Чувствует, как бьётся пульс под пальцами – или это его собственный пульс отдаёт в чужую ладонь? Чувствует, как меняется хватка, когда Феликсу нужно обойти кого-то, как пальцы на секунду сжимаются крепче, а потом снова расслабляются.              Они выныривают из толпы у самого входа в столовую.              Здесь уже посвободнее: люди не толпятся, а текут более упорядоченно – кто в очереди за едой, кто к свободным столикам. Гул голосов становится другим – более приглушённым, разбавленным звоном посуды и запахами еды.              Феликс останавливается так резко, что Хёнджин налетает на него, врезается носом в его спину, в мягкую ткань чёрного свитера. На секунду мир сужается до этого запаха – прованские травы, чистота, морозный воздух, и что-то ещё, тёплое, живое, что невозможно описать словами.              Феликс разжимает пальцы и живодробящий холод уходит, а Хёнджин смотрит на своё запястье. Там, где только что были ледяные пальцы, остались белые следы, чёткие отпечатки – вот здесь лежал большой палец, здесь указательный, здесь кольцо оставило вмятину. Кожа побелела, стянулась, стала почти прозрачной. А потом, на глазах, белизна начинает розоветь, кровь приливает обратно, заливая следы теплом. Розовый переходит в красный, и Хёнджин видит, как проявляются крошечные капилляры, как кожа возвращается к жизни.              Он поднимает глаза.              Феликс всё ещё стоит к нему спиной. Плечи чуть приподняты – он всё ещё напряжён, но что-то в его позе изменилось. Стало мягче? Или просто Хёнджину кажется?              — Ты как? – звучит хрипло.              Хёнджин смотрит на его затылок. На белоснежные волосы, которые сейчас кажутся особенно яркими в тусклом свете коридорных ламп, на прямую спину, на руки, которые висят вдоль тела – пальцы слегка подрагивают.              Он дрожит.              Феликс Ли дрожит.              От холода? От напряжения? От того, что только что произошло?              — Нормально, – шепчет омега.              Голос звучит сипло, будто он не пользовался им несколько часов. Хёнджин откашливается, пробиваясь сквозь ком в горле.              — Спасибо.              — Есть будешь? – Феликс кивает в сторону столовой.              — Ага.              Они находят свободный столик в самом углу столовой, подальше от любопытных взглядов. Хёнджин даже не притрагивается к подносу – аппетит пропал окончательно, оставив после себя только мерзкий привкус страха и стыда во рту. Он сидит, сцепив пальцы на коленях, и смотрит в одну точку на скатерти, где чья-то неаккуратная ручка оставила размашистую загогулину.              Феликс напротив. Он тоже не ест – просто отодвинул стакан с соком в сторону и ждёт, без какого-либо раздражения, которого Хёнджин ожидал.              — Прости, – вырывается у Хёнджина глухо. – Я… я знаю, что тебе постоянно приходится меня спасать. Ты не обязан. Мне не следовало…              Он запинается, чувствуя, как горло сдавливает.              — Я приношу одни проблемы. Идеальная жертва, да?              Слова повисают в воздухе, тяжёлые, словно свинец. Хёнджин ждёт, что Феликс сейчас встанет, фыркнет и уйдёт, оставив его одного с этой позорной слабостью. Альфа долго молчит, глядя куда-то в сторону, на залитое серым светом окно. Когда он начинает говорить, голос его звучит ровно, почти безразлично, но в этой ровности чувствуется сталь.              — Идеальных жертв не существует, – произносит он. – Есть только свиньи, возомнившие себя хищниками.              Хёнджин поднимает голову.              Феликс переводит на него взгляд. Его глаза сегодня кажутся светлее, чем обычно – в них нет той ледяной черноты, что пугала раньше. Скорее холодная, ясная синева, как утреннее небо в мороз.              — Им не важно, кто перед ними – робкий или смелый, тихий или громкий. Им важен сам процесс, только одно – ощущение превосходства. Чужая дрожь, страх, слабость, которую можно растоптать, чтобы самому почувствовать себя выше, – он делает паузу. – Такие не должны называться людьми. Удивительно, раньше альфы готовы были стреляться насмерть, чтобы привлечь внимание возлюбленного, стихи слагали, месяцами ждали, пока омега удостоит их взглядом. А теперь… – его губы кривятся в горькой усмешке.              Он делает паузу.              — Дело не в тебе, – продолжает Феликс, наклоняясь ближе и понижая голос. – Это не зависит от того, как ты ведёшь себя. Дело в том, что ты для них – возможность вырваться из Чольсу. Твой отец – шеф полиции, он может помочь с поступлением, с деньгами, с рекомендациями. А ты… – он внимательно смотрит на Хёнджина, – ты красивее любого местного омеги, с хорошей родословной, связями в Америке. Вот почему они цепляются и Сонмин не отстаёт, даже после того, как твой отец с ним разговаривал.              — А ты? – вырывается прежде, чем он успевает подумать.              Феликс смотрит на него исподлобья.              — Мне от тебя ничего не нужно. Кроме того, чтобы ты не влипал в неприятности, из которых мне потом приходится тебя вытаскивать.              Хёнджин чувствует, как к щекам приливает кровь. Он открывает рот, чтобы возразить, сказать, что он не лучше других, что он обычный…              — Не надо, – останавливает его Феликс. – Не надо себя принижать. Ты не просил у них внимания, ты ничего не сделал, чтобы его заслужить.              Его голос становится тихим, почти шёпотом.              — Всё, что могу посоветовать: ходи там, где есть учителя. Жди друзей после занятий, особенно Кая – он большой малый, его побаиваются.              — А ты? – срывается с губ Хёнджина прежде, чем он успевает подумать.              Феликс смотрит на него долго, очень долго. Что-то меняется в его лице – тени ложатся по-другому, свет падает иначе. Или это просто игра воображения.              — Я только делаю хуже, – наконец говорит он. – Ты заметил, как изменилось отношение к тебе после того, как я стал… появляться рядом?              Хёнджин молчит. Он заметил. Шёпот за спиной стал громче, взгляды – злее, кто-то начал отворачиваться, когда он проходил мимо. Черён вчера обронила странную фразу: « Связался с этими… ну, ты понимаешь ».              — О нас уже говорят, – Феликс усмехается, и в этой усмешке нет веселья. – Строят догадки. Сплетничают. Завидуют. Потому что им непонятно, как сын шефа может водиться с приёмышами доктора Ли. А раз непонятно – значит, в этом есть что-то грязное.              Он откидывается на спинку стула, складывая руки на груди.              — Так что извиняться тебе не за что. Ты не просил меня вмешиваться, я сам решил, и буду вмешиваться впредь, если понадобится. Но если хочешь спокойной жизни – держись подальше от меня.              Он поднимается, забирая поднос омеги вместе со своим.              — Доешь в классе. Здесь уже собираются те, кому лучше с нами не пересекаться.              Хёнджин смотрит, как он идёт к раздаче – прямая спина, белые волосы, мерная, чуть раскачивающаяся походка. Кто-то из старшеклассниц шарахается в сторону, пропуская его, кто-то, наоборот, провожает долгим, тяжёлым взглядом.              

***

             Ночью в Чольсу проходит настоящий шторм. Город выглядит так, будто его выжали и забыли просушить.              Хёнджин выходит из дома и первым делом вдыхает влажный, тяжёлый воздух. Он пахнет мокрой землёй, прелыми листьями и ещё чем-то металлическим, будто дождь оставил после себя привкус ржавчины. Дороги блестят мокрым асфальтом, в лужах отражается серое небо, и эти отражения кажутся бесконечными – целый мир вверх тормашками, зыбкий и ненадёжный. С деревьев всё ещё капает. Стоит задеть ветку плечом, и на тебя обрушивается маленький водопад, холодный и неприятный. Хёнджин пару раз попадает под такие каскады, пока идёт к школе, и к моменту, когда он заходит во двор, его волосы уже влажные на концах, а на плечах куртки тёмные пятна.              Небо затянуто серой пеленой – ни просвета, ни намёка на солнце, дождь хотя бы прекратился. Надолго ли – неизвестно. По опыту Хёнджин знает: здесь погода меняется быстро.              Школьников выстроили на линейке во дворе, сотни мокрых, недовольных подростков, переминающихся с ноги на ногу, ёжащихся от ветра, прячущих красные от холода руки в карманы. Директор, госпожа Кан, стоит на крыльце с сухим, не терпящим возражений лицом. Её голос, усиленный мегафоном, разносится над двором, перекрывая шёпот и кашель.              — Делимся на группы! – кричала она, размахивая списками. – Первая группа идёт в парк, вторая – на стадион, третья – к реке убирать мусор, четвёртая – на спортивную площадку!              Хёнджин слушает вполуха. Стоит в середине толпы, кутаясь в слишком лёгкую для такой погоды кофту. Кофта тонкая, трикотажная, и ветер продувает её насквозь, заставляя кожу покрываться мурашками. Он почти не спал, ворочался до трёх, глядя в потолок, слушая, как за окном постепенно затихает ливень. А под утро провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений – тот самый, после которого просыпаешься разбитым, будто и не отдыхал вовсе.              — Группа А – спортивная площадка! – голос завуча вырывает его из задумчивости. – Группа Б – территория вокруг школы. Группа В – парковая зона.              Хван стоит в толпе учеников и чувствует, как его толкают со всех сторон. Рядом материализуется Бомгю, уже успевший где-то раздобыть ярко-жёлтые резиновые перчатки.              — Держи, – суёт он Хёнджину такие же. – Будешь как лимончик!              — Спасибо, – Хёнджин надевает перчатки, морщась от запаха резины. – А мы куда?              — Сейчас посмотрим… – омега вытягивает шею, вчитываясь в списки. – О! Мы на спортплощадку! Ветки собирать! А вон та группа, – он кивнул в сторону, – будет их вывозить.              Он весело жмурится, явно довольный, что пронесло. Хёнджин кивает, всё ещё рассеянный. Когда завуч объявляет следующую группу, он вскидывает голову.              — Группа Г – вывоз мусора. Ли Феликс, Со Чанбин, Ким Сынмин, Ян Чонин…              Дальше он не слушает, голос завуча превращается в отдалённый шум, потому что Хёнджин смотрит туда, где в стороне от основной толпы стоит четвёрка. Они всегда стоят отдельно, не потому, что их никто не зовёт – зовут, наверное, пытаются, а потому, что они сами держатся особняком. Четыре фигуры, четыре тёмных силуэта на фоне серого неба.              Феликс – в чёрной ветровке, с капюшоном, надвинутым почти на глаза, что Хёнджин видит только край его профиля – бледный, с чёткими линиями, будто вырезанный из бумаги. Нос с крошечной горбинкой, линия скулы, край губы. Феликс стоит неподвижно, как статуя, и смотрит куда-то вдаль.              Чанбин рядом – он единственный, кто нарушает статичность картины. Что-то говорит, жестикулирует, размахивает руками. Даже на расстоянии видно, как он активен, как ему тесно в собственной шкуре. Чонин закатывает глаза – Хёнджин почти слышит этот жест. Сынмин молча поправляет перчатки, натягивая их на длинные пальцы, и в его движениях чувствуется спокойная, размеренная основательность.              — Повезло же им, – фыркает Хисын, который тоже прислушался к объявлению. – Будут на грузовике кататься, пока мы тут горбатиться будем.              — Зато у них мокро и холодно, – возражает Бомгю, и в его голосе слышится практичная жилка. – В кузове ветер продувает, а мы хоть двигаться будем, согреемся.              — Что за чушь? Стоим на ветре!              — Сразу видно, чеболь, никогда на морозе не работал.              Хёнджин отворачивается. Прячет взгляд, делает вид, что поправляет лямку рюкзака. Ему не хочется, чтобы кто-то заметил, как пристально он смотрит на семью Ли.              — Идём, – Бомгю тянет его за рукав. – Нам к спортплощадке, не спи.              

