Глава 27. Пангея Ультима

На кухне замка Ветрокрылых стоял такой аромат, что даже квантовый утюг «Тефаль», пристыженно стоявший в углу за кадкой с фикусом, перестал шептать голосом Дамблдора про лимонные дольки. Прибор лишь изредка, с благоговейным трепетом щелкал реле и выпускал крошечные колечки пара, словно пытаясь затянуть в свои микросхемы хотя бы молекулу этого кулинарного триумфа. У монументальной чугунной плиты стояла Аллерия. Великий генерал следопытов Альянса, гроза Легиона и проводник непостижимой магии Бездны сейчас выглядела как самая счастливая хозяйка в Кель’Таласе. Поверх ее боевой кольчуги был наспех повязан тонкий льняной фартук с вышитыми лунными цветами, золотые волосы были скручены в небрежный домашний пучок, а на левой скуле красовалась лихая полоска пшеничной муки. Она сняла с конфорки пузатую керамическую супницу и с видом триумфатора обвела собравшихся: — Готово. Настоящий. Без эманаций Утробы. Без грибов с Аргуса. Без аркановой радиации и без хорька в качестве специи. Просто. Первый. В моей жизни. Нормальный. Суп. Рон Уизли вытянул шею из своего угла, недоверчиво шевеля ноздрями, как гончая на охоте: — Он пахнет… пугающе съедобно. Курицей, укропом и жареным луком. Никаких ноток экзистенциального ужаса. Никакого желания прокусить мне кадык. Это точно ты варила, Аллерия? — Считай это высшим комплиментом моему воинскому духу, Уизли, — фыркнула старшая сестра, разливая золотистый, прозрачный бульон по глубоким фарфоровым тарелкам. Жидкость мягко переливалась в свете свечей. Никаких оккультных рун. Никаких глаз из лука-порея. Аккуратные кубики моркови, нежнейшее мясо, мелко нарубленная свежая зелень и ниточки домашней лапши. Лират сел за стол. Он смотрел на поднимающийся пар так, словно перед ним стоял детонатор неизвестной конструкции. Он перевел взгляд на Аллерию — та закусила нижнюю губу, как девчонка перед строгим экзаменом. Посмотрел на Верису — младшая из его сестёр сжала кулачки на удачу. Посмотрел на Сильвану — бывший Вождь Орды наблюдала за процессом с непроницаемым видом генерала, оценивающего шансы штурмового отряда на минном поле. — Я… — Лират сглотнул вязкую слюну. — Я даже не знаю, с какой стороны подойти. Мой мозг всё еще ждет подвоха. — Не анализируй, братишка, — тихо сказала Аллерия, опускаясь на стул напротив и нервно комкая край фартука. — Просто возьми ложку. И отключи голову. — Легко сказать, — пробормотал принц, касаясь серебром края тарелки. — В моей голове сейчас слишком тесно. Там бродят воргены, поют тарелки с фаршем и проплывают бревна с именами древних духов. — Тогда думай о бульоне, — мягко посоветовала Вериса. — Бульон не задает сложных вопросов о природе бытия. Он просто теплый. Лират набрал полную ложку. Замер на секунду, глядя на прозрачные капли янтарного жира. Поднес ко рту. Сделал глоток. В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как мана-хорек под столом шумно чешет лапой за ухом. Аллерия подалась вперед, ее пальцы побелели от напряжения: — Ну?! Не мучай меня, Лират! Скажи хоть слово! Лират медленно, благоговейно опустил ложку обратно. Его глаза расширились, а по лицу разлилось то самое детское, забытое выражение абсолютного, безмятежного покоя, которого сестры не видели на его лице добрую тысячу лет. — Это… — он прерывисто вздохнул. — Это невероятно. — Правда? — голос Аллерии дрогнул. — Это вкус дома, Алли, — тихо ответил он, и в его голосе прорезалась щемящая нежность. — Того дома, до Войны. До того, как нас всех разорвало на части. Когда мама пекла хлеб, а мы втроем прятались на чердаке от уроков этикета… Аллерия шумно выдохнула. Ее