***

             Спортивная площадка и правда выглядит удручающе.              Хёнджин останавливается на входе и окидывает взглядом поле. Ветки, обломанные ночным ветром, валяются повсюду – на беговых дорожках, на трибунах, даже на баскетбольной площадке, где кольцо жалобно скрипит под порывами ветра. Некоторые ветки совсем тонкие, почти прутья, другие – толстые, тяжёлые, с мокрыми зелёными листьями.              Лужи стоят там, где их быть не должно – целые озёра мутной воды, в которых отражается серое небо. Хёнджин смотрит на свои кроссовки и мысленно с ними прощается, китайский поддельный « Найк », купленный на рынке за двадцать тысяч вон – они не переживут ещё одной такой уборки.              Их группа – он, Бомгю, Хисын, Ёнджун и ещё пара ребят из параллельного класса, которых Хёнджин знает только в лицо – получает инвентарь: грабли, вёдра, перчатки. Перчатки старые, местами дырявые, пахнут резиной и чужим потом. Хёнджин морщится, но натягивает. Лучше так, чем обдирать руки о мокрую кору, у него и без этого кожа сухая и трескается.              Задача простая: собрать ветки в кучи, чтобы потом группа Г могла их погрузить и вывезти, и разложить по кучкам, чтобы удобнее было брать.              — Отлично, – тянет Ёнджун, скептически оглядывая гору веток у забора. Ветки там навалены хаотично, некоторые торчат, как пики. – Мы им собираем, они вывозят. Разделение труда, мать его.              — Заткнись и работай, – Хисын пихает его в плечо, но беззлобно. Между ними всегда так – пихаются, ругаются, но через пять минут уже вместе смеются. – Чем быстрее сделаем, тем быстрее домой. Я лично не хочу тут до вечера торчать и мокнуть.              Они расходятся по участкам. Завуч тычет пальцем, распределяя зоны ответственности. Хёнджину достаётся сектор у трибун, где веток особенно много. Они лежат плотным слоем, переплетаясь между собой, будто специально кто-то навалил. Омега надевает перчатки – резина неприятно липнет к коже, – берёт грабли. Инструмент старый, с кривыми зубьями, но работать можно. Он вздыхает и начинает сгребать.              Мокрые ветки тяжёлые. Они не шуршат, как сухие, а издают глухой, чавкающий звук, когда их сдвигаешь с места. Вода стекает с них на землю, на перчатки, иногда попадает за шиворот, если ветка подпрыгивает. Хёнджин морщится, но продолжает медитативный ритуал: поднять, опустить, сгрести.              Поначалу мысли всё ещё крутятся вокруг происходящего. Он думает о Феликсе, о Минхо, о подвале, о когтях на стенах. О том, что Чанбин слишком сильный для своего телосложения и выглядит намного старше, а Чонин слишком быстро двигается, когда думает, что никто не смотрит.              Постепенно физическая усталость берёт своё. Граблями нужно работать ритмично: зацепил, подтянул, скинул в кучу. Зацепил, подтянул, скинул. Движения повторяются, мышцы разогреваются, и мысли начинают тускнеть, терять остроту. Хёнджин перестаёт думать и просто двигается. Смотрит на ветки, на свои руки в перчатках, на мокрую землю под ногами.              Ещё бы плеер включить бы, оставленный в кармане сумки, или магнитолу в машине…              — Хёнджин-а!              Бомгю подгребает к нему со своими граблями, волочёт за собой небольшую кучу веток, пыхтит, как маленький паровозик, и его щёки раскраснелись от работы. Он ловко скидывает свою кучу в общую, рядом с хёнджиновой, и встаёт рядом, тяжело дыша.              — Давай передохнём минуту? А то руки отвалятся, я эти грабли чувствую пятой точкой, честное слово.              Хёнджин кивает, опираясь на инструмент. Они стоят рядом, плечом к плечу, глядя, как другие ученики копошатся на площадке.              Хисын и Ёнджун, кажется, уже закончили свой участок и теперь препираются из-за того, кто больше собрал. Хисын тычет пальцем в свою кучу, Ёнджун размахивает руками, доказывая, что его куча больше просто потому, что ветки там толще. Спор идиотский, но они оба увлечены. В стороне парочка из параллельного класса работает молча, перебрасываясь короткими фразами. Девушка с собранными в хвост волосами и парень в очках – кажется, они встречаются, потому что то и дело касаются друг друга локтями, будто случайно.              — Слушай, – Бомгю мнётся, ковыряя носком кроссовка мокрую землю. Он явно хочет что-то сказать, но не решается. – Я хотел спросить… Тот вечер, когда мы в Пусане были. Ты тогда домой поздно вернулся, да?              Хёнджин напрягается.              Внутри что-то сжимается – старый рефлекс, привычка закрываться, когда спрашивают о личном, но старается не подавать вида. Смотрит на свои грабли, на капли воды на зубьях.              — Было дело.              — Сильно отец ругался? – Бомгю смотрит на него виновато, в его глазах – искреннее беспокойство, даже раскаяние. – Мы тебя затаскали по магазинам, а ты из-за нас… Мы могли и пораньше закончить, если бы не моя дурацкая затея с примерками. Я же знаю, что ты не любишь это всё, а мы тебя тащили…              — Всё нормально, – перебивает Хёнджин.              И, что удивительно, в его голосе действительно нет злости, нет даже тени раздражения.              — Он не ругался. Просто… испугался.              Хёнджин замолкает. Смотрит на серое небо, на тучи, которые, кажется, снова начинают сгущаться.              — Там в тот вечер… – он замолкает, не зная, стоит ли говорить. Стоит ли впускать Бомгю в эту часть своей жизни.              — Что? – Бомгю настораживается. В его голосе появляются тревожные нотки. – Что случилось? Что-то серьёзное?              Хёнджин качает головой.              Не сейчас. Не здесь.              — Долгая история, – он криво усмехается, глядя куда-то в сторону. – Не важно. Отец не ругался, правда. Просто переволновался, когда не смог до меня дозвониться.              Бомгю кивает. Он явно чувствует, что Хёнджин чего-то не договаривает, но не давит – за это омега тоже благодарен. Чхве – не из тех, кто лезет в душу с ногами, просто стоит рядом, готовый поддержать, если понадобится.              Вместо того чтобы расспрашивать дальше, Бомгю вздыхает и отводит взгляд.              — Слушай, я ещё извиниться хотел. За тот день в Пусане, – он чешет затылок, смущаясь. Жест у него смешной, по-детски неуклюжий. – Мы переборщили, таскали тебя везде, а ты, наверное, устал дико. И вообще… – он мнётся, подбирая слова. – Мы иногда бываем слишком навязчивыми. Я, Хисын, Ёнджун… мы же привыкли, что нас много, что мы всегда вместе, и иногда не замечаем, что другому может быть некомфортно. Ты если что, говори сразу, мы отстанем. Мы не хотели тебя напрягать.              Хёнджин смотрит на раскрасневшиеся щёки, растрёпанные волосы, в которых застрял маленький листик, на глаза – тёмные, серьёзные, в которых нет ни капли притворства, и чувствует, как внутри разливается странное, тёплое чувство.              Бомгю – дурак, это правда. Он может болтать без умолку, может затащить в три магазина подряд, может забыть, что у него в духовке пирог, и сжечь его к чёртовой матери. Но он – дурак добрый, искренний. И его забота, пусть иногда неуклюжая, пусть иногда навязчивая – настоящая.              — Спасибо, – тихо говорит Хёнджин.              Голос звучит хрипловато, приходится откашляться.              — Правда. Ты… вы все… – он замолкает, подбирая слова, которые не звучали бы пафосно или фальшиво. – Вы хорошие друзья. Я не ожидал, что… ну, что здесь так будет. Что меня так хорошо примут.              Он устремляет взгляд на свои руки в перчатках, мокрые ветки под ногами и серое небо над головой, которое, кажется, начинает светлеть на горизонте, и вдруг ловит себя на том, что уголки его губ сами собой ползут вверх.              Бомгю смотрит на него круглыми глазами, в которых сначала непонимание, потом удивление, а потом – чистый, незамутнённый восторг, после чего расплывается в такой широкой, такой искренней улыбке, что у Хёнджина на секунду перехватывает дыхание.              — Вот так! – восклицает он, хлопая в ладоши. Хлопок получается звонким, перчатки немного приглушают звук, но энтузиазма от этого меньше не становится. – Вот так, кроха! Ты только глянь на себя!              — Чего? – Хёнджин непонимающе хмурится, не понимая причины такого восторга.              — Улыбка! – Бомгю тычет пальцем ему в щёку, палец в перчатке мягкий, но тычок настойчивый. – Ты улыбаешься! По-настоящему! И ямочки! Боже, какие у тебя ямочки! Они такие очаровательные, такие милые, они просто… они просто убивают меня на месте! Ты должен их показывать чаще!              Он тянет руки, чтобы ущипнуть Хёнджина за щёку, но тот отбивается. Смеётся, уворачивается, пытаясь сохранить дистанцию.              — Да отстань ты! – смех вырывается сам собой, и Хёнджин не может его сдержать. – Никаких ямочек там нет! Это у тебя галлюцинации от недосыпа!              — Есть! Есть, я видел! – Бомгю не унимается, наступает, Хван двигается назад, и они начинают кружить по мокрой траве, пытаясь поймать друг друга. – Ты должен улыбаться чаще! Ты вообще красивый, когда не хмуришься, а с ямочками – просто загляденье! Все альфы наши будут твои! Все до единого!              — Бомгю!              Хёнджин хохочет уже в голос, и это чувство – странное, почти забытое. Когда смех идёт из живота, когда в груди тепло и легко, когда хочется дурачиться и ничего не бояться. Они чуть не заваливаются в лужу – самую большую, самую грязную, которая собрала в себя всю воду с округи. Хёнджин уже чувствует, как нога скользит по мокрому краю, как теряется равновесие…              И в этот момент сзади раздаётся оглушительный визг и плеск.              — А-а-а! Ёнджун, скотина! – орёт Хисын на весь стадион.              Хёнджин и Бомгю замирают, оборачиваются, и застывают в немом изумлении.              Хисын стоит по колено в огромной луже, которая образовалась прямо посреди баскетбольной площадки. Лужа размером с небольшой бассейн – видимо, здесь было углубление, и вода стекла именно сюда. Стоит мокрый с ног до головы, его джинсы, когда-то светлые, теперь тёмно-серые от воды и прилипают к ногам, обрисовывая каждую линию. Куртка намокла насквозь, с рукавов течёт, с подола капает. Волосы облепили лицо, с них тоже течёт – ручейками, струйками, непрерывным потоком.              Ёнджун стоит в двух метрах от него, согнувшись пополам от хохота. В руках у него пустое ведро – то самое, которым он, судя по всему, только что окатил друга. Ведро качается, и последние капли падают на землю.              — Ты! – Хисын набирает полные пригоршни воды из лужи.              Вода мутная, с листьями и мелким мусором, но Хисыну плевать. Он швыряет её в Ёнджуна – мощно, целенаправленно, с убийственной точностью. Альфа уворачивается, но недостаточно быстро, половина заряда попадает ему в лицо, вторая – на грудь. Он фыркает, мотает головой, вытирает глаза рукавом. А потом с диким воплем бросается в ответ.              Ещё секунда – и они оба в луже.              Катаются, как маленькие дети, пытаясь утопить друг друга в мутной, холодной воде. Брызги летят во все стороны, Хисын пытается окунуть Ёнджуна с головой, тот вырывается и тянет его за собой. Они хохочут, ругаются, снова хохочут. Вода вокруг них превращается в бурлящий котёл.              — Охренеть, – выдыхает Бомгю. – Они совсем с катушек слетели?              Хёнджин смотрит на эту вакханалию и чувствует, как смех подступает к горлу, сначала тихий, сдавленный – он пытается сдержаться, потому что это же глупо, это же по-детски, это же… Это же смешно до невозможности.              — Они… они сейчас… – пытается сказать Хёнджин, но слова тонут в хохоте. – Они же… там же… холодно же!              — Заболеют же, идиоты! – Бомгю тоже смеётся, но в его голосе слышится искреннее беспокойство. Он кричит, сложив ладони рупором: – Эй! Вы, два кретина! Вылезайте из лужи, там же ледяная вода! Вы реально заболеете!              Хисын и Ёнджун не слушают. Они уже встали – оба мокрые с ног до головы, оба дрожат, но улыбаются до ушей. Теперь они меряются, кто больше набрал воды в кроссовки. Ёнджун демонстративно снимает кроссовок, переворачивает, и оттуда выливается приличная струя – прямо обратно в лужу.              — Смотри! – орёт он. – У меня пол-литра!              — А у меня литр! – Хисын пытается повторить трюк, но у него кроссовок застревает, и он прыгает на одной ноге, матерясь сквозь смех.              — Идёмте греться! – орёт Бомгю изо всех сил. – Я серьёзно! Быстро! В медпункт!              Он хватает Хёнджина за руку – в перчатке, мокрой, но тёплой от работы – и тащит к выходу с площадки. Хёнджин всё ещё смеётся, но уже тише, позволяя себя вести. В груди тепло и легко, и этот смех будто вымывает всю ту тяжесть, что копилась последние дни.              Они почти доходят до калитки, когда Хёнджин краем глаза замечает движение. К площадке подъезжает небольшой грузовик, старый, зелёный, с высокими бортами, в кузове – несколько человек в рабочих перчатках.              Группа Г.              Феликс сидит в кузове, свесив ноги наружу. Он в той же чёрной ветровке, капюшон откинут, и белоснежные волосы развеваются на ветру. Руки в перчатках, но одна перчатка снята – он крутит её в пальцах, рассеянно, задумчиво. Альфа смотрит в их сторону, прямо на Хёнджина, на его лице – привычное бесстрастное выражение. Когда их глаза встречаются, Ли отводит взгляд первым, отворачивается к Чанбину, который сидит рядом и что-то говорит ему, тыча пальцем в груду веток у забора. Феликс слушает, кивает, но Хёнджин видит, как напряжены его плечи.              Краем глаза Хёнджин замечает движение. Уголок губ Феликса чуть дёргается – один миллиметр, едва заметное движение. Будто он тоже… улыбается?              — Хёнджин! – Бомгю тянет его дальше, не замечая ничего. – Пошли, а то эти двое нас сейчас в луже утопят за компанию! Ты видел их? Они же теперь всех затащат, я этих двоих знаю!              Хёнджин позволяет Бомгю тащить его к школьному крыльцу, подальше от мокрых и безумных друзей.              Ветер снова начинает задувать сильнее. Холодные порывы пронизывают мокрую одежду, заставляя дрожать. Хёнджин ёжится, прячет лицо в воротник кофты. Небо темнеет, тучи сгущаются. Близится новый дождь.              Но Хёнджину вдруг становится всё равно, он трёт запястье – то самое место, которое вчера сжимала ледяная рука Феликса. Кожа там давно согрелась, но память о прикосновении осталась.              — Ты чего? – Бомгю замечает его жест. – Замёрз?              — Немного.              Они заходят в школу, в коридорах пахнет мокрой одеждой и хлоркой – уборщицы уже начали мыть полы. Бомгю тащит его к медпункту, бормоча под нос что-то о том, что Хисын с Ёнджуном идиоты и он их убьёт, если они заболеют. Хёнджин слушает вполуха его причитания и улыбается.              После уборки школьники стекаются к длинным деревянным столам, которые организаторы наспех сколотили прямо на улице, под навесом. Он старый, краска на нём облупилась, местами видны следы ржавчины, но он надёжно укрывает от мелкого моросящего дождя, который снова бьётся о землю. Капли стучат по поликарбонатной крыше, создавая ритмичный, почти успокаивающий шум.              От промокшей одежды валит пар, Хёнджин смотрит, как над толпой поднимается лёгкое марево – десятки мокрых курток, свитеров, школьных форм отдают накопленную влагу в холодный воздух. Руки у всех красные, распухшие от холода, костяшки побелели. Кто-то дует на пальцы, кто-то прячет их в карманы, кто-то растирает ладони друг другу – те, кто пришёл парами.              Но термосы с горячим чаем и коробки с печеньем, принесённые завхозом, творят чудеса. Повариха – пожилая женщина с добрым лицом и вечно озабоченным выражением – расставляет на столах картонные коробки и пластиковые бутылки с напитками. Чай в термосах дешёвый, пакетированный, но горячий, и это главное. Воздух наполняется гомоном голосов, смехом и запахом дешёвой заварки, смешанным с влажной шерстью и мокрым текстилем.              Хёнджин сидит между Бомгю и Хисыном. Длинные деревянные скамейки жёсткие, неудобные, но после двух часов работы на ногах даже они кажутся подарком. Омега ёжится, чувствуя, как холод постепенно отпускает мышцы, сменяясь приятной, тянущей усталостью.              Хисын, успевший переодеться в запасную толстовку Ёнджуна (своя насквозь промокла после купания в луже, пришлось добывать сменную одежду в кровожадной схватке), всё ещё трясётся от холода. Толстовка ему велика – рукава закрывают пальцы, воротник болтается, но это лучше, чем ничего. Он громко жалуется на идиотов, которые не умеют себя вести, и греет руки о кружку с чаем.              — Вот скажи мне, – обращается он к Хёнджину, стуча зубами. – Нормальный человек полезет в ледяную воду в начале мая? Нормальный? Я вот сейчас, может, воспаление лёгких схвачу, и всё из-за этого придурка!              — Я слышу! – доносится с другой стороны стола.              Ёнджун сидит напротив, развалившись на скамейке с таким видом, будто он тут хозяин жизни. Он только ухмыляется и подливает Хисыну чай из своего термоса – заботливо, но с хитринкой в глазах.              — На, пей, – говорит он, и в его голосе слышится неподдельная забота, несмотря на дурацкую ухмылку. – Замёрзнешь ещё сильнее, потом лечить тебя замучаюсь.              — Кто тебя просит лечить? – огрызается Хисын, но послушно берёт кружку.              Он делает глоток, морщится – чай явно слишком горячий – но продолжает пить, грея ладони о керамику.              Хёнджину тепло. Не столько от чая, хотя кружка в руках действительно горячая, обжигает пальцы даже через керамику, сколько от этой простой, незамысловатой суеты. От того, как Бомгю пихает его локтем и показывает что-то смешное в телефоне – мем с котом, который пытается поймать собственный хвост, от того, как Хисын и Ёнджун, только что игравшие в луже, теперь сидят рядом и мирно беседуют, забыв о ссоре.              Краем глаза он замечает их.              Четвёрка Ли сидит в самом дальнем углу, под навесом, почти у самого выхода. Они всегда так делают – держатся отдельно, будто невидимая стена отделяет их от остальных. Хёнджин замечал это и раньше, но сейчас, наблюдая со стороны, понимает, насколько это добровольное одиночество. Никто не садится рядом с ними, вокруг их стола пустое пространство – метр, не меньше. Будто люди подсознательно чувствуют, что туда лучше не соваться.              Сейчас они пьют чай из своих термосов. Хёнджин замечает знакомый серебристый в руках Феликса – такой же, как у Минхо, только меньше. Феликс держит его аккуратно, почти бережно, и от этого жеста почему-то щемит внутри.              Чанбин что-то рассказывает, жестикулируя свободной рукой, Сынмин слушает его с каменным лицом. Его поза идеально прямая, спина не касается спинки скамейки, руки сложены на коленях. В глазах мелькает что-то похожее на интерес – маленькая искорка, которую Хёнджин замечает только потому, что слишком внимательно смотрит.              Чонин, как всегда, полулежит на скамейке, прикрыв глаза. Он откинулся назад, голова чуть запрокинута, и кажется, что он вообще не здесь, где-то далеко, в своём мире, куда никому нет доступа. Его губы чуть приоткрыты, дыхание ровное – может, спит? Может, просто медитирует?              На них почти никто не смотрит.              — Слышал новость?              Голос Черён врывается в его наблюдения, как холодный ветер. Хёнджин вздрагивает, отрывая взгляд от дальнего угла. Девушка подсаживается к их столу, двигается уверенно, по-хозяйски, пододвигая стул так, чтобы быть в центре внимания, а глаза горят в предвкушении сплетни.              — Про Чанбина, – добавляет она, понижая голос до драматического шёпота.              Бомгю закатывает глаза так сильно, что, кажется, видит собственный затылок.              — Опять ты со своими слухами. Тебе не надоело?              — Это не слухи! – Черён обиженно надувает губы. Обида наигранная, она явно наслаждается ролью разносчицы сенсаций. – Мне Йеджи рассказывала, а ей – её старшая сестра, которая работает в больнице. Говорят, что Чанбину на самом деле не восемнадцать, ему двадцать пять!              Она делает паузу, обводя взглядом слушателей, проверяя, достаточно ли заинтриговала. Хисын поперхнулся чаем.              — Чего? – выдавливает он, вытирая подбородок рукавом толстовки.              — Двадцать пять! – Черён понижает голос ещё больше, переходя на заговорщический шёпот. Хотя вокруг и так шумно, и её вряд ли кто услышит кроме их стола. – Представляете? Он просто выглядит молодо из-за какой-то болезни, а на самом деле он взрослый мужик, который притворяется школьником!              — Бред, – отмахивается Бомгю, но в его голосе слышится лёгкое сомнение. Сплетни имеют свойство просачиваться даже сквозь броню здравого смысла. – Как он может учиться в школе, если ему двадцать пять? Это нереально. Документы, проверки…              — А вот так! – Черён торжествующе улыбается, явно довольная произведённым эффектом. – Документы подделали. У семьи Ли везде связи, они что хотят, то и делают. Ты думаешь, им кто-то откажет?              Она оглядывается по сторонам, проверяя, не слышит ли кто. Её глаза блестят.              — И это ещё не всё!              Она подаётся вперёд, и остальные, сами того не замечая, тоже наклоняются ближе. Даже Хёнджин ловит себя на том, что чуть подался корпусом.              — Говорят, – Черён делает театральную паузу, – Сынмин и Чонин встречаются.              — Да ну тебя, – Хисын морщится, но в его голосе нет прежней уверенности. – Они же братья. Приёмные, но братья, не думаю, что это законно.              — А какая разница? – Черён пожимает плечами с видом умудрённой жизненной женщины. – Они не кровные родственники, вполне себе могут. И вообще, вы сами посмотрите на них.              Она начинает загибать пальцы.              — Они всегда вместе, ходят везде парой, как приклеенные, Чонин на Сынмина смотрит так… – она изображает что-то, что должно означать « влюблённый взгляд », но получается скорее комично. – А Сынмин его везде водит, за ручку, как маленького. Ну, потому что Чонин того… – она покрутила пальцем у виска. – Ну, вы поняли.              — Чего поняли? – переспрашивает Бомгю, нахмурившись.              — Ну, он же того… – Черён понижает голос до совсем уже интимного шёпота. – Того. С приветом. Вы разве не замечали? Он никогда ни с кем не разговаривает, вечно спит или в стену смотрит. И глаза у него странные – смотрит вроде на тебя, а вроде и нет. Может, он вообще не в себе, его лечить надо, а они его в школу таскают, чтоб не позориться.              Хёнджин чувствует, как внутри закипает глухое раздражение.              Он знает, что такое сплетни, как они могут ранить.              « Сэм спит с преподом! Слыхали? Играет в недотрогу, а на деле раздвинул ноги перед взрослым альфой! ».              Хёнджин никогда не спал с альфой.              — Заткнись, – говорит он.              Слова вырываются раньше, чем он успевает подумать. Тихие, но отчётливые.              Черён замирает, глядя на него с удивлением, Бомгю перестаёт жевать печенье, Хисын и Ёнджун обмениваются взглядами.              — Чего? – переспрашивает Черён, и в её голосе слышится лёгкая обида. – Я просто рассказываю, что слышала.              — Ты несёшь чушь, – Хёнджин смотрит ей прямо в глаза, и его взгляд, наверное, тяжелее, чем обычно, потому что девушка заметно сникает. – Про людей, которых даже не знаешь, и про человека, который не может тебе ответить. Это мерзко.              За столом становится тихо – настолько, насколько вообще может быть тихо в окружении сотни болтающих школьников.              — Ладно, – она отводит взгляд, надувая губы. – Я ничего плохого не хотела. Просто поделилась.              — Поделишься с кем-нибудь другим, – отрезает Хёнджин.              Он отодвигает кружку и встаёт. Движение резкое, скамейка скрипит. Бомгю тянет руку, будто хочет остановить, но он уже достаточно отдалился.              Омега идёт медленно, чувствуя, как горят щёки. Сказал ли он лишнего? Наверное, да. Но почему-то не жалеет. Не может жалеть, когда речь идёт о Чонине, который лежит там, в дальнем углу, и даже не подозревает, что о нём говорят. У стола с угощениями толпится народ. Хёнджин терпеливо ждёт, пока несколько девчонок возьмут себе печенья, пока парень из параллельного класса нальёт себе чай, и только тогда подходит ближе.              Печенье лежит в картонных коробках, переложенное бумажными салфетками. Казённое, магазинное – ровные кружочки с дырочками, посыпанные сахаром. Пахнет маргарином и химической ванилью.              Хёнджин находит их сразу – в отдельном пакете, который он сам принёс утром. Домашние печенья, которые Чан пёк специально для него. Золотистые, неровные, с сахарной пудрой, уже немного осевшей, но всё ещё пахнущие ванилью, маслом и чем-то тёплым, домашним. Он берёт несколько штук, зажимает в ладони – печенья тёплые, хотя должны были давно остыть.              И, сам не зная зачем, направляется к дальнему углу.              Ноги несут его сами, сердце колотится где-то в горле. Глупо, конечно. Что он скажет? Зачем идёт? Они не звали, не просили. Феликс вон смотрит на всех волком, Чанбин слишком дружелюбный, чтобы быть искренним, Сынмин – каменная стена, а Чонин…              Чонин вообще неизвестно, в своём ли уме.              Четвёрка Ли замечает его приближение. Это происходит постепенно, будто они чувствуют его на подходе. Со замолкает на полуслове – рот так и остаётся открытым, рука замирает в воздухе, Сынмин напрягается – меняется поза, чуть заметно, но Хёнджин замечает, как его плечи поднимаются, как пальцы сжимаются на колене. Чонин даже не открывает глаз.              Хёнджин останавливается в шаге от их стола.              Вокруг никого, все заняты своими разговорами, едой и чаем.              — Привет, – говорит Хёнджин.              Выходит хрипловато. Хван сглатывает.              — Я тут подумал… – он протягивает руку с печеньем. Ладонь раскрывается, показывая золотистые кружочки с сахарной пудрой. – Может, хотите чай с печеньем?              Повисает пауза.              Чанбин смотрит на выпечку, потом на омегу, снова на печенье. На его лице – сложная гамма чувств: удивление, недоверие, любопытство. Сынмин не меняется в лице, но Хёнджин чувствует, как его взгляд буквально просвечивает насквозь.              Феликс смотрит на печенье, на руку Хёнджина, затем в глаза.              — Что за печенье? – низко, чуть хрипловато спрашивает он.              — Домашнее, – отвечает Хёнджин и чувствует, как щёки теплеют. – Мой хороший знакомый испёк.              Он замолкает на секунду, подбирая слова. Смотрит на Феликса, на его непроницаемое лицо, на серебристо-серые глаза, в которых плещется что-то неуловимое.              — Я подумал… тебе может понравиться. Оно сладкое, но не приторное. С ванилью, – сказал, выдохнул и замер, ожидая реакции.              Феликс смотрит на него так долго, что секунды растягиваются в вечность. Чанбин и Сынмин обмениваются взглядами – быстрыми, почти незаметными, Чонин по-прежнему не открывает глаз.              Потом Феликс протягивает руку. Пальцы – длинные, бледные, с аккуратными ногтями – касаются тёплой ладони Хёнджина на долю секунды, забирая одно печенье. Откусывает маленький кусочек, жуёт медленно, тщательно, будто пробует не просто печенье, а что-то важное. Что-то, от чего зависит его решение.              — Неплохо, – говорит он после долгой паузы, и добавляет: – Спасибо.              Это короткое « спасибо » звучит для Хёнджина громче, чем галдёж учащихся. Он уже хочет развернуться и уйти, пока не случилось ничего неловкого, но именно в этот момент раздаётся голос.              Тихий, мелодичный, с лёгкой хрипотцой.              — Дай попробовать.              Чонин открывает глаза. Хёнджин смотрит на него – и в первый момент не понимает, что не так. Лицо у омеги расслабленное, почти сонное. Губы тронуты лёгкой улыбкой – тёплой, искренней, совсем не похожей на его обычную ленивую полуусмешку. Он тянет руку в сторону Хёнджина, и жест этот удивительно точный, будто он видит, куда протягивать.              Хёнджин смотрит в его глаза и чувствует, как по спине пробегают мурашки. Там, где должны быть радужки, зрачки, вся эта сложная структура живого глаза – только белесая, мутная дымка. Как будто кто-то залил их молоком. Сквозь пелену едва угадываются тёмные точки – зрачки, которые бессмысленно расширяются и сужаются, реагируя на свет, но не видя его.              Чонин слепой. Совершенно, абсолютно слепой.              И при этом его рука точно знает, куда тянуться, лицо повёрнуто прямо к Хёнджину. Тот, не думая, протягивает печенье. Пальцы Чонина смыкаются на нём – и они тоже ледяные, почти такие же, как у Феликса. Холод обжигает кожу, но Хёнджин не отдёргивает руку, пока юноша не забирает угощение полностью.              — Вкусно, – говорит он, откусывая. – Очень вкусно. Спасибо, Хёнджин-сси.              — П-пожалуйста, – выдавливает Хёнджин, всё ещё глядя на его лицо.              На белые глаза, на то, как они двигаются под веками и как Чонин, не видя, прекрасно ориентируется в пространстве.              Тот, будто чувствуя его взгляд, улыбается шире.              — Не пугайся, – говорит он мягко. Голос у него успокаивающий, обволакивающий, как тёплое одеяло. – У меня это с рождения, я прекрасно ориентируюсь в пространстве. Когда глаза не видят слух работает намного лучше. Я могу слышать как ты дышишь.              — Чонин, – Сынмин звучит предупреждающе.              — Что? – Чонин поворачивает голову к нему. – Он принёс нам угощение. Не каждый день такое бывает.              Сынмин вздыхает. Коротко, едва слышно, но ничего не говорит.              Чанбин смотрит на Хёнджина с новым, оценивающим выражением. Раньше в его взгляде было что-то настороженное, почти враждебное, теперь – простая заинтересованность.              — Я… – Хёнджин мнётся, чувствуя себя неловко под этими взглядами.              Четыре пары глаз (ну, три пары и одна – Чонина, не видящая, но от этого не менее пронзительная) смотрят на него, и он вдруг остро осознаёт, как глупо, наверное, выглядит. Стоит тут с печеньем в руке, как ребёнок, который пришёл угостить дворовых котов.              — Я пойду, наверное. Друзья ждут.              Он уже делает шаг назад, когда Чонин снова говорит:       — Приходи ещё.              Тепло так, приглашающе.              — Если захочешь поговорить. Я много не вижу, зато много слышу. И помню, – улыбается омега. – Твой голос я запомнил. Теперь везде узнаю.              Хёнджин кивает, потом вспоминает, что Ян не видит, и говорит вслух:       — Хорошо. Спасибо.              Он пятится назад, чуть не натыкается на скамейку – успевает увернуться в последний момент, и быстро идёт к своему столу, чувствуя спиной четыре взгляда.              

***

             Дом встречает Хёнджина теплом и запахом еды.              Этот запах – сложный, многослойный, родной – окутывает его ещё в прихожей, снимая с плеч тяжесть школьного дня. Парень стаскивает кроссовки в прихожей, но шнурок на правой почему-то затянулся узлом. Пальцы дрожат – мелко, почти незаметно, но дрожат – и он злится на себя за эту дрожь. Наконец справляется, пинает обувь к стенке, вешает рюкзак на крючок. Крючок старый, помнит его ещё с детства – деревянный, вырезанный отцом.              — Иди мой руки и за стол! Сегодня твои любимые кальмары в кляре.              Хёнджин послушно идёт в ванную, довольно маленькую и тесную по сравнению с той, что была в Финиксе, с вечно запотевающим зеркалом и полкой, заставленной баночками. Включает воду, смотрит, как она сбегает в сливное отверстие, закручиваясь в маленькую воронку.              Потом поднимает глаза на зеркало. Из отражения на него глядит бледный подросток. Тёмные круги под глазами – почти синие, как синяки, скулы заострились, кожа приобрела нездоровый оттенок. Волосы хороши. Непривычно тёмные, насыщенного синего цвета, почти чёрного при определённом освещении. Новая краска легла идеально, Бомгю постарался.              Хёнджин проводит рукой по прядям. Они мягкие, шелковистые, блестят под лампой дневного света. Он криво усмехается своему отражению, выходит какая-то грустная и потерянная улыбка, потом решительно отворачивается, вытирает руки и идёт на кухню.              Сокджин колдует у плиты, в одной руке лопатка, в другой – полотенце, небрежно перекинутое через плечо. Он уже переоделся в домашнее: старые тренировочные штаны, вытянутые на коленях, и растянутую футболку с эмблемой полицейской академии, которую носит уже лет сто. Выглядит он уставшим – под глазами тоже тени, и плечи чуть опущены, – но довольным. Таким особенно домашним, расслабленным, каким Хёнджин видит его больше всего.              — Садись, садись, – командует отец, кивая на стол. – Сейчас буду снимать. Не пригорело бы, тут масло шипит, зараза…              Хёнджин садится за стол, а рядом с его прибором, на чистой салфетке, стоит небольшая тарелка. Старая, с отбитым краешком, которую они обычно не используют для гостей. На ней аккуратной горкой лежат домашние печенья – золотистые, с неровными краями – видно, что лепили руками, без формочек. Посыпанные сахарной пудрой, которая лежит на них, как первый снег. От печений пахнет ванилью и ещё чем-то смутно знакомым, тёплым, детским.              Мёдом? Корицей? Чем-то, отчего щиплет в носу и хочется улыбаться.              — Это что? – Хёнджин тянется к одному, но отец, даже не оборачиваясь, шутливо бьёт его по руке лопаткой.              — После еды! – строго говорит он, но глаза выдают очевидные яркие смешинки, и Хёнджин видит это отражение в стекле кухонного шкафчика. – Чанни заезжал, пока тебя не было, привёз гостинцы от господина Кима. Там ещё пирожки в холодильнике, с капустой и яйцом, как ты любишь. Но эти, – он кивает на печенья, – сказал, что сам пёк, представляешь? Без помощи!              Хёнджин смотрит на сладость, на неровные края, на трещинки, через которые проглядывает золотистое тесто, и на сахарную пудру, которая пачкает пальцы, если дотронуться. Чанни пёк их сам. Маленький, кудрявый, похожий на ангелочка с рождественских открыток Чан, который вечно суетится, переживает за всех, пытается всех помирить и накормить. Он заворачивал их в пакет, вёз через полгорода, оставил на кухне и, наверное, улыбался привычной мягкой, тёплой улыбкой.              Внутри разливается странное, щемящее тепло. Такое, от которого становится немного не по себе. Потому что Хёнджин отвык, отвык от того, что кто-то делает для него что-то просто так. Без какой-либо причины, просто потому что кто-то захотел о нём позаботиться.              — Милые, – бормочет он вполголоса, отщипывая крошку от ближайшего печенья, как только отец окончательно поворачивается спиной к плите.              Крошка тает на языке, рассыпается ванильной сладостью, оставляет после себя привкус сливочного масла и чего-то ещё, неуловимого. Может быть, той самой заботы, которую Чан вложил в каждое движение, когда месил тесто.              — Очень милые, – повторяет Хёнджин, и сам не понимает, про печенье говорит или про Чана.              — Ага, – Сокджин ставит перед ним тарелку.              Тарелка дымится. Золотистые кальмары в хрустящем кляре, горка рассыпчатого риса, несколько долек лимона сбоку для красоты. Пахнет так, что у Хёнджина урчит в животе, напоминая, что в школе он так и не поел.              — Может, угостишь друзей? – отец садится напротив, пододвигает к себе кружку с чаем. – Пригласи их как-нибудь. Бомгю, Хисына, Кая… ну и Чана заодно. А то всё сидишь один, в четырёх стенах.              Хёнджин накалывает кусочек кальмара. Кляр хрустит на зубах, кальмар оказывается нежным, сочным. Он жуёт, задумчиво глядя в одну точку.              Друзья.              У него действительно появились друзья.              Странное, забытое чувство. В Финиксе он держался особняком после произошедшего, не подпускал никого близко. А здесь… здесь всё сложилось иначе. Он совершенно не планировал обзаводиться знакомствами, хотел лишь тихонько закончить школу, получить аттестат и уехать, чтобы Чольсу не успел его присутствия толком почувствовать. Но кажется, сумасбродные одноклассники разрешения у него не спрашивали: выбили в его одиноком мирке окна, залезли внутрь и отказались уходить несмотря ни на что. Даже Феликс затерялся в этой толпе, тихонько встав в сторону.              — Можно, – отвечает он не сразу. Выходит хрипловато, приходится откашляться. – Только они все с подготовкой к балу носятся. Бомгю уже третий костюм меняет, то цвет не тот, то фасон не сидит, то узор не подходит. Я думал, здесь с этим проще, но Бомгю – это Бомгю.              Он криво усмехается, вспоминая, как друг вчера полчаса присылал им фото разных вариантов запонок.              Сокджин усмехается в ответ, грея ладони о кружку. Чай, наверное, уже остыл, но он всё равно держит, словно ему нужно за что-то ухватиться.              — А ты? – спрашивает он осторожно. Спросил бы между делом, но Хёнджин знает это отцовское « между делом ». – Не передумал?              Хёнджин пожимает плечом.              — Не люблю толпу, – говорит он, откусывая ещё кальмара. – И танцы.              — Зря, – отец делает глоток чая. Морщится – наверное, действительно остыл. А потом как-то грустно добавляет: – В твоём возрасте надо веселиться.              Хёнджин доедает кальмара, отодвигает тарелку, пальцы сами тянутся к печенью. Берёт одно, самое красивое, с ровной горкой пудры, и откусывает. Тесто всё ещё тёплое. Чан, наверное, пёк их перед самым выходом. Заворачивал горячими, спешил, чтобы Хёнджин попробовал именно такими – свежими, домашними, тающими во рту.              — Па, можно спросить?              Сокджин вопросительно поднимает бровь.              Хёнджин мнётся.              Он знает, что этот разговор как минное поле, что любой вопрос о семье Ли может выдать его интерес с головой. Отец – не дурак, он полицейский, он умеет читать между строк. Если Хёнджин спросит не так, если выдаст слишком много эмоций, Сокджин сразу насторожится.              Но любопытство и тревога сильнее осторожности.              — Тут такое дело… – он откусывает ещё печенья, тянет время. Жуёт медленно, тщательно, хотя во рту уже ничего не осталось, только сладкая кашица. – Феликс говорил, что они с братьями ездили на охоту, к скалам к югу от горы Мунаксан. Я просто подумал… это же далеко? И там вообще охотятся?              Сокджин замирает с кружкой у губ. Брови ползут вверх, собирая кожу лба в мелкие морщинки.              — К скалам Мунаксан? – переспрашивает он с неподдельным удивлением. – С чего они туда поехали?              Хёнджин пожимает плечом, стараясь, чтобы это выглядело максимально равнодушно.              — Не знаю. Сказал, что на охоту. Я просто запомнил название, подумал, может, ты знаешь то место.              — Знаю.              Сокджин ставит кружку на стол – глиняное дно касается деревянной поверхности. Его лицо становится таким серьёзным, каким Хёнджин видит его редко – когда отец говорит о действительно важных вещах.              — Только охота там… практически не проводится.              — Почему?              Сокджин барабанит пальцами по столу, отбивает короткий, нервный ритм – отец так делает, когда собирается с мыслями, обдумывает, как лучше сказать.              — Мунаксан – это старый горный массив, – начинает он медленно. – Километров сто пятьдесят от города, если по трассе. Там, к югу, действительно есть скалы. Глушь, дичь, туда даже туристы редко суются, потому что там водятся медведи. Хищники там… сложные. Кабаны-одиночки, которые нападают без причины. Волки иногда заходят, особенно зимой, когда в лесах голодно. Рыси... Местные охотники обходят те места стороной. Проще в лесах ближе к городу поохотиться, там и дичи полно, и риска меньше.              Он качает головой, явно озадаченный, даже растерянный.              — Я, конечно, знаю, что Ли Минхо человек рисковый, опытный охотник, слышал про его вылазки. Про него вообще много чего говорят, но это отдельная тема. Но тащить туда парней-подростков?              Сокджин снова качает головой, на этот раз неодобрительно.              Хёнджин переваривает информацию, внутри снова шевелится червячок сомнения. Тот, который поселился там после подвала семьи Ли, шептал по ночам, что дело нечисто и заставлял присматриваться к Феликсу, к его братьям, к их странным разговорам, к их слишком острым зубам, слишком быстрым реакциям, слишком холодной коже. Медведи, свирепые хищники, место, куда даже опытные охотники не суются...              С Минхо там явно ничего плохого не случится – Хёнджин помнит, как металл гнулся под его пальцами, какая сильная вмятина осталась на память в форме человеческой ладони. Он сделал это голой рукой.              — Джинни? – голос отца вырывает его из раздумий. – Ты чего задумался?              Хёнджин моргает, комната перед его глазами возвращается на место. Кухня, тёплый свет лампы, запах жасмина. Отец смотрит на него с лёгким беспокойством.              — А? Да так. Просто… удивился. Не думал, что там так опасно.              — Опасно, – подтверждает Сокджин. – Поэтому, если твои одноклассники ещё раз соберутся в такие гиблые места, скажи им, чтоб были аккуратнее. Или вообще не совались. Не хватало мне ещё разгребать последствия чужой глупости.              Он встаёт, собирает тарелки. Ложка звякает о край тарелки, вилка падает в раковину с металлическим звоном.              — Ладно, давай доедай свой ужин, – голос отца снова становится обычным, будничным. Тревога ушла, спряталась под маску заботливого родителя. – Я в душ, а потом, может, фильм глянем? Тот, старый, про переосмысление красной шапочки, помнишь? Ты в детстве его обожал.              Помнит, конечно, помнит. Маленький Хёнджин, закутанный в плед, сидит между подушками на диване, отец рядом, пахнет кофе и бензином после работы. На экране чёрно-белые люди в смешных плащах и с ружьями наперевес, идут бить волка, и малыш каждый раз вздрагивает в одном и том же месте, а Сокджин смеётся и говорит, что это всего лишь кино. Зато обнимает крепко-крепко, грея дыханием макушку.              — Помню, – тихо отвечает омега.              Он смотрит на печенье, оставшееся на тарелке. Перед глазами встаёт другая картина: подвал дома Ли, запах сырости и чего-то металлического, кровавые разводы на стенах, следы когтей на бетоне – глубокие борозды, будто их оставил огромный зверь. И белоснежные волосы Феликса, зажатые в кулаке.              Свирепые медведи, голодные хищники.              Или что-то другое?              Что-то, чему не место в учебниках по биологии, о чём не пишут в газетах и не показывают по телевизору. Что-то, что прячется под маской обычной семьи, богатых наследников, проблемных подростков.              Хёнджин доедает надкусанное печенье и оно уже не кажется таким сладким. Ваниль отдаёт горечью, или это только кажется? Запивает тёплым чаем. Напиток остыл совсем, стал терпким и чуть горьковатым. И омега чувствует, как внутри, под слоем домашнего уюта и отцовской заботы, под тёплым пледом воспоминаний и запахом жасмина, медленно, но верно разрастается холод. Он заползает под рёбра, сворачивается там клубком, шевелится, требуя ответов.              — Джинни! – кричит из ванной отец. – Я сейчас, включай пока!              Хёнджин встаёт, идёт в гостиную и берёт пульт. Находит в меню старый фильм, и нажимает « Проигрывать ».              Всё-таки монстры – это всего лишь сказки.              

***

             После ужина Хёнджин поднимается в свою комнату.              Старая лестница скрипит под ногами, третья ступенька сверху поёт особенно громко, Хёнджин машинально перешагивает через неё, даже не думая. Отец остаётся в гостиной, сквозь неплотно прикрытую дверь доносится шелест газеты и тихое позвякивание кружки о блюдце. Сокджин пьёт ромашковый чай – юноша узнаёт этот запах, тонкий, чуть горьковатый, с медовыми нотками. Отец пьёт его, чтобы успокоиться после ночного кошмара. Кошмары у него всё ещё случаются, хотя о них не говорят вслух.              Хёнджин слышит эти звуки сквозь закрытую дверь своей комнаты, и они действуют успокаивающе. Почти как в детстве, когда он засыпал под бормотание телевизора и тихие шаги отца в коридоре.              Комната встречает его полумраком. Шторы задёрнуты неплотно, и сквозь щель просачивается бледный свет уличного фонаря, рисуя на полу длинную серебристую полосу. Хёнджин не включает верхний свет – идёт к письменному столу, щёлкает выключателем настольной лампы.              Тёплый жёлтый свет выхватывает из темноты знакомые очертания. Стопка учебников, криво лежащая на краю стола, блокнот с торчащей из него закладкой – старой фотографией, которую Хёнджин использует вместо закладки уже полгода. Ноутбук – старенький, потёртый по углам, но хороший – отец купил его специально к приезду сына, чтобы он мог делать уроки, общаться с матерью по скайпу и не чувствовал себя оторванным от мира.              Хёнджин смотрит на блокнот в тёмно-синей обложке, с потрёпанными уголками. Между страниц выглядывают несколько засушенных бутонов – подарок Бомгю, который тот сунул ему однажды со словами: « Засуши, красиво же ». А одна страница, где он рисовал Чанни, аккуратно вырвана              Он открывает ноутбук, крышка поднимается с тихим щелчком. Экран загорается, приветствуя его знакомой заставкой – горный пейзаж, который стоял по умолчанию. Хёнджин ждёт, пока загрузится система, слушая, как тихо гудит вентилятор.              Пальцы замирают над клавиатурой.              « Джентльмен в дорогом костюме, который выкупил всё подчистую ».              — Ладно, – шепчет омега себе под нос. – Посмотрим, что можно найти в интернете.              Он вводит в поисковик первый запрос.              «вампиры корейская мифология»              Пальцы слегка дрожат, когда он нажимает Enter. Глупо, конечно. Чего бояться? Это просто интернет, он не делает ничего противозаконного. Кто в его возрасте не мечтает найти себе бессмертного красавчика, получить его укус и стать смертельно привлекательным, сохранив свою молодость навсегда?              Страница загружается медленно, очень медленно. Колёсико мыши крутится, крутится, крутится, а экран остаётся белым. Интернет в Чольсу всегда был так себе – городок маленький, провайдеры не спешат тянуть оптоволокно в такую глушь. Но сегодня почему-то особенно.              Хёнджин терпеливо ждёт, постукивает пальцем по столу. Раз, два, три, четыре… Считает про себя, чтобы успокоиться.              Наконец, поисковая строка появляется.              И сразу же экран моргает.              Посередине монитора всплывает огромное красное окно. Оно появляется резко, без предупреждения, заполняя собой половину экрана. Цвет таблички яркий, агрессивный, режущий глаза, а внизу надпись – белыми буквами, уродливым шрифтом, будто специально подобранным, чтобы раздражать.              « Доступ к сайту заблокирован по требованию провайдера. Обнаружена подозрительная активность. Возможная угроза заражения вирусом ».              — Что за чушь? – Хёнджин хмурится, двигая мышкой, чтобы закрыть окно.              Он пробует перейти по другой ссылке. Клик. Загрузка. Красное окно. Ещё одна ссылка. Клик. Красное окно. Четвёртая ссылка – « Сайт не существует ». Пятая – « Заблокировано ». Шестая – снова красное окно, ещё более назойливое, с мигающей иконкой предупреждения.              — Ладно, – Хёнджин чувствует, как внутри начинает закипать раздражение. – Может, запрос слишком общий. Наверное, эти сайты под фильтром для взрослых или что-то такое.              Он стирает старый запрос, пальцы летают над клавиатурой, вбивают новый.       

« Корейские легенды о вампирах ».

             Enter.              Загрузка. Красное окно. Блокировка.              — Чёрт.       

« Кровопийцы в корейском фольклоре ».

             Красное окно.       

« Ёнчоль легенды ».

             Страница загружается дольше обычного, на секунду у Хёнджина ёкает сердце – кажется, сейчас получится, но вместо результатов поиска появляется абсолютно пустая белая страница. Ни текста, ни картинок, ни сообщений об ошибке. Просто белый лист, раздражающий отсутствием каких-либо опознавательных знаков. Неужели всё-таки троян поймал?       

« Бан род история ».

             Красное окно, теперь ещё и с предупреждением о вирусе, которое выскакивает поверх красного окна, перекрывая его, создавая какофонию из мигающих иконок и пугающих надписей. Хёнджин жмёт « закрыть » с такой силой, что мышь жалобно скрипит. Предупреждение исчезает, красное окно остаётся. Он закрывает и его.              С каждым новым запросом пульс учащается, сердце колотится где-то в горле, толчками отдавая в виски. Он начинает кликать быстрее, перебирая варианты, комбинации, синонимы. Вбивает слова на английском, на ломаном китайском, который помнит с курсов. Пытается зайти через VPN, который когда-то установил для игр.              Результат один и тот же.              Все сайты, где может быть хоть какая-то информация, либо заблокированы, либо не открываются, либо выдают одно и то же красное окно с уродливой надписью: « Заблокировано ».              — Да ёбаный в рот, – выдыхает он, срываясь на шипение.              Он вжимает клавиши с такой силой, что они прогибаются под пальцами. Клавиша Enter издает особенно противный звук, будто вот-вот сломается. Хёнджин пробует зайти на форумы, где раньше обсуждали городские легенды, странные истории, мистику – блокировка. На библиотечные архивы, где оцифрованы старые книги по фольклору – « Сайт не существует ». Даже какой-то старый, полузаброшенный блог, посвящённый местным суевериям, который он нашёл через три уровня ссылок, пробираясь через лабиринт устаревших страниц и битых линков, встречает его пустым белым экраном и сообщением об ошибке 404.              « Страница не найдена ». Будто её никогда не существовало и всё, что там было, стёрли подчистую.              Хёнджин откидывается на спинку стула.              Стул жалобно скрипит, протестуя против резкого движения. Юноша чувствует, как по спине течёт холодный пот, рубашка липнет к телу, становится противно-влажной. Воздух в комнате кажется спёртым, душным, хотя окно открыто и пропускает свежий воздух. Вместе с прохладой Хёнджин слышит шаги проходящих мимо дома людей, шелестение кустов, а из коридора, со стороны неплотно закрытой двери, доносится глухое тиканье часов со старой пыльной кукушкой. Любимые часы бабушки.              Он смотрит на монитор и внутри разрастается липкое, тошнотворное чувство.              — Кто-то зачищает следы, – шепчет юноша в тишину комнаты. Собственный голос пугает – чужой, хриплый, срывающийся. – Кто-то не хочет, чтобы я нашёл информацию.              Но кто? Как?              Это же интернет, глобальная сеть. Миллионы сайтов, терабайты информации. Как можно заблокировать все сайты на одну тему? Как можно стереть все упоминания? Технически – никак. Это невозможно. А если возможно? Если у кого-то есть доступ? Если кто-то действительно могущественный, с огромными ресурсами, с людьми в нужных местах, решил, что эта информация не должна попадать в чужие руки?              Он снова наклоняется к клавиатуре, вбивает в поиск последнее, что приходит в голову.       

« Ли Минхо Чольсу врач ».