прямая генеральская спина внезапно обмякла, плечи бессильно опустились, и она прижала ладонь к губам, пряча облегченный, почти детский всхлип: — Слава Солнцу и звездам… Я так боялась, что снова получится как в тот злосчастный год перед моим отбытием на Дренор. — А что было в тот год? — с профессиональным любопытством осведомился Гарри, придвигая свою тарелку. — В тот год ее суп внезапно зафонил фиолетовой люминесценцией и попытался укусить Сильвану за мизинец, — невозмутимо сдала сестру Вериса. — Суп не обладает зубами и челюстным аппаратом! — возмутилась Гермиона, наморщив нос. — У того были зубы, девочка, — мрачно подтвердила Аллерия, потирая переносицу. — Маленькие, острые, из кристаллизованной соли. Я потом две недели вздрагивала каждый раз, когда видела на базаре пучок моркови. Салли Вайтмейн, которая тем временем со скоростью голодного берсерка доскребала со дна тарелки уже вторую порцию, с сытым стуком отложила ложку и откинулась на спинку резного стула. На ее фарфоровом лице играл сытый, благостный румянец. — Знаете, господа эльфы… — протянула Верховный Инквизитор, промокая губы кружевной салфеткой. — Я только сейчас начинаю понимать, почему вы все такие… феерически поехавшие. — Поехавшие? — Сильвана медленно повернула к ней голову, приподняв одну бровь с грацией ледяного тороса. — Невероятные, — исправилась Салли, обведя рукой стол. — Вы ломаете законы мироздания. Вы шастаете через измерения, как через проходной двор. Вы воскресаете из мертвых, воюете с титанами, жжете города, собираете души по помойкам вселенной… Но стоит поставить перед вами тарелку с куриным бульоном — и вы сидите на табуретках, пускаете слезы умиления и спорите о зубах в моркови. Это… это так чисто. Так по-настоящему. Я сто лет не видела ничего настолько живого. Она тепло, открыто улыбнулась: — В этом есть жизнь. Настоящая, пёс бы ее побрал. Вериса лукаво сощурилась: — Ты сама ничуть не менее странная, Салли. — О, не льсти мне, дорогая, — инквизитор задорно подмигнула. — Я существо прямолинейное, как стрела следопыта. Моя работа — жечь скверну, вопить боевые псалмы и насаждать благодать каленым железом. Я генетически не приспособлена сидеть в кругу семьи и мирно хлебать похлебку. — Ты только что умяла две полные миски, причем быстрее Уизли, — невозмутимо вставил Драко Малфой, меланхолично разглядывая дно своей тарелки. — Это было стратегическое пополнение калорий перед лицом грядущих угроз! — отмахнулась Салли. — Чистая военная логистика! Не путай это с сентиментальным семейным ужином! — Ты только что назвала это семейным ужином, — негромко, с убийственной четкостью произнесла Сильвана. В воздухе повисла секундная пауза. Салли замерла. Ее рот остался приоткрытым: — Я… что? Нет. Я сказала «прием пищи личного состава». — Ты сказала «семейный ужин», — подтвердила Аллерия, и в ее глазах заплясали теплые смешинки. — Это была фигура речи! Протокольная ошибка! Сбой дикции! — Салли, — Сильвана медленно подалась вперед через стол. Ее рубиново-синие глаза больше не напоминали холодные камни. В них плясало живое, ехидное, поистине сестринское пламя: — Ты делила с нами огонь. Ты спасала моего непутевого брата. Ты таскаешь на плече нашего бессмертного паразита, признаешься в любви утюгам и жрешь суп моей сестры за обе щеки. Смирись, святая женщина. Ты вляпалась в эту семью по самые уши своей нелепой шляпы. Обратной дороги нет. Салли беспомощно обвела взглядом стол. Гарри понимающе улыбнулся и поднял кубок. Рон добродушно пожал плечами, дожевывая кусок хлеба. Гермиона спрятала теплую улыбку за чашкой чая. А мана-хорек под столом