             Страница загружается, на секунду у Хёнджина ёкает сердце. Кажется, сейчас он увидит плашку с текстом, небольшую биографию, новостные сводки об авиакатастрофе, где Минхо определенно упоминается! Но вместо результатов поиска на экране появляется всё то же красное окно.              « У вас нет доступа к данной информации ».              — Да что ж такое!              В этот момент свет в комнате моргает. Лампа на столе мигает, будто напряжение скачет. На долю секунды комната погружается в полную темноту, а потом свет возвращается – жёлтый, ровный, как ни в чём не бывало. Ноутбук издаёт тихий писк, короткий и жалобный, похожий на всхлип, и экран гаснет – мгновенно, будто кто-то нажал на кнопку питания. Чёрный прямоугольник монитора смотрит на Хёнджина пустотой.              В комнате темно, только жёлтый круг от настольной лампы, вырывающий из тьмы часть стола, угол блокнота, край клавиатуры. Всё остальное тонет в тенях. Он смотрит на тёмный монитор, на своё отражение в нём, из чёрной глубины на него глядит бледное лицо с расширенными зрачками. Синие волосы кажутся чёрными в этом освещении, кожа – почти прозрачной. Отражение смотрит испуганно, и Хёнджин с трудом узнаёт себя.              Он слышит едва различимый шелест за окном, точно кто-то ворошит сухие листья. Хёнджин прислушивается, затаив дыхание. Шелест набирает силу, превращается в глухой, ритмичный стук по стеклу. Капли бьют часто, настойчиво, будто просятся внутрь. А потом ливень обрушивается на крышу с такой силой, что кажется, будто дом сейчас смоет. Вода барабанит по шиферу, по подоконнику, по стёклам, создавая сплошной шумовой фон, в котором тонут все остальные звуки.              Хёнджин переводит взгляд на окно, по стеклу текут потоки воды. Они размывают ночной пейзаж, превращая его в абстрактную картину из чёрного и серого. Фонарь за окном едва просвечивает сквозь водяную завесу – мутное жёлтое пятно, пляшущее в струях.              Тучи заволокли всё небо. Ни звёзд, ни луны, только чернота и вода.              — Дождь, – шепчет Хёнджин. – Просто дождь. Начался сезон дождей, вот и всё.              Он пытается вцепиться в рациональное объяснение, как в спасательный круг. Снова нажимает кнопку включения на ноутбуке – ничего. Нажимает ещё раз, зажимает, держит несколько секунд – бесполезно. Даже индикатор питания не горит.              — Да ладно, – голос срывается на фальцет.              Он вскакивает со стула, тот с грохотом отлетает назад, ударяется о стену. Хёнджин не обращает внимания. Проверяет розетку – провод на месте, вилка воткнута плотно, до щелчка, пробует включить лампу в ту же розетку – она загорается ровным жёлтым светом. Переставляет в другую – та же история. Он подносит руку к ноутбуку, кладёт на крышку. Абсолютно холодная, будто его отключили не несколько минут назад, а несколько часов. Батарея? Но он же был включён в сеть…              Хёнджин стоит посреди комнаты, слушает, как за окном беснуется ливень и чувствует, как по спине бегут мурашки. Настоящие, ледяные, от которых волосы на затылке встают дыбом, а кожа покрывается пупырышками.              Кто-то мешает ему, целенаправленно не позволяет ему узнавать правду.              Но как?              Как можно заблокировать интернет в отдельно взятом доме, в отдельно взятой комнате? Как можно выключить компьютер на расстоянии? Как можно стереть информацию из глобальной сети, не оставив следов?              Он трясёт головой, отгоняя мысли.              — Не сходи с ума, – шепчет он себе. – Не смей сходить с ума. Есть рациональное объяснение. Должно быть.              Но он сам не верит своим словам. Хёнджин подходит к окну, прижимается лбом к холодному стеклу. Дождь хлещет по другую сторону, размывая мир, делая его чужим и враждебным. Стекло вибрирует от ударов капель, передавая дрожь в лоб, в виски, в зубы.              В отсветах молнии он видит своё отражение: бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Волосы, прилипшие ко лбу – то ли от пота, то ли от влажности, и глаза, в которых застыл страх.              Хёнджин сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони, принося короткую, отрезвляющую боль. Он сжимает ещё сильнее, пока не чувствует, как кожа лопается, как по пальцам течёт что-то тёплое и влажное. Кровь. Он смотрит на свои руки, на красные полумесяцы, оставленные ногтями, на капельки крови, выступающие на повреждённой коже.              — Я всё равно узнаю.              В ответ – только шум дождя. Он бьёт по стеклу, по крыше, по земле за окном. Сплошная стена воды, отрезающая дом от остального мира. Чольсу тонет в этом ливне, и Хёнджин тонет вместе с ним. В тишине, заполненной шумом дождя, есть что-то ещё – дыхание. Ровное, спокойное, совсем рядом.              Хёнджин замирает. Он не слышит его ушами – скорее чувствует кожей, затылком, каждым нервным окончанием. Кто-то дышит у него за спиной. Спокойно, размеренно, будто стоит там уже давно и ждёт. Омега резко оборачивается – в комнате никого, только тени, пляшущие от лампы, его собственный испуганный взгляд из тёмного зеркала шкафа и мебель, застывшая в полумраке, готовая в любой момент превратиться в чью-то фигуру.              Хёнджин стоит, тяжело дыша, и смотрит в пустоту, сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В ушах шумит кровь, заглушая даже дождь.              Никого. Никого нет. Здесь только он.              В шуме воды Хёнджину чудится смех. Тихий, далёкий, похожий на шорох.              Кажется, это просто ветер.              

***

             Утром дождь всё ещё моросит – мелкий, противный, проникающий под воротник и заставляющий ёжиться даже тех, кто надел прочный дождевик или ехал в машине. После занятий ученики разбредаются группами, кто-то бежит к автобусной остановке, кто-то ловит такси, кто-то просто идёт пешком, натянув капюшоны до самых глаз.              Бомгю зевает так, что челюсть хрустит. Звук получается громким, почти неприличным, и он тут же прикрывает рот ладонью, но поздно – все уже слышали. Он трёт глаза кулаком, размазывая остатки подводки, которая к концу дня всё равно уже потекла и превратилась в лёгкие тени под глазами.              — Я домой, – объявляет он голосом человека, который находится на грани между сном и реальностью. – Если сейчас не упаду, то упаду на улице на эту мокрую скамейку и пусть меня дождь поливает. Мама будет ругаться, но мне уже всё равно.              — Иди уже, – машет рукой Хисын. Он тоже выглядит уставшим, но держится молодцом – может, потому что успел переодеться в сухое, а может, потому что адреналин после незапланированного душа под косым ливнем всё ещё играет в крови. – Мы Кая сами дождёмся и тоже поедем, не хватало ещё, чтоб ты уснул и заболел.              Бомгю вяло и сонно кивает, хлопает Хёнджина по плечу на прощание – ладонь тёплая даже сквозь ткань куртки – и уходит, слегка пошатываясь от усталости. Хван смотрит ему вслед. Бомгю идёт, чуть косолапя, то и дело поправляя сползающий рюкзак. Со стороны кажется, что он вот-вот уснёт прямо на ходу. Но ничего, дойдёт, он живёт через два дома от школы.              — Ну что, – Хисын садится обратно на лавочку, плотнее запахивая куртку. – Будем ждать.              Они остаются вдвоём у входа в школу, присев на лавочку под козырьком. Лавочка старая, деревянная, краска на ней облупилась, и когда садишься, есть риск занозить всё, что только можно. Но сил стоять уже нет.              Снова начинает моросить.              Мелкий, противный дождик, который, кажется, никогда не закончится. Капли падают на асфальт, на крышу навеса, на листья деревьев – и создают тот особый, успокаивающий шум, который одновременно и расслабляет, и нагоняет тоску. Хёнджин поднимает воротник куртки, пряча шею от ветра.              — Долго он там? – он смотрит на часы.              Стрелки показывают без десяти четыре. Кай сказал, что его задержат на полчаса. Прошло уже двадцать пять минут.              — Да вроде нет, – Ли ёжится, натягивая капюшон так, что видно только кончик носа. – Сказал, на полчаса задержат, а прошло уже… ну, минут двадцать. Скоро выйдет.              Они сидят молча, думают о своём. Хисын, наверное, о том, как быстрее добраться до дома и залезть под горячий душ, Хёнджин – о другом.              — О, а это что?              Голос вырывает из размышлений. Хёнджин моргает, возвращаясь в реальность. Хисын тянет руку к его портфелю, точнее, к боковому карману, откуда небрежно торчит уголок потрёпанной бумаги. Старой, пожелтевшей, с обтрёпанными краями. Рукопись, которую Хёнджин нашёл ещё в начале своего пребывания в Чольсу, роясь в отцовских вещах.              — Да так, – он расстёгивает карман и вытаскивает тетрадь целиком.              Она ложится на колени, тяжёлая, пахнущая старой бумагой и пылью. Обложка твёрдая, но потрёпанная, с тёмными пятнами – может, от воды, может, от времени. Страницы пожелтели, края обтрепались, некоторые скреплены скотчем, который уже сам пожелтел и местами отклеился.              — Старая книга, – объясняет Хёнджин, проводя пальцем по корешку. – Вернее, чей-то черновик. Нашёл у отца, читаю иногда.              Хисын с интересом заглядывает через плечо. Дождь шуршит по козырьку, но здесь, под навесом, сухо. Хёнджин раскрывает рукопись на середине. Страница испещрена мелким, неровным почерком – кто-то писал торопливо, не заботясь о каллиграфии. Буквы прыгают, строчки ползут то вверх, то вниз, но кое-где строки словно перечёркнуты, а поверх – странные значки. Не буквы, не цифры, что-то среднее.              — А это что? – Хисын тыкает пальцем в один из значков, мокрый палец оставляет на странице влажный след. Хёнджин машинально проводит рукавом, стирая влагу. – Какой-то шифр?              — Ага, – Хёнджин вздыхает. – Некоторые слова и даже предложения зашифрованы. Я пытался понять, но это какая-то смесь. Вроде и на шрифт Брайля похоже, и на азбуку Морзе одновременно.              Он перелистывает несколько страниц, показывая, как значки то исчезают, то появляются снова. Иногда они стоят вместо целых абзацев, иногда – только вместо отдельных слов. Будто автор хотел что-то спрятать, но не был до конца последователен.              — Смотри, – Хёнджин тычет в особенно длинную строчку значков. – Вот это я уже неделю пытаюсь расшифровать, ничего.              Хисын всматривается пристальнее. Дождь тихо шелестит по козырьку. Где-то вдалеке сигналит машина. Кто-то пробегает мимо, прикрывая голову рюкзаком от дождя. Мир живёт своей обычной жизнью, а они тут сидят, разглядывают древние каракули.              — Знаешь, – говорит Хисын задумчиво. – У меня есть один знакомый. Он картограф, живёт в Пусане, старый друг отца. Они вместе в университете учились.              Хисын откидывается на спинку скамейки, глядя в серое небо.              — Он всякими древностями интересуется. Карты старые собирает, манускрипты, всякую такое такое. Может, и в шифрах разбирается. У него дома знаешь, сколько книг? Как в библиотеке.              — Но?              — Но он вряд ли сможет помочь сейчас, – Хисын виновато пожимает плечами. – Он в командировке где-то в Европе, на полгода уехал. И потом, – он поворачивается к Хёнджину, – это же не его профиль. Карты – да, а шифры… Ну, может, он и разбирается немного, но не настолько, чтобы профессионально помогать.              — Понятно, – Хван прячет рукопись обратно в портфель.              Движение выходит резким, почти раздражённым. Не на Хисына, конечно. На ситуацию. На то, что любая ниточка, ведущая к разгадке, обрывается, едва за неё потянешь.              — Ладно, сам разберусь.              — Ты уверен? – Хисын смотрит на него с беспокойством. – Может, в интернете поискать? Есть же форумы, где такие вещи разгадывают.              Хёнджин криво усмехается.              — Пробовал. Не работает.              Хисын хочет спросить ещё что-то, но в этот момент из дверей школы вываливается Кай. Альфа появляется внезапно, будто его выплюнуло здание, взъерошенный, с толстой папкой под мышкой, с красными пятнами на щеках – то ли от жары в школе, то ли от спешки. Рюкзак болтается на одном плече, шнурки развязаны, и он то и дело наступает на них.              — Простите, задержали! – кричит он ещё издалека, размахивая свободной рукой. – Учитель физики решил провести допконсультацию перед контрольной, а я не мог уйти! Он бы меня не отпустил, даже если б я умирал!              — Давай быстрее, замёрзли уже! – Хисын встаёт, отряхивая куртку.              Она всё равно мокрая, отряхивать бесполезно, но привычка есть привычка. Кай подбегает, запыхавшийся, и чуть не падает, споткнувшись о собственный шнурок. Дождь усиливается, капли становятся крупнее, тяжелее, бьют по капюшонам, по плечам, по рюкзакам. Хёнджин прячет лицо, насколько это возможно, но вода всё равно находит путь – затекает за воротник, стекает по шее, холодная и противная.              Хисын и Кай переговариваются о чём-то своём – о физике, о контрольной, о том, что учитель – редкостный зануда. Хёнджин молчит, сидя за рулём.              Мысль о шифон крутится, вертится, никак не желая оформляться во что-то конкретное.              Где-то он уже видел такое сочетание. Где-то совсем недавно.              И вдруг – щелчок, осознание приходит внезапно, как удар молнии. В кабинете отца! Хёнджин замирает посреди двора, с ключами от машины в руках и поднятыми руками, в которых держит дверь гаража, а дождь с крыши капает ему прямо на макушку. Сердце начинает биться быстрее – глухие, тяжёлые удары, отдающие в виски.              В блокноте, старом, потрёпанном, с надписью « Морскому пехотинцу » – потому что изначально был подарен кому-то из родственников, а потом передарен Сокджину, – который он видел мельком, когда заходил за какой-то мелочью. Он лежал на краю стола, раскрытый на странной странице. Хёнджин тогда не придал этому значения. Подумал, рабочие записи, мало ли. Но сейчас…              Хёнджин срывается с места и почти бежит к дому.              

***

             Дома пусто. Тишина встречает его в прихожей, Хёнджин включает свет – жёлтая лампочка разгоняет полумрак, но тени всё равно прячутся по углам. Сокджин на ночном дежурстве, об этом напоминает записка на холодильнике, написанная его корявым почерком: « Еда в кастрюле, не голодай. Буду утром. Люблю, аппа ».              Хёнджин смотрит на записку, и на секунду внутри что-то сжимается. Отец хороший, заботливый, пишет записки и оставляет еду, даже когда уходит на сутки.              Но отец что-то скрывает.              Омега вешает мокрую куртку в прихожей, стягивает промокшие кроссовки и идёт на кухню. Рукопись он кладёт на стол. В тусклом свете кухонной лампы значки на пожелтевших страницах кажутся особенно таинственными. Они будто светятся изнутри, притягивают взгляд, заставляют вглядываться снова и снова.              Кабинет закрыт. Сокджин всегда запирает его, когда уходит надолго. Ключ всегда висит на гвоздике в кладовке. Он сто раз видел его, когда искал всякую всячину – то пылесос, то запасные лампочки, то старые коробки, которые отец никак не выбросит. Ключ висит на самом видном месте, на ржавом гвозде, вбитом в стену ещё прошлым хозяином.              Он не знает, что именно надеется найти – образ записной книжки в голове всплывает смутно, юноша уже сомневается, что запомнил именно тот. Всё-таки, у отца этих блокнотов куча, и какая-то часть его кричит, что это неправильно, что нельзя лезть в отцовские вещи, но другая толкает вперёд.              Хёнджин идёт в кладовку. Там темно и пахнет пылью, старой обувью и нафталином. Он шарит рукой по стене, нащупывает выключатель. Тусклая лампочка загорается, освещая заваленное хламом помещение.              Гвоздик на месте, как и ключ на нём. Холодный, металлический, с тёмной бородкой. Хёнджин сжимает его в кулаке – металл впивается в ладонь, оставляя красный след. Сердце колотится где-то в горле. Он выключает свет в кладовке, выходит в коридор, кабинет отца в самом конце. Тяжёлая деревянная дверь, которую Сокджин когда-то поставил сам. Хёнджин подходит, вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает.              Щелчок замка звучит в тишине как выстрел.              Дверь открывается с тихим скрипом. Внутри темно, пахнет бумагой, табаком и одеколоном. Тем особенным, мужским запахом, который всегда ассоциировался у Хёнджина с отцом, и лёгким флёром жасмина. Он не включает верхний свет – боится, что кто-то заметит с улицы. Вместо этого он достаёт телефон, включает фонарик, узкий луч света разрезает темноту, выхватывая из неё предметы: письменный стол, кожаное кресло, стеллажи с книгами, старую пишущую машинку в углу.              Хёнджин водит лучом медленно, методично.              Луч скользит по корешкам книг: криминалистика, судебная медицина, справочник следователя, психология преступлений. Какие-то старые сводки десятилетний давности, на деревянной доске красными нитями нарисовано алое нечто, обвязанное по нескольку раз на некоторых фотографиях. В рамке, одной-единственной на всё помещение, у Сокджина огромная чёрно-белая фотография: маленький Хёнджин в забавных ползунках сидит в руках отца, дрыгает пухлыми ножками, улыбается во все три зуба и, кажется, абсолютно счастлив. Сокджин на фото молодой, лет двадцать, не больше, на нём серая майка, испачканная маслом, а на фоне их коридор. Уголок фотографии подогнут – слева должны быть Хвиин. Бабушка, похоже, вырезала её. У отца воли на это бы не хватило.              На краю стола, почти незаметный в ворохе бумаг, лежит небольшой блокнот. Обычный, в твёрдой обложке, потёртый по углам. Такие продаются в любом канцелярском магазине за пару тысяч вон. Хёнджин подходит ближе, протягивает руку, берёт. Блокнот раскрывается легко – будто его часто открывали. Страница за страницей исписаны теми же значками, что и в его рукописи. Те же причудливые символы, сочетающие в себе черты Брайля и Морзе, те же строки, идущие то слева направо, то сверху вниз.              И в самом конце блокнота – таблица, аккуратно выведенная, с линейкой, с подписанными столбцами. Слева – символы, справа – буквы корейского алфавита и несколько латинского. Хёнджин выдыхает, воздух вырывается со свистом, он чувствует, как внутри разливается горячая волна – смесь облегчения, возбуждения и страха.              Он нашёл. Он правда нашёл.              Руки дрожат. На столе лежит чистый лист – из принтера, белый, нетронутый, а рядом – ручка, простая шариковая, синяя. Хёнджин садится в отцовское кресло, кожа холодная, но он не заостряет на это внимание. Он быстро, пока не забыл, переписывает всю таблицу, букву за буквой, символ за символом. Почерк получается торопливым, корявым, но разобрать можно.              Закончив, он перечитывает, сверяет, убеждается, что ничего не упустил. Потом аккуратно возвращает блокнот на место – точно туда, где он лежал, тем же краем, тем же углом. Выключает фонарик на телефоне, выходит из кабинета, закрывает дверь, поворачивает ключ и спускается вниз, вешает ключ обратно на гвоздик в кладовке.              Всё это время сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.              Только оказавшись в своей комнате, он позволяет себе выдохнуть. Хёнджин садится за стол, включает лампу – тот самый жёлтый круг света, который уже стал привычным, раскладывает перед собой рукопись и свежий лист с расшифровкой.              Медленно, буква за буквой, он превращает значки в слова. Первый символ – точка и чёрточка, как в азбуке Морзе, но расположенные иначе. Хёнджин сверяется с таблицей – соответствует букве «к». Второй похож на маленький кружок с точкой внутри, третий – три вертикальные линии.              « Кровь ». « Ночь ». « Охотник, который не знает покоя ».              Пальцы дрожат, когда он выводит буквы.              « Бессмертный ».              Слово, написанное крупно, с восклицательным знаком в конце, точно автор хотел подчеркнуть его важность. Глаза начинают слипаться. Хёнджин трёт их, делает глоток воды из стакана, стоящего на столе. Вода тёплая, невкусная, но она хоть немного прогоняет сонливость.              Веки тяжелеют с каждой минутой, строки начинают двоиться. Хёнджин мотает головой, щиплет себя за руку – бесполезно. Он успевает расшифровать ещё несколько слов: « огонь », « лес », « гора Мунаксан ».              На слове « Мунаксан » веки тяжелеют окончательно.              Глаза закрываются сами собой. Омега пытается открыть их, но мышцы не слушаются. Голова клонится вниз, ложится на руки, прямо на стол. Бумага шелестит под щекой, пахнет чернилами и пылью. Последняя мысль, проскальзывающая перед тем, как сознание уплывает в темноту: « Отец знает. Отец всегда знал ».              Глубокий, без сновидений сон накрывает его, как тёплое одеяло.              Листы с расшифровкой остаются лежать перед ним. Лампа горит жёлтым светом, освещая разбросанные бумаги, ручку, стакан с водой. За окном шумит дождь, и в его ритме, в этом бесконечном стучании капель по стеклу, кажется, угадываются те самые точки и тире, которые он только что разгадывал.              Стук.              Пауза.              Стук-стук.              Пауза.              Стук-стук-стук.              Кто-то передаёт сообщение? Или просто ветер?              Дождь стучит по стеклу, и в его ритме теперь отчётливо слышится: точка-тире, точка-тире, точка-тире.              

***

             Дождь обрушивается на Чольсу внезапно, будто кто-то на небесах опрокинул огромное ведро. Ещё минуту назад за окнами класса моросит – противно, но терпимо, – а теперь вода стеной заливает стёкла, и видимость падает до нуля. Гром грохочет так, что дрожат стёкла в старых деревянных рамах. Директор объявляет по внутренней связи, что занятия временно приостановлены. Ученики, чьи родители не могут приехать немедленно, остаются в школе до улучшения погоды или приезда родственников, старшеклассникам разрешают переждать ливень в библиотеке – самом тихом и безопасном месте во всей « Мунхи ».              Хёнджин идёт туда вместе с толпой, но в дверях задерживается, пропуская вперёд младших, а когда входит, то видит, что основная масса учеников оккупировала мягкие кресла у входа, и только в глубине, у дальних стеллажей, пусто.              Там уже сидит Феликс. Он устроился в одном из старых кресел, стоящих в самом дальнем углу, у высокого окна, по которому ручьями стекает вода. В руках он держит какую-то книгу, но не читает – просто смотрит на дождь, и его бледное лицо в сером свете кажется вырезанным из мрамора. Хёнджин замирает на мгновение, раздумывая, не уйти ли к остальным. Но там шумно, а здесь – тихо, пахнет здесь по-особенному: старой бумагой, пылью, деревом и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в местах, где хранят книги десятилетиями.              Феликс поднимает голову, и их взгляды встречаются.              — Здесь свободно? – тихо спрашивает Хёнджин, кивая на соседнее кресло.              Феликс чуть заметно кивает и снова уставляет взгляд в окно.              Хёнджин садится, кладёт рюкзак на колени и оглядывается. Библиотека и правда старая. Высокие, до потолка, стеллажи из тёмного дерева, кажется, помнят ещё прошлый век. Книги на них стоят плотными рядами, некоторые в потёртых переплётах, некоторые – в совсем древних, кожаных. Пахнет здесь удивительно уютно, несмотря на сырость за окнами. Взгляд Хёнджина падает на стеллаж с табличкой « Искусство ». Он встаёт и подходит к нему, забыв о соседе, пальцы сами тянутся к корешкам – альбомы с репродукциями, старые выпуски журналов по живописи, монографии о художниках. Он вытаскивает один, тяжёлый, в твёрдой обложке, и открывает наугад.              Ван Гог, « Звёздная ночь ». Знакомая до раздражения картина здесь, под шум дождя, смотрится иначе. Хёнджин листает дальше, погружаясь в мир красок и мазков, и на время забывает, где находится. Шаги за спиной он слышит не сразу. Феликс ходит между стеллажами, медленно, почти бесшумно, проводя пальцами по корешкам.              Хёнджин следит за ним краем глаза, делая вид, что углублён в альбом. Феликс останавливается у соседнего стеллажа, берёт какую-то книгу, пролистывает, ставит на место.              — Ты рисуешь только карандашом? – спрашивает он.              Голос звучит негромко, но в тишине библиотеки – отчётливо. Хёнджин поднимает голову. Феликс стоит рядом, глядя на альбом в его руках.              — В основном, – отвечает омега, чуть помедлив. – Иногда пастелью. Масло не люблю – долго сохнет, и возни много.              Феликс кивает, будто это объяснение имеет для него значение. Он переводит взгляд с альбома на лицо Хёнджина, и в его глазах мелькает что-то… Юноша не успевает понять, что именно.              — Покажешь? – спрашивает альфа.              Хёнджин замирает. Показать блокнот? Тот самый, где всё – от глупых карикатур до слишком личных зарисовок? Феликс ждёт, не давит, не требует – просто стоит и смотрит. Спокойно, без привычной колючей настороженности. Хван выдыхает и лезет в рюкзак. Потрёпанный блокнот, исчирканный, с торчащими закладками, ложится на колени. Он протягивает его Феликсу.              — Там много всего, – предупреждает он тихо. – Не суди строго.              Феликс берёт блокнот так бережно, будто это древняя реликвия. Он садится в соседнее кресло, повернувшись так, чтобы свет из окна падал на страницы, и начинает листать.              Хёнджин наблюдает за ним, затаив дыхание. Лицо Феликса остаётся непроницаемым, но пальцы, переворачивающие страницы, двигаются медленно, осторожно. Он рассматривает каждый рисунок подолгу – пейзажи Ёнчоля, портрет Саны, зарисовки цветов, странные сюрреалистичные композиции с летающими рыбами и деревьями, растущими из облаков. Развороты, состоящие из вырезок из модных журналов, упаковок от жвачек, картона, бывшего коробочками каких-то косметических средств. Даже билет из Финикса до Пусана прицарапан пластилином там, где Хван лениво зарисовывал тощие фигуры деревьев-дистрофиков с тонкими ручищами-ветвями, пока ехал из Ёнчоля домой.              И вдруг его пальцы замирают. Хёнджин видит, какую страницу он открыл, и внутри всё сжимается. Там тот самый набросок: угольный профиль, резкие линии, тени, падающие на скулу. Феликс, каким он был в первые недели – холодный, чужой, почти враждебный.              — Это когда ты на меня злился? – спрашивает Феликс, не поднимая глаз.              — Да, – честно отвечает он. – Когда ты вёл себя как мудак.              Феликс чуть заметно усмехается. Уголок губ дёргается, но тут же возвращается на место.              — Я тогда не знал, как с тобой быть, – тихо говорит он, всё ещё глядя на рисунок. – Ты появился из ниоткуда, ворвался в моё личное пространство. Это странно, когда одноклассники игнорирует тебя как могут, а потом на голову сваливается омега, то грубящий тебе, то пытающийся подружиться.              — Если твоя светлость не желает меня видеть, я могу уйти.              — Не стоит. Я уже начинаю привыкать.              Он снова переводит взгляд на рисунок, задерживается на нём ещё немного, а потом закрывает блокнот и протягивает обратно.              — Нарисуешь меня снова? – спрашивает он.              Хёнджин берёт блокнот, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат. Альфа откидывается на спинку кресла, чуть повернув голову к окну. Серый свет падает на его лицо, смягчая резкие черты. Дождь стучит по стеклу, и в этом стуке есть что-то убаюкивающее, почти гипнотическое.              Хёнджин смотрит на него и видит то, чего не замечал раньше. Вместо привычного образа мраморной статуи он разглядывает простого парня. Уставшего, замкнутого, но сейчас – открытого, позволяющего себя разглядывать.              — Ладно, – выдыхает он.              Достаёт карандаш – тот самый, подаренный Феликсом, – открывает чистую страницу и начинает рисовать. В библиотеке тихо, только дождь барабанит по стёклам, где-то вдалеке едва слышно гудят лампы дневного света, да изредка скрипят половицы под чьими-то шагами. Сюда, в этот уголок, звуки доносятся приглушённо, будто сквозь вату.              Хёнджин выводит линию за линией, штрих за штрихом. Ловит изгиб скулы, тень под скулой, мягкую линию губ, которая сейчас не насмешливая и не сжата в недовольстве. Ресницы, опущенные на глаза, почти неестественно длинные. Пряди волос, падающие на лоб – белые, как первый снег, но сейчас, в сером свете, кажущиеся просто светлыми, почти тёплыми.              Время течёт медленно, вязко. Феликс моргает один раз, другой. Его грудь медленно поднимается и опускается, и впервые за всё время, что Хёнджин его знает, он кажется… спокойным. Когда рисунок почти закончен, альфа вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на него.              — Получилось? – спрашивает он тихо.              Феликс протягивает руку, и Хёнджин отдаёт блокнот. Тот долго рассматривает новый рисунок, водя пальцем по линиям, будто пытаясь запомнить их на ощупь.              — Спасибо, – говорит он наконец. – Это… хороший подарок.              Хёнджин улыбается. Коротко, но искренне.              — Ты просто хорошо сидел.              Феликс хмыкает, возвращает блокнот и снова уставляет взгляд в окно. Дождь всё льёт, но теперь это не кажется Хёнджину таким уж плохим. Где-то вдалеке хлопает дверь – видимо, за кем-то приехали.              

***

             О существовании фотолаборатории Хёнджин узнаёт случайно. Кай, помогающий разбирать старые школьные архивы, рассказывает, что на втором этаже, в конце западного крыла, есть дверь, которую почти никогда не открывают. Раньше там занимался фотокружок, но учитель ушёл на пенсию, а новый так и не появился. Оборудование осталось, пылится потихоньку.              — Если хочешь, могу попросить ключ у завуча, – предлагает Кай. – Она всё равно собиралась списывать эти банки с химикатами, пока кто-нибудь не отравился. А так хоть дело сделаешь.              Хёнджин хватается за эту идею сразу. Плёнка, отснятая в Ёнчоле, всё ещё лежит в его столе – он купил старый плёночный фотоаппарат на барахолке в Пусане, за смешные деньги, и заснял почти всё: Чана, улыбающегося в объектив, близнецов, бегающих по двору, Берта, развалившегося на солнце, и даже несколько кадров с господином Кимом у печи. Проявить негде, а отдавать в городскую лабораторию не хочется – плёнка стала чем-то личным.              И вот теперь он здесь. Фотолаборатория оказывается именно такой, как он представлял: маленькая, тесная, заставленная стеллажами с банками и коробками. Вдоль стен тянутся столы с проявочными бачками, увеличителями и ванночками. Пахнет уксусом, металлом и ещё чем-то неуловимо химическим, что у Хёнджина ассоциируется с детством – когда они с отцом пытались проявить старые плёнки дома, на кухне, и бабушка ругалась на запах.              Красный фонарь горит ровно, заливая комнату тёплым, почти живым светом. Хёнджин возится с проявителем, надев резиновые перчатки, и практически не чувствует усталости после тяжёлого дня занятий.              Дверь скрипит. Хёнджин вздрагивает, чуть не выронив бачок. Он резко оборачивается, и в красном свете видит знакомый силуэт.              Феликс замирает на пороге. Его бледное лицо в этом освещении кажется почти инопланетным – тени пляшут на острых скулах, глаза блестят странным, тёмным блеском. Он смотрит внутрь с любопытством, смешанным с неловкостью.              — Я увидел свет, – тихо говорит он. – Думал, тут никого не бывает.              Хёнджин выдыхает, чувствуя, как сердце успокаивается.              — А ты что, интересуешься? – спрашивает он, отворачиваясь обратно к бачку. – Заходи, если хочешь. Только дверь прикрой, чтобы свет не просачивался.              Феликс медлит секунду, а потом шагает внутрь. Дверь за ним закрывается почти бесшумно. Он останавливается у входа, оглядывая лабораторию. В красном свете его лицо кажется ещё более контрастным – белая кожа, тёмные тени, блестящие глаза.              — Я не думал, что здесь такое есть, – говорит он негромко.              — А я не думал, что ты интересуешься фотографией, – парирует Хёнджин, возвращаясь к работе. – Но раз уж пришёл, можешь помочь. Только перчатки надень, вон там, на полке.              Феликс послушно отходит к стеллажу, берёт пару перчаток, надевает. Подходит ближе, встаёт рядом, глядя, как Хёнджин переливает проявитель из бачка в ванночку.              — В Испании, когда мы ещё жили там, отец увлекался плёночной фотографией. У него была своя лаборатория, прямо в доме. Я маленький был, вечно крутился под ногами. Он учил меня заряжать плёнку, следить за временем проявки, – альфа замолкает, вдыхает воздух, будто запах химикатов что-то всколыхнул в памяти. – Я почти забыл, как это пахнет.              — Тогда ты должен помнить, как делать это правильно, – говорит он, протягивая Феликсу вторую ванночку. – Держи. Будешь промывать.              Феликс берёт её, и их пальцы снова соприкасаются – ледяные и тёплые. Они работают молча, Ли ловко орудует щипцами, перекладывая плёнку из одного раствора в другой, и Хёнджин с удивлением замечает, что его движения точны и уверенны. Он действительно знает, что делать.              Когда первый лист с отпечатками выходит из фиксажа и повисает на бельевой верёвке, натянутой поперёк комнаты, они оба уставились на него. На маленьком кусочке бумаги появляется Чан, кажущийся на нём ещё меньше. Улыбающийся во весь рот, кудряшки разлетаются во все стороны, ямочки выглядывают на щеках. Он стоит у крыльца, в руках – корзинка с ягодами, и солнце падает прямо на него, делая фотографию ярче.              Феликс задерживает взгляд на этом снимке, но ничего не говорит.              Следующие снимки выходят один за другим: размытые фигуры двойняшек, бегущих по двору; Берт, лежащий на траве; господин Ким у печи, в облаке муки; сам Хёнджин, случайно пойманный в объектив – сидит на крыльце, задумчивый, с карандашом в руке.              Они почти заканчивают, когда Хван достаёт последний лист. На нём – цветок, крупный, с волнистыми лепестками, необычного пурпурно-синего оттенка. Тот самый, который он рисовал в блокноте.              — О, – выдыхает Феликс, беря снимок в руки. Он всматривается, и на его лице появляется странное выражение. – Ты знаешь, что это?              — Цветок, – Хёнджин пожимает плечами. – Я его в Ёнчоле сфоткал, у забора рос. Красивый очень. А что?              — Это мальва, – тихо говорит Феликс. – Я не думал, что она здесь растёт. В Испании её много, у нас во дворе целые кусты были. Отец говорил, это к счастью.              Хёнджин смотрит на цветок на снимке, потом на Феликса. Тот всё ещё держит фотографию, и в красном свете его лицо кажется почти нежным.              — Красивая, – говорит Хёнджин. – Я сразу её заметил, когда увидел.              Феликс вдруг переводит взгляд на него, и в его глазах мелькает искорка – не насмешка, нет, что-то другое, тёплое.              — Ага, – говорит он медленно. – На твои волосы похоже. Такой же синий, насыщенный.              Хёнджин машинально касается своей головы. Новая краска держится хорошо, волосы отливают тёмным аквамарином.              — Ну… может быть, – смущается он.              Феликс усмехается – коротко, но без обычной колючести.              — Будешь отныне Мальвиной.              — Чего? – Хёнджин уставился на него. – Кем?              — Мальвиной, – повторяет Феликс. Он аккуратно вешает снимок сушиться и садится на край стола, глядя на Хёнджина. В красном свете его глаза кажутся почти чёрными, но в них пляшут смешливые огоньки. – У нас в Испании, в маленьком городке, куда мы переехали, иногда показывали фильмы с итальянскими субтитрами. Детские, в основном. И один мне очень нравился – советский мультфильм про деревянного мальчика.              — Пиноккио? – догадывается Хёнджин.              — Нет, но очень похоже, – Феликс качает головой. – Назывался как-то иначе. Там была кукла с синими волосами, Мальвина. Она всех учила, воспитывала, такая… правильная. И очень красивая. Я в детстве даже влюбился в неё немножко, – он усмехается уже открыто. – У тебя волосы были похожего цвета.              Хёнджин чувствует, как щёки начинают гореть. Спасибо красному свету – не видно.              — Ты сравниваешь меня с куклой из советского мультика?              — С красивой куклой, – поправляет Феликс. – Мальвина. Тебе идёт.              — Мальвина, – повторяет Хёнджин, пробуя имя на вкус. – Звучит как-то… по-детски.              — Зато забавно.              Хёнджин смотрит на Феликса, на его лицо в красном свете, на тени под глазами, на расслабленные плечи и думает о том, как странно всё складывается. Ещё месяц назад этот парень казался ему врагом, раздражающим заносчивым парнем (да и сейчас, иногда Ли бывает невыносим), а теперь они сидят в красной комнате, проявляют фотографии, и Феликс называет его именем любимой героини из детства.              Они ещё немного сидят молча. Дождь за окном стихает, превращаясь в лёгкую морось. В фотолаборатории тепло, пахнет химией и старой бумагой, и красный свет создаёт иллюзию, что время остановилось.              — Дай посмотрю ещё раз, – Феликс кивает на снимок с мальвой.              Хёнджин снимает его с верёвки, протягивает. Альфа берёт фотографию бережно, кончиками пальцев, и долго всматривается в пурпурные лепестки.              — Я хочу оставить себе один отпечаток, – говорит он. – Можно?              — Конечно, – Хёнджин кивает. – Он ведь тебе дорог.              Феликс улыбается – коротко, но так искренне, что у Хёнджина перехватывает дыхание.              

***

             Следующие дни переворачивают представление Хёнджина о Феликсе с ног на голову.              Оказывается, за ледяной маской, которую тот носит в школе – за этим вечно настороженным взглядом, за колючим молчанием, за демонстративной отстранённостью – скрывается совершенно другой человек. Стоит двери фотолаборатории закрыться за их спинами, как Феликс меняется: исчезает колючая настороженность, уходит ледяной взгляд, плечи опускаются, расслабляются. Он садится на свой стул в углу, поджимает ноги и просто смотрит, как Хёнджин работает.              Иногда они молчат часами, иногда говорят – о каких-то мелочах, неважных вещах. О погоде, об учителях, о дурацких школьных новостях. Феликс редко начинает разговор первым, но если Хёнджин спрашивает, отвечает – коротко, но без обычной своей отстранённости.              В один вечер, когда они развешивают все снимки и остаётся только ждать, пока они высохнут, Феликс вдруг тянется к коробке с остатками печенья, которую Хёнджин притащил из дома. Коробка жестяная, старая, с цветами на крышке. Омега нашёл её в кладовке и решил, что она отлично подойдёт для переноски угощений. Внутри лежит печенье – то самое, которое Чан пёк специально для него.              — Это то же самое? – спрашивает Феликс, принюхиваясь.              Движение почти незаметное – он чуть склоняет голову, втягивает воздух, и на его лице появляется странное выражение. Будто он пытается угадать состав по запаху.              — То самое. Чан испёк.              Феликс берёт одно печенье, рассматривает его со всех сторон – неровные края, золотистая корочка, сахарная пудра, осыпающаяся на пальцы. Потом откусывает половину и зажмуривается. На его лице появляется такое блаженное, такое расслабленное выражение, что Хёнджин невольно смеётся.              — Ты выглядишь как кот, который нашёл сметану.              — Оно очень вкусное, – Феликс открывает глаза и откусывает ещё кусок.              Жуёт он тщательно, с наслаждением, будто это не просто печенье, а что-то невероятно редкое и ценное.              — Я вообще люблю сладкое, – признаётся он, прожевав. – Просто в школе приходится держать лицо.              — Какое лицо? – уточняет Хёнджин, улыбаясь. – « Я всех ненавижу и вообще я снежная королева »?              Феликс фыркает, звук получается неожиданным – низким, грудным, совершенно не похожим на его обычный голос. Он давится крошкой, закашливается, но продолжает фыркать, пытаясь сдержать смех.              — Снежная королева? Серьёзно?              — Ага, – Хёнджин кивает, наслаждаясь его реакцией. – Только веснушки выдают обратное.              Феликс замирает, печенье застывает на полпути ко рту. Он смотрит на Хёнджина с каким-то новым, нечитаемым выражением.              — Ты их видишь?              Голос становится тише. Осторожнее.              — Что?              — Веснушки. Обычно я их замазываю.              Хёнджин пожимает плечами. Он действительно их видит, серую россыпь на щеках Феликса, на переносице, на шее. Они бледные, почти незаметные при обычном освещении, но в красном полумраке лаборатории проступают отчётливее, создавая на коже замысловатый узор. А сейчас, когда они сидят близко – Феликс на своём стуле, Хёнджин на табуретке рядом – он замечает, что веснушки не только на лице. Они покрывают всё тело, насколько можно судить по открытым участкам кожи. Запястья, шея, ключицы, даже пальцы – везде эта серая россыпь, как мелкие звёзды на бледном небе.              — У меня они везде, – тихо говорит Феликс, перехватив его взгляд. – Спина, плечи, даже ноги. В детстве меня было невозможно поймать дома, всегда где-то на улице, с друзьями. В Испании никто не обращал внимания, там много людей с веснушками, а здесь…              — А здесь что?              — Здесь это ещё одна причина быть « странным », – усмехается Феликс. – Лишнее доказательство, что я не такой, как все. Как будто без этого мало.              Хёнджин смотрит на него – на горькую усмешку, на опущенные плечи, на пальцы, сжимающие надкусанное печенье так, что оно крошится. И вдруг, не думая, не соображая, что делает, протягивает руку. Легонько касается его запястья. Кожа холодная, ледяной, неестественный холод, от которого по телу Хёнджина пробегают мурашки. Но под пальцами, под этим холодом, чувствуется россыпь мелких точек.              — Мне нравится, – говорит он просто.              Голос звучит в тишине лаборатории отчётливо, как удар колокола.              — Чанни как-то сказал, что веснушки похожи звёздное небо. У тебя, вот тут, рядом с ухом, созвездие Сириуса.              Феликс замирает. Перестаёт дышать, перестаёт моргать, превращается в мраморное изваяние, и только глаза – серебристо-серые, сейчас кажущиеся почти чёрными в красном свете – смотрят на Хёнджина с чем-то, чему тот не может подобрать названия.              Он смотрит долго, не убирает руки, хотя Хёнджин давно уже отдёрнул свою, а потом, так же резко, как замер, – отмирает. Дёргается, будто очнулся, и уставился в сторону, на развешанные снимки.              — Ты знаешь, что это за цветок? – спрашивает он, указывая на один из отпечатков.              Хёнджин прослеживает за его взглядом. На снимке, у старого школьного забора, растёт что-то ярко-оранжевое. Высокие стебли, причудливые цветы, похожие на раскрытые пасти.              — Понятия не имею. Я сфотографировал, потому что он выглядит красиво.              — Львиный зев, – говорит Феликс. – Его плоды, когда созревают, становятся похожи на маленькие черепа, а если надавить с двух сторон – они открываются, как рот. Дети любят играть – заставляют их « разговаривать ».              — Ты что, ботаник? – Хёнджин пытается вернуть разговору лёгкость.              — Нет, – Феликс качает головой. – Близкий человек увлекался цветами.              Длинная, тягучая пауза.              — У нас во дворе в Испании было полно всего. Розы, лилии, львиный зев, даже какой-то виноград рос, хотя для вина не годился. Аппа каждое утро выходил поливать, ещё затемно, пока солнце не начало печь, и рассказывал нам про каждое растение. Где какое любит расти, какую почву, как поливать, когда обрезать. Я запомнил.              Хёнджин слушает, боясь спугнуть. Феликс редко не говорит об отце, ещё реже о других людях, никогда не упоминает прошлое. А тут – рассказывает сам, без вопросов, без понуканий.              — Он говорил, что растения чувствуют настроение, – продолжает Феликс тихо. – Что если подходить к ним со злостью, они зачахнут, а если с любовью – будут цвести даже там, где не должны.              Он замолкает.              В лаборатории тихо. Только гудят старые лампы, только журчит вода в трубах где-то в стене, только шуршат фотобумагой развешанные снимки.              — Скучаешь по нему? – спрашивает Хёнджин тихо.              Феликс не отвечает, смаргивает лишь крошечную слезинку.              С тех пор они проводят в лаборатории каждый вечер. Как только заканчиваются уроки, Хёнджин идёт в противоположное крыло, Феликс появляется минут через десять-пятнадцать – якобы случайно, якобы просто мимо проходит. Хван приносит печенье, иногда бутерброды – просто так, на всякий случай. Феликс сначала отказывается, говорит « не надо », но потом перестаёт. Просто берёт и ест, иногда молча, иногда комментируя.              — Тут масла многовато.              — Ты вообще можешь просто сказать « спасибо »?              — Спасибо. Но масла всё равно многовато.              Хёнджин смеётся, Феликс делает вид, что не замечает, но уголки его губ предательски подрагивают.              В среду Ли притаскивает маленькую коробочку. Обычную, картонную, из-под каких-то лекарств. Ставит на стол между ними и молча открывает. Внутри, на ватке, лежат брелоки, штук десять-двенадцать, все из прозрачной эпоксидной смолы. Внутри каждого что-то своё: засушенные цветы, крошечные ракушки, блёстки, мелкие фигурки. Один – с настоящим клевером, четырёхлистным, между прочим, другой – с крошечной бабочкой, застывшей в прозрачном плену.              — Это я сделал, – смущённо признаётся Феликс, глядя куда-то в сторону. – Руки занять чем-то надо. А то мысли лезут.              Хёнджин берёт один брелок – с синим цветком внутри, подносит к свету, крутит. Смола идеально прозрачная, без пузырьков, без дефектов. Цветок застыл в ней, как в янтаре, сохранив каждый лепесток, каждую тычинку.              — Красиво, – говорит он честно. – Очень.              — Правда? – Феликс косится на него, проверяя, не врёт ли.              — Правда. Ты сам учился?              — Ну, в интернете посмотрел, как заливать. А формы… формы сам делал. Силиконовые.              Хёнджин рассматривает брелоки один за другим. Каждый уникален, в одном – крошечный листок клёна, красный, будто только что упавший с дерева, в другом – блёстки, создающие внутри эффект звёздного неба. В третьем – миниатюрная фигурка совы, застывшая в прозрачной глубине.              — Это сколько же времени уходит? – спрашивает он.              — По-разному. Заливка быстрая, а вот полировка… – Феликс пожимает плечами. – Я их вручную полирую.              Хёнджин вертит в руках брелок с синим цветком и не может оторваться. Цветок нежный, почти прозрачный, с тонкими лепестками. В смоле он кажется живым.              — Нравится? – спрашивает альфа напряжённо, словно ему очень важно услышать ответ.              — Очень.              — Забирай.              — Что? – Хёнджин поднимает глаза. – Но ты же сам делал…              — Для тебя, – Феликс отворачивается, пряча взгляд, – не жалко. Забирай, пока щедрый.              Красный свет лаборатории не может скрыть, как предательски розовеют его щёки. Даже веснушки, кажется, становятся темнее. Хёнджин сжимает брелок в ладони. Смола приятно холодит кожу, а внутри, под прозрачной толщей, замер синий цветок.              — Спасибо, – говорит он тихо.              Феликс кивает, всё ещё не глядя на него.              Всю дорогу домой Хёнджин чувствует этот брелок в кармане. Он греет его пальцами, достаёт и рассматривает при свете фонарей, снова прячет, и внутри разливается что-то тёплое, не имеющее отношения ни к погоде, ни к одежде.              Иногда, когда разговор затухает и они просто сидят в тишине, Феликс вдруг начинает говорить на испанском. Он может молчать полчаса, рассматривая снимки или следя за руками, а потом вдруг выдаёт длинную фразу на мягком, певучем языке. Хёнджин замирает, пытаясь уловить хоть знакомое слово, но тщетно – испанский льётся рекой, совершенно чужой, незнакомый, но завораживающий.              — Что ты сказал? – спрашивает он, когда Феликс замолкает.              Феликс ухмыляется – той самой ленивой, довольной ухмылкой, которая появляется у него только здесь, в лаборатории.              — Сказал, что у тебя нос в чернилах.              — Врёшь!              — Не-а, – Феликс показывает пальцем на его щёку.              Хёнджин проводит рукой по лицу – и действительно находит синее пятно.              — Вот зараза, – бормочет он, стирая.              — А ещё сказал, что ты похож на клоуна, – добавляет Феликс, и в его глазах пляшут смешинки.              — Ну всё, – Хёнджин замахивается на него, но Феликс ловко уворачивается.              Он двигается быстро – удивительно быстро для человека, который в школе кажется вечно уставшим и заторможенным. Уворачивается, отскакивает, смеясь тем самым низким, грудным смехом – совершенно не похожим на ледяное молчание в школе, на колючие взгляды, на демонстративную отстранённость – заставляет Хёнджина улыбаться в ответ.              Всё меняется в четверг.              Они задерживаются в лаборатории дольше обычного. Хёнджин проявляет новую плёнку – отснятую в выходные, когда они с отцом ездили за город. Кадры получаются хорошие: весенний лес, река, старый мост, заброшенная церковь. Феликс помогает молча – подаёт плёнку, переставляет ванночки с химикатами, следит за временем.              Но Хёнджин замечает, что его взгляд то и дело падает на стол.              Там, среди прочего хлама, лежит чей-то забытый журнал. Старый, потрёпанный, с загнутыми уголками. На обложке красуется фотоаппарат – новенький, дорогой, с большим объективом. Глянцевые страницы обещают обзоры, тесты, советы профессионалов.              Феликс смотрит на этот журнал так, будто это не печатное издание, а портал в другой мир.              — Нравится? – спрашивает Хёнджин, кивая на журнал.              Феликс дёргается. Будто его поймали за чем-то постыдным.              — Просто посмотрел.              — Феликс.              — Что?              — Ты на него уже полчаса смотришь не отрываясь.              Феликс молчит. Отводит взгляд, уставился в стену.              — Хочешь такой? – спрашивает Хёнджин прямо.              Альфа кивает едва заметно.              — Отец учил меня фотографировать, – говорит он тихо. – На старый « Никон », плёночный, полностью ручной. Он говорил, что настоящая фотография – это когда ты сам выставляешь выдержку, диафрагму, фокус. Когда понимаешь, как свет падает на плёнку.              Он замолкает, собираясь с мыслями.              — Я потом, когда я переехал в Корею, то попытался найти такой же. Они почти не сохранились, в комиссионках ничего нет, в интернете – втридорога стоят, за доставку дерут неимоверно, а приходит какое-то барахло. Два раза купился на привлекательную цену, а приехала разбитая развалюха.              — А этот? – Хёнджин кивает на журнал. – Не плёночный.              — Он цифровой, – Феликс пожимает плечами. – Но с ручными настройками. Можно выставлять всё то же самое – выдержку, диафрагму, ISO. Как на плёнке, только результат сразу видно. И качество хорошее, объектив светосильный.              Он говорит об этом с такой тоской, с такой скрытой болью, что у Хёнджина щемит внутри.              — Почему не купишь? – спрашивает он осторожно.              Феликс горько усмехается.              — Минхо и так на нас много тратит. Лекарства, одежда, школа. Просить ещё и дорогую игрушку… – он качает головой. – Неудобно. Он и так для нас всё делает.              — Но ты же хочешь.              — Хочу, – Феликс вздыхает. – Только это ничего не меняет. Не знаю даже, зачем я тебе это говорю. Просто… иногда хочется.              Он замолкает. Хёнджин тоже молчит, но внутри у него что-то кипит.              Не от злости – от желания сделать хоть что-то.              

***

             Весь следующий день он думает об этом разговоре. На уроках, на переменах, даже когда Бомгю рассказывает очередную глупость, его мысли всё равно возвращаются к вчерашнему вечеру, к тихому голосу Феликса, к его пальцам, осторожно перелистывающим журнальные страницы.              К вечеру у него созревает план. Когда Сокджин возвращается с дежурства, Хёнджин уже ждёт его на кухне.              Он специально приходит пораньше – за полчаса до того, как отец должен появиться в дверях. Ставит чайник, достаёт из шкафчика пирожные, которые альфа любит больше всего, расставляет всё на столе: две кружки, заварник с зелёным чаем, тарелку с угощением, сахарницу. Садится на стул, кладёт руки на стол, потом убирает под стол – не может усидеть спокойно.              Сердце колотится где-то в горле, хотя ничего страшного в предстоящем разговоре нет. Отец никогда не отказывает без причины, но Хёнджин всё равно волнуется – не за себя, а за то, чтобы всё получилось. Сокджин появляется в дверях ровно в половине девятого. Уставший, с тёмными кругами под глазами – ночное дежурство даётся ему всё тяжелее с каждым годом, хотя он никогда не жалуется. Форма измята, воротник расстёгнут, галстук болтается на шее свободной петлёй. Увидев сына, накрытый стол и дымящийся чайник, он замирает на пороге и хмурится – та самая привычка, которая осталась у него ещё со времён работы следователем: сначала заподозрить неладное, потом уже радоваться.              — Ты чего? – голос у него хриплый после долгого дня, но в нём слышится мягкое подозрение. – Случилось что?              — Ничего. Садись, поешь.              Сокджин скидывает форменную куртку на спинку стула, разминает шею – хрустят позвонки – и опускается на стул напротив. Берёт печенье, откусывает, запивает чаем из большой кружки, которую Хёнджин специально поставил с его любимой стороны – ручкой вправо. Смотрит на сына поверх кружки долгим, изучающим взглядом, от которого невозможно ничего скрыть.              — Выкладывай, – говорит он, отставляя кружку. – Я же вижу, у тебя вопрос горит, прямо искрит, глаза блестят. Что стряслось?              Хёнджин мнётся, собираясь с духом. Пальцы теребят край собственной футболки, накручивают нитку, отпускают, снова накручивают. Он смотрит на отца, потом на стол, потом снова на отца. В голове прокручивает фразы, которые готовил весь день, но все они кажутся глупыми и детскими.              Потом выпаливает, почти не глядя:       — Па, можно поработать?              — Поработать? – брови Сокджина ползут вверх, собирая на лбу глубокие морщины. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. – В смысле – поработать? Ты же учишься.              — Ну, после уроков. Или в выходные. Деньги нужны.              — Зачем? – Сокджин подаётся вперёд.              — На подарок.              — Кому?              — Одному знакомому, – говорит он уклончиво, надеясь, что отец не станет допытываться. – Он… ему нужна одна вещь, а попросить он не может. Я хочу сделать сюрприз.              Сокджин смотрит на него долго, изучающе, прищурившись, склонив голову чуть набок. В кухне тихо, только часы тикают на стене да где-то за окном проезжает машина. Потом на его лице появляется мягкая улыбка, привычная, отцовская, от которой весь дом освещается – она играет на его пухлых губах с самого детства, когда он подхватывал маленького Хёнджина на руки после долгого рабочего дня и нюхал его макушку, приговаривая: « Как же я по тебе соскучился ».              — Ты про Феликса, что ли?              — Па! – Хёнджин чувствует, как краснеет до корней волос, до самых кончиков ушей, которые теперь наверняка горят красным светом. Он хочет сказать что-то ещё, но слова застревают в горле.              — Да ладно, я же вижу, – Сокджин отмахивается, и в его жесте нет насмешки, только тёплая, понимающая снисходительность. – Ты о нём последнее время много говоришь.              Хёнджин молчит, чувствуя, как горят уши, как сердце стучит где-то в горле, как хочется провалиться сквозь землю – но в то же время внутри разливается странное облегчение. Не надо больше ничего скрывать.              — Так что за подарок? – спрашивает отец уже серьёзно, возвращая разговор в деловое русло. Он пододвигает к себе тарелку с пирожным, берёт ещё одно, но не ест – вертит в пальцах, ожидая ответа.              — Фотоаппарат, – выдыхает Хёнджин, и вместе с этим словом уходит последнее напряжение. – Дорогой. Он хочет фотографировать, как его отец учил, а попросить не может, потому что…              — Потому что гордый? – понимающе кивает Сокджин.              — Потому что не хочет обременять. Мистер Ли и так заботится о них, а Феликс считает, что просить ещё что-то – неправильно.              Альфа вздыхает, трёт переносицу – думает, просчитывает варианты, взвешивает. В кухне слышно только его дыхание и тихое тиканье часов.              — Деньги – дело наживное, – говорит он наконец, откладывая печенье. – Ты уверен, что хочешь именно так? Подарок своими силами?              — Да, – омега поднимает глаза на отца, и в его взгляде столько решимости, что Сокджин на секунду замирает, узнавая в этом упрямстве молодого себя. – Для меня это очень важно.              Сокджин снова улыбается, жарко, с какой-то особенной гордостью, которая зажигает в его глазах мягкий свет. Он смотрит на сына – такого взрослого в эту минуту, такого серьёзного.              — Упрямый ты у меня, – говорит он, вставая из-за стола. Стул скрипит по линолеуму, и этот звук кажется Хёнджину очень домашним, очень родным. – Ладно.              Он обходит стол, подходит к Хёнджину и легонько щёлкает его по носу, потом его рука опускается на сыновье плечо, сжимает его – крепко, по-отцовски.              — Знаешь, у нас в участке есть ребята, которым вечно некогда. Кому детей из школы забрать, кому пса выгулять, кому помочь с переездом. Я позвоню, спрошу. А пока…              Он лезет в карман форменных брюк, долго шарит, вытаскивает скомканный носовой платок, ключи, какой-то чек – и наконец несколько купюр. Складывает их стопкой, ровно, как учили на службе, и кладёт на стол перед сыном.              — Это треть суммы. Остальное заработаешь.              — Па… – Хёнджин смотрит на деньги, потом на отца, и горло сжимается от нахлынувших чувств. Он не знает, что сказать – спасибо кажется слишком маленьким словом.              — Но без фанатизма, слышишь? – Сокджин грозит пальцем, и в его голосе появляются строгие нотки. – Если увижу, что ты в школе засыпаешь, что оценки падают – всё, сворачиваем лавочку. Мне нужен здоровый сын, ясно?              — Ясно, – выдыхает Хёнджин, и уголки его губ поднимаются в улыбке.              — Иди сюда.              Сокджин распахивает руки, и юноша бросается в них. Отец обнимает его – крепко, по-медвежьи, прижимая к груди, гладит по спине широкой ладонью. От него пахнет жасмином, женским гелем для душа, который он случайно купил в прошлом месяце и теперь отказывается менять, потому что « запах приятный », кофе и чем-то родным, невыразимо домашним, что не описать словами.              — Ты хороший сын. Я горжусь тобой, – тихо говорит отец в макушку, и его голос звучит глухо, растроганно. – И друг хороший. Я очень рад, что у тебя появляется больше друзей.              Хёнджин молчит, уткнувшись носом в его плечо. Вдыхает этот запах, слушает, как бьётся отцовское сердце, и чувствует, как внутри разливается тепло – такое сильное, что на глаза наворачиваются слёзы, но он их сдерживает.              Следующие четыре дня превращаются в марафон.              Утром – школа, после уроков – работа, между ними – уроки, которые Хёнджин делает урывками, и короткие перерывы на сон, которых вечно не хватает. Он встаёт в шесть утра – будильник вибрирует под подушкой, и каждое утро кажется, что его поднимают с того света. Первые пятнадцать минут он просто сидит на кровати с закрытыми глазами, собирая себя по кусочкам, потом бежит в ванную, плещет в лицо ледяной водой, жуёт тост на ходу, пока собирает рюкзак. Уроки делает в школьной библиотеке до первого звонка – благо библиотекарша пускает его раньше всех, видя, как он старается.              В школе почти не разговаривает – экономит силы, каждую свободную минуту дремлет на переменах, положив голову на сложенные руки. Бомгю обиженно дуется, подкалывает его, спрашивает, не заболел ли он, не влюбился ли, не умирает ли. Хёнджин только качает головой, обещает, что всё объяснит позже, и снова проваливается в полудрёму.              В понедельник он сидит с двухлетней дочкой сослуживца отца. Девочку зовут Сора, она милая, кудрявая, с огромными карими глазами и вечно мокрым носом – на улице похолодало, и у всех детей в городе текут сопли. Хёнджин приходит к ним в пять вечера, когда мать – молодая женщина с вечно уставшим лицом – уезжает на ночную смену в больницу.              Сора встречает его в коридоре, сжимая в руках плюшевого зайца за ухо. Она смотрит на Хёнджина серьёзно, оценивающе, потом кивает – принято – и утаскивает его в комнату смотреть мультики. Квартира маленькая, однокомнатная, заставленная детскими игрушками. Хёнджин сидит на кухне, делает уроки, прислушиваясь к звукам из комнаты. Сора смотрит « Принцессу-лебедь » – уже в пятый раз, судя по тому, как легко она повторяет реплики героев. Иногда девочка приходит и показывает ему игрушки: зайца, мишку, куклу с оторванной рукой, которую она нарекла Чису. Иногда требует, чтобы он смотрел мультик вместе с ней, и тогда Хёнджин откладывает тетради, садится на пол рядом с ней и смотрит на экран, пока Сора не утыкается ему в плечо и не засыпает.              Иногда она просто сидит рядом и молчит, сунув палец в рот, и Хёнджин гладит её по голове, чувствуя, как мягкие волосы щекочут ладонь.              Он уходит в десять, когда мать возвращается со смены – бледная, но улыбающаяся. Она протягивает ему тридцать тысяч вон, говорит спасибо и долго смотрит вслед, когда он спускается по лестнице.              Дома Хёнджин складывает деньги в конверт, который прячет под подушку. В конверте уже есть деньги от отца – он пересчитывает всё дважды, чтобы убедиться, что сумма сходится, потом падает в кровать и засыпает мгновенно, даже не выключив свет.              Во вторник он выгуливает сенбернара. Пса зовут Ком – « Медведь » – и он действительно размером с медведя. Огромный, лохматый, слюнявый, с добрыми карими глазами, которые смотрят на мир с неизменным любопытством. Когда Хёнджин заходит в квартиру, Ком бросается к нему, положив лапы на плечи – тяжёлые, как мешки с картошкой, – и пытается лизнуть в лицо шершавым языком.              Хёнджин едва удерживает поводок, когда они выходят на улицу. Ком тянет его по улицам Чольсу, обнюхивая каждый столб, каждый куст, каждую урну. Пёс останавливается каждые пять метров, чтобы пометить территорию, или замирает, глядя на пролетающую птицу, или вдруг срывается с места, потому что унюхал что-то интересное впереди. За два часа они обходят полгорода – от окраины до центра, от центра до набережной, от набережной до парка. Хёнджин чувствует, как руки немеют, как плечи тянет от напряжения, но Ком счастлив – он виляет хвостом, дышит открытой пастью, периодически тычется мокрым носом в ладонь Хёнджина, требуя ласки.              Хозяин – пожилой мужчина с седыми усами, тоже из участка отца – встречает их у подъезда, улыбается, глядя на уставшего Хёнджина. Платит двадцать тысяч и говорит приходить ещё, если понадобится.              Хёнджин кивает, хотя в голове уже прокручивается расписание на завтра.              В среду он красит забор, длинный, старый, с облупившейся голубой краской, которая осыпается под кистью мелкими хлопьями. Хозяйка – бабушка лет семидесяти, с добрым морщинистым лицом и вечно мокрыми от слёз глазами – снабжает его кистью, ведром краски и бесконечными рассказами о своей молодости. Она говорит о муже, который умер пять лет назад, о детях, которые уехали в Сеул и звонят раз в месяц, о том, как красиво было здесь раньше, когда по улице ходили коровы, а по вечерам собирались соседи.              Хёнджин слушает вполуха, но кивает в нужных местах, потому что бабушке нужно выговориться, а ему – покрасить забор до заката. Краска пахнет резко, химически, и этот запах въедается в кожу, в волосы, в одежду. Он мажет доски широкими движениями, стараясь не пропускать участки, но краска ложится неровно – на старом дереве вздуваются пузыри, которые потом лопаются, оставляя некрасивые подтёки.              К концу дня руки гудят, плечи ноют, спина затекла. От Хёнджина пахнет краской и растворителем, несмотря на то, что он мыл руки три раза – сначала в бабушкиной кухне жидким мылом с запахом яблока, потом в школьном туалете, потом дома хозяйственным мылом, которое отец держит в ванной для особо стойких запахов.              В конверте прибавляется ещё пятьдесят тысяч. Хёнджин пересчитывает деньги перед сном, и понимает, что до нужной суммы остаётся всё меньше.              В четверг самая тяжёлая работа – помощь с переездом. Сослуживец отца, молодой парень по имени Сокмин, переезжает в новую квартиру. Он весёлый, говорливый, постоянно шутит, но Хёнджину не до шуток – он таскает коробки с утра до вечера. Сначала из старой квартиры в грузовик – по лестнице с четвёртого этажа, потому что лифт не работает. Потом из грузовика в новую квартиру – тоже по лестнице, но на этот раз на пятый этаж.              Коробки тяжёлые – в одной книги, в другой посуда, в третьей, кажется, якорь или мешок цемента, судя по тому, как она оттягивает руки. Хёнджин носит их одну за другой, стараясь не смотреть на пролёты лестницы, чтобы не закружилась голова. Руки скользят от пота, и на середине подъёма он чуть не роняет коробку с чем-то стеклянным – сердце ухает в пятки, но Сокмин подхватывает снизу, и они вместе заносят её в квартиру.              К вечеру Хёнджин едва держится на ногах. Руки дрожат мелкой дрожью, спина ноет так, что не разогнуться, в глазах двоится. Он прислоняется к стене в коридоре новой квартиры, закрывает глаза и стоит так несколько минут, просто пытаясь отдышаться.              Сокмин, глядя на его состояние, хлопает его по плечу, суёт в руки бутылку воды и говорит:       — Ты молодец, парень. Держи.              Он протягивает сто тысяч вон – вдвое больше, чем договаривались. Хёнджин смотрит на деньги, потом на Сокмина, пытается отказаться, но тот только смеётся и засовывает купюры в карман его куртки.              — Приходи, если ещё что понадобится. Работу найдём.              Хёнджин кивает и плетётся домой, мечтая только о кровати. Ноги не слушаются, каждый шаг даётся с трудом, мир кажется размытым и далёким. Он заходит в подъезд, поднимается по лестнице, открывает дверь ключом, который выпадает из ослабевших пальцев дважды.              Дома Сокджин уже ждёт его с ужином. Увидев сына в дверях, он охнул – и это « ох » говорит больше, чем любые слова.              — Джинни! Ты на себя похож? – он бросается к нему, подхватывает его под локоть, ведёт к столу.              — Нормально, – хрипит омега, падая на стул. Голова кружится, перед глазами плывут круги, но он пытается улыбнуться, чтобы отец не волновался.              — Какой нормально?! – Сокджин трогает его лоб – горячий, потный – заглядывает в глаза, щупает пульс на запястье. – Ты синий! Весь синий! Давай быстро в душ и спать. Завтра никакой работы!              — Пап, осталось немного… – Хёнджин пытается возразить, но голос звучит слабо, жалко.              — Я сказал – спать! – голос отца не терпит возражений, но в нём больше беспокойства, чем строгости. – Слышишь меня? Никакой работы. Ты себя в гроб загонишь, а кому этот фотоаппарат тогда нужен будет?              Хёнджин не спорит, у него просто нет сил. Он доползает до ванной, кое-как стягивает пропахшую краской и потом одежду, встаёт под душ – вода кажется ледяной, хотя на самом деле тёплая. Стоит под струёй несколько минут, глядя, как вода уносит в слив серую пену, потом выключает, вытирается, надевает чистую футболку и рубашку-пижаму.              Он падает в кровать, даже не пересчитав деньги в конверте – просто засовывает руку под подушку, нащупывает пальцами плотный край, убеждается, что он на месте, и проваливается в сон.              Но перед тем, как сознание окончательно отключается, он думает о Феликсе.              О том, как тот откроет коробку. О том, как удивится – широко распахнутыми глазами, в которых отразится вспышка радости. О том, как, может быть, улыбнётся – той самой настоящей улыбкой, которую Хёнджин видел только один раз, в красном полумраке фотолаборатории, когда Феликс смотрел на отпечаток, который у него получился. Как приятно делать людей счастливыми, однако.              Пятница наступает как-то незаметно.              Хёнджин просыпается от того, что кто-то трясёт его за плечо. Где-то далеко, на границе сна и яви, звучит голос отца, но слова не разобрать. Он пытается открыть глаза, но веки слипаются, тело налито свинцом, и кажется, что если сейчас встать, оно просто рассыплется на части.              — Вставай, соня. Едем в Пусан.              Пусан. Это слово пробивается сквозь туман в голове, цепляется за что-то важное. Хёнджин заставляет себя открыть глаза. Над ним стоит отец, уже одетый, с кружкой кофе в руке. За окном ещё темно, но в комнате горит настольная лампа, и её свет кажется слишком ярким, режет глаза.              — Правда? – голос хриплый, как будто он не пил неделю.              — Правда. Давай поднимайся, а то все фотоаппараты разберут.              Фотоаппарат. Феликс. Подарок.              Омега вскакивает так резко, что чуть не сваливается с кровати – голова идёт кругом, перед глазами плывут тёмные пятна, но он хватается за спинку кровати, удерживается. Через секунду мир возвращается на свои места, и Хёнджин мчится в ванную быстрее, чем когда-либо бегал на физкультуре.              Чистит зубы, умывается, причёсывается – волосы торчат во все стороны, не слушаются расчёски, но ему всё равно. Надевает чистую футболку, джинсы, толстовку, проверяет под подушкой – конверт на месте, в нём деньги, которые он пересчитывал вчера перед сном, даже когда не мог держать глаза открытыми.              Через полчаса они уже сидят в машине и едут по трассе в сторону Пусана. Осеннее солнце только поднимается, разливая по небу розово-золотистый свет. Оно светит в окна, играет на капоте, отражается от луж, оставшихся после ночного дождя. За окном проносятся поля, перелески, деревеньки – всё в золоте и багрянце, потому что осень в этом году выдалась на редкость красивой.              — Доволен? – спрашивает Сокджин, покосившись на него.              — Ага, – Хёнджин улыбается, и эта улыбка получается такой широкой, что болят скулы.              — Деньги все с собой взял?              Омега похлопывает по рюкзаку, где в потайном кармане лежит конверт. За четыре дня он заработал двести тысяч, плюс то, что дал отец – выходит ровно та сумма, которую они нашли в интернете. Полмиллиона вон.              Он пересчитывал деньги вчера вечером, лёжа в кровати, прежде чем провалиться в сон. Каждую купюру расправлял, складывал ровной стопкой, пересчитывал трижды, хотя знал наизусть. Потом спрятал обратно в конверт, конверт – в потайной карман, и долго лежал с закрытыми глазами, прижимая рюкзак к груди, как самую большую ценность.              — Молодец. Я правда горжусь.              В Пусан они приезжают к одиннадцати. Город встречает их шумом, запахом моря и бесконечными пробками на въезде. Сокджин рулит уверенно, лавируя между рядами, и Хёнджин в очередной раз поражается, как отец ориентируется в этом хаосе.              Сокджин знает какой-то специальный магазин, где продают фототехнику – не в центре, где всё блестит и сверкает для туристов, а в переулках, куда посторонние не заходят. Хёнджин вертит головой, пытается запомнить дорогу, но быстро теряется в лабиринте узких улочек, заставленных машинами и мопедами. Магазин оказывается маленьким, заваленным коробками до потолка. Витрины нет, только дверь с облупившейся краской и табличка, которую можно заметить, только если знаешь, куда смотреть. Пахнет внутри пластиком, бумагой, чем-то неуловимо техническим – как в мастерской, где чинят старые приборы.              За прилавком стоит пожилой мужчина в очках с толстыми линзами. Он поднимает голову, когда звонит колокольчик над дверью, и при виде Сокджина расплывается в улыбке, обнажая щербатые зубы.              — Сокджин-сси! Давно не виделись! – он выходит из-за прилавка, энергично пожимает руку отцу, хлопает его по плечу. – А это сын? Вырос-то как! Я помню тебя ещё вот таким, – он показывает рукой где-то на уровне колена.              — Да, Хёнджин. Приехали за покупкой.              — За какой?              Хёнджин достаёт телефон, дрожащими руками разблокирует экран, открывает сохранённую картинку – ту самую, которую показывал отцу, которую искал в интернете вечерами, когда должен был делать уроки. На картинке – чёрный фотоаппарат, который они смотрели в журнале в фотолаборатории, тот самый, на который Феликс смотрел с такой безнадёжной тоской.              — Вот этот, – говорит Хёнджин, и голос чуть-чуть срывается.              Продавец берёт телефон, долго разглядывает картинку, приближает, отдаляет, что-то бормочет себе под нос. Потом кивает, возвращает телефон и полезет куда-то в недра подсобки, за коробки, которые громоздятся до самого потолка.              Хёнджин ждёт, стоит у прилавка, переминается с ноги на ногу, сжимает лямки рюкзака. Сокджин кладёт руку ему на плечо, успокаивающе сжимает. Время тянется медленно – каждая секунда кажется вечностью.              Через пять минут – хотя Хёнджину кажется, что прошёл час – продавец возвращается с коробкой, точно такой, как на картинке. Чёрной, с логотипом производителя, с фотографией фотоаппарата на каждой стороне.              — Последний остался, – говорит он, ставя коробку на прилавок. – Держи.              Хёнджин смотрит на коробку и не может пошевелиться. Руки дрожат, сердце колотится где-то в горле, в голове пустота. Он столько дней работал ради этого, столько раз представлял, как будет держать эту коробку в руках – и вот она здесь, перед ним, реальная, осязаемая.              — Ну что, – Сокджин мягко подталкивает его в спину. – Бери.              Хёнджин открывает коробку прямо в магазине. Дрожащими руками срывает прозрачную плёнку, откидывает крышку. Внутри, в пластиковом ложементе, лежит фотоаппарат. Чёрный, красивый, с блестящим объективом, с кнопками, которые приятно щёлкают под пальцами. Тяжёлый – приятно тяжёлый, внушающий уважение.              Он берёт его в руки, проводит пальцами по корпусу, по кнопкам, по объективу. Подносит к глазам, смотрит в видоискатель – мир становится другим, чётким, сфокусированным, как будто всё встаёт на свои места.              — Он, – выдыхает омега, и в голосе слышится благоговение. – Точно он.              Отец расплачивается, пока Хёнджин любовно поглаживает коробку, проверяет комплектацию, читает инструкцию, которую пока не понимает, но будет читать потом, когда останется время. Потом они выходят на улицу, и солнце ударяет в глаза, заставляя щуриться.              Хёнджин вдруг понимает, что улыбается так широко, что болят щёки. Улыбается, как ребёнок, которому подарили самую заветную мечту, хотя подарок – не для него.              Всю дорогу обратно юноша держит коробку на коленях. Иногда открывает, заглядывает внутрь, проверяет, что фотоаппарат на месте, что он не исчез, не рассыпался, не оказался сном. Пальцы касаются холодного пластика, гладкого стекла объектива, и каждый раз внутри разливается волна счастья.              Кажется, у Кая скоро день рождения, а он увлекается лепкой из полимерной глины. Интересно, во сколько ему обойдется этот подарок.              

***

             Хёнджин ждёт подходящего момента целый день.              Коробка с фотоаппаратом лежит на дне рюкзака, завёрнутая в мягкую фланелевую ткань, которую он специально отрезал от старой рубашки – чтобы не поцарапать корпус, чтобы ни один толчок не повредил драгоценное содержимое. Она жжёт спину всё время, пока он сидит на уроках, и это чувство – одновременно приятное и мучительное. Он то и дело проверяет, на месте ли, трогает через плотную ткань рюкзака, нащупывает пальцами твёрдый край коробки, и каждый раз убеждается, что она там, что всё по-прежнему, что он не уронил её, не забыл в автобусе, не оставил на подоконнике.              Бомгю уже начинает коситься с подозрением на третьем уроке.              — Ты чего ёрзаешь? – шепчет он на перемене, когда Хёнджин в очередной раз расстёгивает рюкзак, чтобы заглянуть внутрь. Бомгю наклоняется, пытается увидеть, что там, но Хёнджин быстро застёгивает молнию.              — Нет, всё нормально.              — Врёшь, – Бомгю прищуривается, складывает руки на груди. – Что там? Бомба?              — Лучше, – Хёнджин невольно улыбается, но тут же спохватывается и делает серьёзное лицо.              — Ладно, – Бомгю вздыхает, понимая, что сейчас не добьётся правды. – Потом расскажешь.              — Потом, – обещает он, и в этом обещании слышится такое облегчение, что Бомгю только качает головой.              Хёнджин волнуется. Он ничего никому не дарил с тех пор, как его подарок использовали против него же.              Они договорились встретиться в фотолаборатории после уроков, как обычно. Хёнджин приходит пораньше – на пятнадцать минут раньше, чем договаривались, потому что ждать в коридоре уже нет сил. Ключ от лаборатории у него есть – учитель физики доверил, видя, как серьёзно Хёнджин относится к этому делу.              Он заходит внутрь, включает свет – обычный, белый – и замирает на пороге, глядя на знакомое пространство. Столы с увеличителями, верёвки для сушки фотографий, стопки журналов, среди которых – тот самый, с фотоаппаратом. Он подходит к стопке, находит журнал, открывает на нужной странице и долго смотрит на картинку. Потом закрывает, убирает на место, глубоко выдыхает.              Омега переключает свет на красный, это превращает всё вокруг в странный, потусторонний мир. Красные блики ложатся на стены, на оборудование, на его собственные руки. Он раскладывает всё, как готовят операционную перед сложной операцией: ставит стул для Феликса так, чтобы тот сел спиной к окну, чтобы красный свет падал на его лицо мягко, не слепил. Поправляет стопку журналов, хотя они и так лежат ровно. Проверяет, не забыл ли выключить телефон – хотя в лаборатории всё равно нет связи. Тревожно.              Потом садится в кресло – то самое, в котором обычно сидит Феликс – и понимает, что так не пойдёт, пересаживается на своё обычное место, напротив, чтобы видеть дверь. Сердце колотится где-то в горле, пульс отдаётся в висках. Он сжимает и разжимает пальцы, пытаясь унять дрожь. Рюкзак стоит на полу у его ног, и он то и дело касается его носком ботинка – проверить, что никуда не делся.              Феликс появляется через десять минут. Он входит бесшумно, как всегда – Хёнджин иногда думает, что Феликс умеет становиться невидимым, растворяться в воздухе, если захочет. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, и он замирает на пороге, глядя на Хёнджина с лёгким удивлением.              Красный свет делает его лицо мягче, стирает ту холодную отстранённость, которую Феликс носит в школе как доспехи. Волосы кажутся тёмно-рыжими, веснушки – почти чёрными точками на бледной коже. Он снимает куртку – медленно, рассеянно, не сводя глаз с Хёнджина – и вешает её на спинку стула.              — Ты чего такой напряжённый? – спрашивает он, и в голосе слышится настороженность. Он подходит ближе, садится не в своё обычное кресло, а на стул напротив, так, чтобы видеть лицо Хёнджина целиком. – Что случилось?              — Да так, – Хёнджин сглатывает, и этот глоток получается слишком громким в тишине лаборатории. – Садись. Поговорить надо.              Феликс настораживается – Хёнджин видит, как напрягаются его плечи, как пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в замок. Он не двигается с места, просто смотрит, ожидая. В красном свете его лицо кажется встревоженным – по-настоящему, по-детски уязвимым.              — Что случилось? – повторяет он, и голос становится тише.              Хёнджин выдыхает, долго, медленно, собираясь с духом, потом наклоняется, расстёгивает рюкзак, запускает руку. Достаёт коробку и ставит на стол между ними. Она выглядит торжественно – чёрная, с блестящими буквами, с фотографией фотоаппарата на каждой стороне. Она занимает всё пространство между ними, как барьер или, наоборот, как мост, который нужно пересечь.              — Это тебе, – говорит Хёнджин, и голос его звучит глухо, будто он говорит под водой.              Феликс вглядывается на коробку, переводит взгляд на омегу, затем снова на коробку. Его лицо меняется – от удивления к недоверию, от недоверия к чему-то, что Хван не может прочитать, потому что никогда раньше не видел такого выражения.              — Что это?              — Открой – узнаешь.              Феликс не двигается. Он смотрит на коробку так, будто там может быть бомба – или, наоборот, будто там то, чего он боится больше всего на свете. Его пальцы лежат на коленях, белые, с синими прожилками вен, и Хёнджин замечает, что ногти обкусаны до самой кожи – верный признак, что Феликс волнуется, хотя сам он этого никогда не признаёт.              — Хёнджин… – начинает он, и в этом имени слышится столько всего, что Хёнджин не может разобрать. Там и просьба остановиться, и надежда, и страх, и что-то ещё, совсем хрупкое, что вот-вот сломается.              — Просто открой, – перебивает Хёнджин мягко, но твёрдо. Он чувствует, как сердце колотится, как ладони становятся влажными, и вытирает их о джинсы незаметно. – Пожалуйста.              Медленно, очень медленно Феликс протягивает руку. Его пальцы касаются упаковки – легонько, будто он боится обжечься. Гладят глянцевую поверхность, обводят буквы, проверяют, не мираж ли это, не сон, который рассеется, если дотронуться слишком резко. Потом он поднимает глаза, и в них отражается красный свет, но Хёнджин видит то, что скрывается за ним – беззащитность, от чего сердце сжимается до боли.              — Я не могу это принять, – тихо говорит Феликс. Голос у него сел, звучит как шёпот.              — Почему?              — Потому что это… это дорого. Я знаю, сколько это стоит, – альфа проводит пальцами по коробке, и в этом жесте столько нежности и боли одновременно, что перехватывает дыхание. – Это слишком. Я… я не могу.              — Феликс, – Хёнджин наклоняется вперёд, ловит его взгляд, заставляет смотреть на себя.              — Что?              — Ты мой друг.              Слова повисают в красном полумраке. Феликс замирает, глядя на него широко раскрытыми глазами. В них отражается удивление, недоверие и что-то ещё – что-то, похожее на боль, давняя рана, до которой кто-то вдруг дотронулся.              — Я не знаю, как это объяснить, – продолжает Хёнджин. – У меня были друзья. Много. Однажды, из-за одной глупой выдумки, я лишился всего – мать меня возненавидела сильнее, подруги разбежались, из школы танцев выгнали. Я лишился всего, что было мне дорого, и думал что никогда… Никогда не смогу довериться кому-то. Мы общаемся почти три месяца, видимся каждый день, и я подумал…              Феликс сглатывает, и этот звук громко разносится по лаборатории. Его пальцы на коленях дрожат мелкой дрожью, и он сжимает их в кулаки, чтобы унять эту дрожь, но она не унимается.              — Открой, – тихо просит Хёнджин.              Сначала Ли снимает прозрачную плёнку – пальцы скользят, и ему приходится начать заново, потому что плёнка не поддаётся. Потом откидывает крышку коробки, и внутри оказывается упаковка из белого пенопласта, которая держит форму, защищает содержимое. Он достаёт её, ставит на стол, и теперь коробка из плотного картона пуста, а всё самое главное – там, в белом ложементе.              Феликс снимает верхнюю часть пенопласта, и в выемке, обтянутой чёрным бархатом, лежит фотоаппарат.              Новенький, блестящий, пахнущий пластиком, металлом и надеждой. Объектив смотрит в потолок, кнопки сверкают, ремешок аккуратно сложен сбоку. Это не просто вещь – это целый маленький мир, который можно поймать, сохранить, сделать своим.              Феликс берёт его в руки так бережно, будто это не фотоаппарат, а что-то живое – птенец, который может разбиться, или сердце, которое может остановиться. Его пальцы гладят корпус, находят кнопку включения, нажимают – и экран загорается мягким голубоватым светом. Он подносит фотоаппарат к глазам, смотрит в видоискатель, и Хёнджин видит, как меняется его лицо.              — Это та самая модель, – шепчет Феликс, и в его голосе слышится благоговение. – Которую я в журнале видел.              — Ага, – Хёнджин кивает, и ему хочется улыбаться, но почему-то к горлу подступает комок.              — С ручными настройками. – Феликс крутит кольцо объектива, слушает, как оно щёлкает, проверяет ход. – Как на старом « Никоне ».              — Чтобы ты мог выставлять выдержку сам, как отец тебя учил.              Феликс замирает.              Его лицо в красном свете вдруг искажается – странно, болезненно, как будто внутри что-то сломалось, или, наоборот, что-то зажило, и это заживление причиняет нестерпимую боль. Он опускает фотоаппарат на колени – осторожно, как драгоценность – и уставился куда-то в стену, в угол, где висит старая фотография города, сделанная много лет назад.              — Эй, – Хёнджин наклоняется к нему, заглядывает в лицо. – Ты чего?              — Ничего, – голос Феликса садится до шёпота, становится чужим, далёким. – Всё нормально.              Хван видит, как дрожат его губы – тонкая линия, которую Феликс пытается держать ровно, но она предательски вибрирует. Видит, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в аппарат, как напряжена шея, как часто вздымается грудь.              — Феликс, – Хёнджин произносит его имя тихо, осторожно, как протягивают руку испуганному зверьку.              Феликс плачет.              Просто слёзы вдруг срываются с ресниц и текут по щекам, оставляя тёмные дорожки на бледной коже. Альфа не всхлипывает, не закрывает лицо руками, не отворачивается, просто сидит и смотрит на фотоаппарат, а слёзы капают на объектив, на корпус, на его собственные пальцы, и он не пытается их вытереть.              Хёнджин никогда не видел, чтобы альфы плакали, тем более Феликс – ледяной принц, снежная королева, человек, который в школе ни на кого не смотрит, носит свою холодность как доспехи, никому не позволяет подойти ближе, чем на метр. А сейчас он сидит, беззащитный, практически обнажённый, и слёзы текут по его лицу, и он не может с этим ничего сделать.              — Нельзя быть таким добрым. Нельзя просто так… – его голос ломается, и он наконец всхлипывает – громко, по-детски, сдаваясь. Слёзы текут сильнее, градом, и он уже не пытается их сдерживать. – Мне никто никогда… с тех пор как отец… Минхо заботится, да, он хороший, он старается, но это другое. Это его обязанность, это... А ты… ты просто взял и… зачем? Зачем тебе это? Я тебе ничего не сделал, чтобы ты… зачем?              — Ты мой друг. Разве этого недостаточно?              Феликс смотрит на него, и в его глазах – шок, недоверие, надежда, такая огромная, что она не помещается в зрачках, выплёскивается наружу вместе со слезами.              Хёнджин не выдерживает, подаётся вперёд, перехватывает Феликса за плечи и притягивает к себе. Тот замирает на секунду – его тело напряжено, как струна, он не знает, что делать, как на это реагировать. А потом вдруг обмякает, утыкается лицом в плечо Хёнджина и разрыдается по-настоящему – громко, взахлёб, не стесняясь. Его плечи трясутся, худое тело содрогается от рыданий, холодные руки вцепляются в куртку Хёнджина, вцепляются так сильно, что, наверное, останутся следы. Он плачет, как ребёнок, которого долго-долго не обнимали, а потом вдруг прижали к себе – и всё, что было заперто внутри, вырывается наружу потоком, который невозможно остановить.              Хёнджин только крепче прижимает его к себе. Одной рукой обхватывает за плечи, другой гладит по спине – медленно, успокаивающе, проводя ладонью по позвонкам, которые слишком явно выступают под тонкой тканью футболки. Он шепчет что-то бессвязное, успокаивающее – « тише », « я здесь », « всё хорошо » – и чувствует, как футболка намокает от слёз на плече, как Феликс дрожит в его руках, как медленно, очень медленно рыдания стихают.              — Тише, – бормочет Хёнджин, уткнувшись губами в его макушку. Волосы пахнут чем-то сладким, детским – может быть, тем самым шампунем, который стоит в ванной Минхо. – Тише, я здесь. Всё хорошо. Ты просто… ты заслужил это, понимаешь? Ты заслужил.              — Я ничего не заслужил, – глухо доносится из его плеча. Голос сдавленный, мокрый, почти неразборчивый.              — Заслужил, – Хёнджин качает головой, хотя Феликс этого не видит. – Ты хороший, Феликс. Ты добрый, просто боишься это показывать. Ты делаешь красивые вещи, ты помнишь каждое растение, ты смеёшься испанскими словами и у тебя веснушки по всему телу, как звёзды. Ты заслуживаешь, чтобы у тебя было что-то своё.              Феликс всхлипывает в последний раз и затихает. Он не отстраняется, не убирает голову с плеча Хёнджина, просто дышит – глубоко, неровно, восстанавливаясь. Его пальцы всё ещё держат куртку, но хватка ослабла. Он сидит, уткнувшись носом в воротник Хёнджина, и молчит.              Так они сидят долго. Минуты растягиваются, превращаются в четверть часа, может быть, в полчаса – Хёнджин не смотрит на часы. Красный свет горит, за окном темнеет, а они сидят вдвоём, обнявшись. Феликс отстраняется, медленно, нехотя, как будто ему тяжело отпускать. Он вытирает лицо рукавом – носом шмыгает, щёки красные, глаза опухшие, но он уже не плачет.              — Ты невозможный, – говорит он хрипло, и в его голосе нет злости, только изумление и какая-то детская беспомощность. – Я теперь твой должник навечно.              — Не надо, – Хёнджин качает головой, и его голос становится твёрже, чем он сам ожидал. – Ты мне ничего не должен. Ничего, слышишь? Я не для того это делал. Просто… будь моим другом. И научи своим испанским ругательствам.              Феликс фыркает – не то смеясь, не то всхлипывая. Этот звук вырывается из него неожиданно, и он тут же прижимает ладонь ко рту, будто удивлён, что вообще может смеяться после всего.              — Ты даже не понимаешь, что я тебе говорю иногда, – говорит он, и в его голосе уже слышится что-то похожее на прежнего Феликса – немного насмешливое, тёплое.              — Зато ты делаешь это забавно.              Феликс смотрит на него долгим, тёплым взглядом, потом переводит глаза на фотоаппарат, всё ещё лежащий у него на коленях. Он берёт его снова – теперь спокойно, уверенно, как будто это его вещь, которую он знает много лет. Проводит пальцами по объективу, по кнопкам, по дисплею. Подносит к глазам, наводит на Хёнджина, и в видоискателе замирает лицо – встревоженное, но счастливое, с чуть припухшими от волнения губами и блестящими глазами.              — Спасибо, – говорит альфа, опуская аппарат, и в этом слове слышится столько, что никаких других слов не нужно. – Это лучший подарок в моей жизни. Правда.              — Сделаешь первый снимок?              — Сделаю, – Феликс кивает, и вдруг его лицо освещает улыбка – светлая, открытая, с ямочками на щеках, которых Хёнджин раньше не замечал. – Мальвина в красном свете.              — Опять ты со своей Мальвиной, – Хёнджин закатывает глаза, но улыбка не сходит с его лица.              — Привыкай, – Феликс поднимает фотоаппарат, щёлкает – и красный свет на секунду перебивается белой вспышкой. – Мне нравится давать близким прозвища.              Феликс смеётся, запрокинув голову, и Хёнджин видит его кадык, его веснушки на шее, его счастливое, мокрое от слёз лицо, и думает, что не зря работал все эти дни. За окном всё ещё моросит дождь, и в Чольсу наступает вечер, и в красной фотолаборатории тепло, как в самой уютной комнате на свете.              

***

             После того как Феликс уходит, унося свой подарок бережно, как величайшую драгоценность, Хёнджин ещё долго сидит в фотолаборатории один.              Он чувствует себя опустошённым и одновременно наполненным, он совершенно отвык от подобного. Домой он возвращается уже затемно. Сокджин на дежурстве, в доме тихо, только дождь легко барабанит по крыше. Хёнджин проходит на кухню, наливает себе чаю, но так и не пьёт – просто сидит, глядя в одну точку.              « Рукопись. Расшифровка ».              Он поднимается в свою комнату, запирает дверь и раскладывает на столе всё, что у него есть: старый потрёпанный черновик, листы с переписанным алфавитом из отцовского кабинета и несколько чистых страниц для записей. Глаза слипаются, но он заставляет себя сосредоточиться.              « Вампиры… »              Сердце пропускает удар. Он откидывается на спинку стула, переводит дух и продолжает.              « Вампиры обладают недюжинной силой, во много раз превосходящей человеческую. Скорость их движений такова, что человеческий глаз не успевает за ними уследить. Они способны читать мысли тех, кто находится рядом, особенно если мысли эти громкие и эмоциональные. Привлекательность их – не просто внешняя красота, но оружие, инструмент, позволяющий усыпить бдительность жертвы или расположить к себе.              Кожа их бледна и словно светится изнутри, особенно в лунном свете. На ощупь она холодна, как лёд, ибо кровь в их жилах течёт иначе. Глаза их меняют цвет в зависимости от настроения, от голода, от близости опасности – от золотистого до чёрного, почти бездонного. Ростом они обычно выше среднего человека, фигуры их стройны и изящны, без единого лишнего движения              Некоторые из них обладают индивидуальными сверхъестественными способностями, дарами, которые проявляются в зависимости от их природы, возраста или обстоятельств рождения. Кто-то может влиять на погоду, кто-то – видеть будущее, кто-то – исцелять или, напротив, насылать болезни ».              Хёнджин замирает. Погода. Снег, выпадавший именно в те дни, когда Феликса не было в школе, гроза, начавшаяся ровно в тот момент, когда он пытается найти информацию в интернете, дождь, который усиливается и стихает, будто подчиняясь чьей-то воле.              Он перечитывает написанное, потом ещё раз, начинает сопоставлять.              Ледяная кожа, веснушки, покрывающие всё тело, – возможно, не просто веснушки, а что-то иное? Глаза, которые иногда кажутся серебристыми, иногда почти чёрными. Его внезапные появления и исчезновения. То, как он слышит шаги Хёнджина в коридоре задолго до того, как тот появляется. Его способность читать людей – не мысли, но эмоции, настроения, скрытые желания.              Чонин – слепой, но двигающийся с абсолютной точностью, слышащий запахи за километр и чувствующий присутствие человека, даже не видя его. Его белые глаза – возможно, не слепота, а что-то другое. Дар? Цена за что-то?              У Минхо нечеловеческая сила, способность появляться из ниоткуда. То, как он смотрит на Хёнджина в машине, будто читая его мысли. Его глаза – рубиновые, гранатовые, чёрные, меняющиеся в зависимости от настроения.              Чанбин и Сынмин всегда держатся вместе, молчат, наблюдают. Их кожа тоже бледна, хотя и не такая, как у Феликса, а движения – плавные, экономные, без лишних жестов.              Хёнджин откидывается на стуле и уставился в потолок.              — Они вампиры, – шепчет он в тишину комнаты.              Слова звучат глупо, по-детски, словно он смотрит старые фильмы, которые так боялся в детстве. Но это не кино – это реальность. Он вспоминает подвал, кровавые мешки, цепь с кандалами, и объяснения Минхо – заранее подготовленные, такие удобные, идеальные. А тот суп, которым его угощали?              — Они охотятся не на дичь, – выдыхает Хёнджин. – Они охотятся на людей.              Мысль чудовищна. От неё хочется закричать, забиться в угол, забыть всё, что он узнал. Она вгрызается в мозг, требуя признания. Омега закрывает лицо руками, мысли путаются, сталкиваются, разбегаются.              Что же ему теперь делать?              

***

             После уроков Хёнджин собирает вещи медленнее обычного. Пальцы скользят по замку рюкзака, никак не желая попадать в пазы. Мысли путаются, перебивают друг друга, и он никак не может собрать их в одну линию, каждое движение даётся с усилием, будто руки погружены в густую патоку. Рюкзак никак не застегнётся – молния заедает на середине, и Хёнджин дёргает её снова и снова, чувствуя, как раздражение пульсирует где-то под рёбрами, смешиваясь с тяжестью, что поселилась в груди ещё с утра.              Рукопись осталась дома, спрятанная под матрасом, листы с расшифровкой – там же. Всё, что он узнал прошлой ночью, лежит теперь тяжёлым камнем на дне сознания, придавливая собой всё остальное – школу, друзей, даже привычный шум за окном, который раньше казался таким обычным.              — Хёнджин! – голос Бомгю врывается в его мысли, разрезает тишину класса, заставляя вздрогнуть. – Ты домой или нет? Мы с Хисыном в город собираемся, может, с нами?              Хёнджин поднимает голову. Бомгю стоит в дверях, накинув куртку на одно плечо, Ли ждёт за его спиной, лениво листая что-то в телефоне.              — Не сегодня, – он качает головой, и голос звучит глухо, будто из-под воды. – У меня дела.              — Дела? – Бомгю прищуривается, в его тоне проскальзывает недоверие. – Какие такие дела? Ты последнее время вообще пропадаешь. В лаборатории своей сидишь? Опять эти фотографии?              Вопрос повисает в воздухе, и Хёнджин чувствует, как щёки начинают теплеть. Он никогда не умел врать – Бомгю знает это, знает, как легко читать его лицо.              — Ага, – выдыхает он, опуская взгляд на свои руки, которые всё ещё теребят замок рюкзака. – Хочу закончить с проявкой. Это последние, правда.              — Ну смотри, – друг хлопает его по плечу, и от этого прикосновения Хёнджин почти подскакивает – слишком резко, слишком неожиданно. – Не пропадай.              Друзья уходят. Их шаги гулко отдаются в коридоре, потом стихают, дверь со скрежетом закрывается, и класс погружается в тишину. Хёнджин остаётся один, не в силах подняться со стула. Теперь, когда никого нет, тяжесть становится почти физической – давит на плечи, на грудную клетку, мешает дышать.              Он знает, что Феликс ждёт его. Альфа написал ему сегодня утром: « Останься после уроков, хочу тебя кое-куда сводить. Тебе понравится ». Хёнджин ждал этого момента. И боялся его.              То, что он узнал, переворачивает всё с ног на голову, заставляет смотреть на каждую деталь под новым углом, видеть то, чего раньше старательно не замечал.              Они вампиры.              Слова, которые он прошептал в тишине своей комнаты, глядя на пожелтевшие листы расшифровки, теперь звучат в голове набатом. Каждый слог отдаётся в висках, пульсирует в такт сердцу. И всё же, когда в дверях класса показывается знакомая фигура, Хёнджин поднимается без колебаний. Ноги подкашиваются, но он держится.              — Идём, – говорит Феликс.              Хёнджин кивает. Слова застревают в горле, комом поднимаются к гортани, и он не может выдавить из себя ни звука. Только хватает рюкзак и идёт следом, чувствуя, как тяжело наливаются ноги. Они выходят из школы, когда солнце ещё висит над горизонтом, разбавляя серость Чольсу бледным золотом. Дождь наконец-то прекратился, и воздух наполнен запахами, мокрая земля отдаёт влагой и чем-то древним, прелые листья добавляют горьковатую ноту, и ещё есть что-то – тот особенный запах, который бывает только после долгой непогоды, когда мир наконец-то выдыхает, выпускает из себя напряжение долгих дней.              Феликс идёт впереди, не оглядываясь. Его шаги уверенные, размеренные, будто он знает дорогу наизусть – каждый поворот, каждую трещину в асфальте. Светлые волосы ловят последние лучи солнца, и Хёнджин замечает, как они почти светятся в этом тусклом золоте. Бледная куртка мелькает среди серых панелей домов, и он плетётся следом, стараясь не отставать, но и не приближаться слишком сильно. Два шага дистанции – безопасное расстояние, за которым он пытается спрятать свою неуверенность.              Они проходят мимо знакомых зданий, мимо магазинчика, где Хёнджин иногда покупает плёнку, мимо старого дуба, под которым они с Бомгю часто сидят на переменах. Всё выглядит как обычно – и в то же время совершенно иначе, будто Хёнджин смотрит на мир через линзу, которая высвечивает скрытое, то, что раньше оставалось в тени.              Они пересекают пустырь, заросший высокой травой. Здесь земля ещё хранит следы недавнего дождя – лужи, в которых отражается вечернее небо, расплывчатые пятна грязи. Хёнджин перешагивает через одну из луж и замечает, что Феликс идёт прямо по воде. Его кроссовки не оставляют следов.              Сердце пропускает удар. Он отводит взгляд, делает вид, что не заметил.              Пустырь остаётся позади, и они выходят к лесной дороге. Здесь тени сгущаются, становятся плотными, почти осязаемыми. Деревья подступают ближе, их ветви сплетаются над головой, образуя живой тоннель. Воздух меняется – становится прохладнее, влажнее, и Хёнджин чувствует, как по спине пробегает дрожь.              — Далеко? – спрашивает он, когда тишина начинает давить на уши, заполняя собой всё пространство. Голос звучит неестественно громко, и он сразу жалеет, что спросил.              — Не очень, – отвечает Феликс, и его голос – мягче, чем обычно.              Лесная дорога петляет между стволами, и с каждым шагом привычный мир отступает всё дальше. Хёнджин замечает детали, которых раньше не видел: мох на северной стороне стволов, паутину между ветками, которая дрожит от их дыхания, едва различимые тропы, уводящие в глубину леса. Здесь всё дышит древностью, спокойствием, чем-то первозданным, что не знает суеты города. Феликс идёт всё так же уверенно, но Хёнджин видит, как напряжены его плечи, как неестественно пряма спина. В этом теле чувствуется скрытая сила, застывшая в ожидании – как зверь, который затаился перед прыжком.              Солнце клонится к закату, разбрасывая по небу кроваво-оранжевые полосы. Свет пробивается сквозь листву, ложится на землю причудливыми узорами, и Хёнджин замечает, что тень падает неправильно – слишком короткая, слишком резкая, будто свет обходит альфу стороной. Ветви над головой становятся всё гуще, и вскоре Хёнджин почти ничего не видит, кроме бледного пятна куртки впереди.              Сердце колотится быстрее. Дыхание сбивается, но не от быстрой ходьбы – от предчувствия, которое сжимает грудь ледяными пальцами. Воздух становится плотным, и каждый вдох даётся с трудом, будто лёгкие наполняются не воздухом, а чем-то более тяжёлым. Феликс сворачивает с основной тропы на едва заметную тропинку. Здесь земля мягкая, покрытая толстым слоем прошлогодней листвы, и ноги утопают в ней почти по щиколотку. Ветки хлещут по лицу, цепляются за одежду, и Хёнджин продирается сквозь них, стараясь не отставать.              — Стой.              Голос вырывается резче, чем он ожидал. Феликс замирает на месте, и в этом движении – нечеловеческая плавность, будто он и не двигался вовсе, а просто перестал существовать в одном месте и появился в другом. Он медленно поворачивается, и в полумраке леса его лицо кажется вырезанным изо льда – белое, гладкое, без единого изъяна. Только серые веснушки, которые Хёнджин научился видеть в те редкие моменты, когда подходил достаточно близко, проступают сквозь бледность, как далёкие звёзды на замерзшем небе.              — Что?              Хёнджин сжимает руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогает сосредоточиться, собрать мысли в одну линию, которая всё время расползается, ускользает. Всё, что он копил последние дни, последние недели, вдруг рвётся наружу, требует выхода, требует правды.              Хёнджин сглатывает. Горло пересохло, язык прилипает к нёбу, слова не идут. Он смотрит на Феликса, на его спокойное лицо, на руки, опущенные вдоль тела, на грудь, которая почти не поднимается от дыхания. И думает о том, сколько ночей провёл, сопоставляя факты, сколько раз убеждал себя, что ему всё кажется. Сколько раз сидел в своей комнате, перечитывая расшифрованные строки, и чувствовал, как мир под ногами уходит в бездну.              Феликс смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. Тишина растягивается, становится осязаемой, и Хёнджин чувствует, как она давит на плечи, на затылок, на закрытые глаза. А потом глаза Феликса меняются. Хёнджин видит это – своими глазами, наяву. Радужки, такие привычные, серебристо-серые, начинают сжиматься, превращаясь в тонкие огненные кольца вокруг расширяющихся зрачков. Зрачки растут, поглощают свет, втягивают его в себя, пока на самом дне не остаются только две алые искры. Они горят в полумраке, пульсируют, живут своей жизнью, и в них – нечто такое, что заставляет Хёнджина забыть, как дышать.              — У тебя… – голос срывается на хрип, но он заставляет себя продолжить, выдыхая скудный пар в холодный воздух. Каждое слово даётся с трудом, будто он выталкивает их из себя, преодолевая сопротивление. – У тебя нетипичная для человека бледная кожа. Ты не ешь и не пьёшь. Избегаешь прикосновений, потому что твои руки холодные, как лёд.              Феликс не шевелится. Только алые точки его глаз впиваются в Хёнджина с нечеловеческой интенсивностью, выжигают в нём дыру.              — И каждый раз, когда ты отсутствуешь в школе, в Чольсу начинается холод, – омега сглатывает, чувствуя, как мороз оседает на ресницах, щиплет щёки. Иней покрывает ветки вокруг, и он только сейчас замечает, как похолодало за последние минуты. Страх давит на горло, сжимает его железными пальцами, но он не может остановиться. – Я знаю, кто ты.              Тишина нависает, тягучая и ледяная, даже сверчки замолкают. Ветер затихает, будто лес задерживает дыхание, прислушиваясь к тому, что произойдёт дальше. Феликс стоит неподвижно, только его глаза – эти жуткие, прекрасные, горящие глаза – смотрят, смотрят, смотрят.              Потом его губы, бледные и тонкие, дрогнули, обнажая на миг острый клык, который отражает последний отблеск заката. Всё его тело замирает в напряжении, и Хёнджин чувствует, что сейчас решается что-то важное – не только для них двоих, но и для всего, что будет после.              — Тогда скажи это, – голос Феликса звучит низко, хрипяще, будто скрип когтей по камням давно забытой гробницы. В нём нет прежней мягкости – только древняя, нечеловеческая глубина, от которой кровь стынет в жилах. – Громко.              Воздух становится густым, обжигающе холодным. Хёнджин чувствует, как иней оседает на его ресницах, как мороз пробирается под куртку, леденит пальцы. Дыхание вырывается облачками пара, которые тут же рассеиваются в ледяном воздухе. Спина прижата к дереву, кора впивается в позвоночник даже сквозь плотную ткань, но он не чувствует боли – только холод, пронизывающий до костей.              Феликс стоит напротив, и между ними – всего несколько шагов, которые кажутся пропастью. Его лицо в полумраке – белая маска, на которой горят алые глаза. Светлые волосы почти светятся в темноте, и Хёнджин замечает, как вокруг Феликса танцуют крошечные кристаллики льда, рождаясь из ничего и исчезая, не долетая до земли.              Страх давит на горло, сжимает его, не даёт сделать вдох.              — Вампир, – всё же выдыхает он.