внезапно потерся мордочкой о ее белый лакированный сапог и издал тихое, вибрирующее: «Ми-и». И тут произошло нечто невиданное. Щеки Верховного Инквизитора Алого Ордена, женщины, которая без дрожи в голосе приговаривала к сожжению целые гарнизоны, медленно, предательски залились густым, маковым, девичьим румянцем. Она натянула поля шляпы пониже, уставившись в стол: — Ладно… — пробормотала она с гремучей смесью стыда, растерянности и тайной гордости. — Допустим. Чисто юридически. Но если вы думаете, что я ради этого перестану при случае сжигать еретиков… — Даже не надейся, — мягко усмехнулась Сильвана. — Мы ценим полезные навыки. Из темного угла за фикусом неожиданно раздался тихий, дребезжащий старческий щелчок. Утюг моргнул кротким золотым светом и шепотом Дамблдора изрек на всю кухню: — СЕМЬЯ — ЭТО НАИБОЛЕЕ МОГУЩЕСТВЕННАЯ МАГИЯ ИЗ ВСЕХ СУЩЕСТВУЮЩИХ, МОЯ ДОРОГАЯ. СУП. — Заткнись, Альбус, — в один голос, с идеальной синхронностью выдохнули Сильвана и Салли. Лират отложил ложку. Дно фарфоровой тарелки сияло чистотой. Впервые за весь бесконечный, наполненный катастрофами день лицо юноши потеряло маску нервозности. Он медленно обвел взглядом сестер: Аллерию, сжимающую край фартука; Верису, не сводящую с него влажных глаз; и Сильвану, застывшую у края стола с бокалом вина в тонких пальцах. — Спасибо, — негромко произнес Лират. — За бульон? — с робкой улыбкой переспросила Аллерия. — За всё, — он покачал головой. — За то, что не бросили. За то, что вытащили. За то, что вы здесь. — Мы никогда бы тебя не бросили, дурачок, — шмыгнула носом Вериса. Лират поднялся со своего места. Не спеша подошел к стулу Аллерии и опустился на одно колено рядом с ней, накрыв своей ладонью ее пальцы. — Ты воевала среди звезд, Алли, — тихо заговорил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты провела тысячу лет на войне с демонами Легиона. Ты впустила в себя тьму Бездны, потеряла Туралиона, оставила сына… Ты потеряла целый мир. Но ты стоишь здесь. В фартуке. Варишь суп. И улыбаешься мне. Аллерия вздрогнула. В ее опалово-голубых глазах блеснули слезы. — Лират, не надо… Я просто делала то, что должна… — Ты самая сильная из нас, — перебил он ее с неожиданной, непререкаемой твердостью. — Ты держала на своих плечах небо. И я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Всегда гордился. Каждую секунду там, во тьме. Старшая Ветрокрылая отвернулась, пытаясь сдержать подступающие рыдания, но брат мягко, бережно коснулся ее подбородка, заставляя посмотреть на него: — Не прячься от меня, генерал. Ты герой для всего Азерота. Но для меня ты всегда была и остаешься старшей сестрой, которая зашивала мне колени и учила держать лук. Я люблю тебя, Алли. Аллерия не выдержала. Сухой всхлип вырвался из ее груди, и она сжала его в объятиях — отчаянно, крепко, до хруста в ребрах, уткнувшись носом в его светлые волосы, точно так же, как в далеком детстве, когда над лесами Кель’Таласа гремели летние грозы. — Я так скучала по тебе… — прошептала она в ткань его туники. — Видят звезды, как я скучала… Прости, что меня не было рядом, когда ты погибал. — Ты была со мной, — мягко ответил Лират. — В каждом воспоминании. Он повернул голову и встретился взглядом с Верисой. Младшая сестра сидела, прижав тонкие ладони к губам, и по ее щекам уже открыто катились блестящие дорожки слез. — А ты чего сидишь? — с теплой улыбкой позвал Лират. — Иди сюда. Верису не нужно было упрашивать. Она сорвалась со своего места вихрем, с размаху врезавшись в них обоих и обвив руками шеи брата и сестры. — Мы вместе, — задыхаясь от слез, бормотала младшая. — Слышите? Мы снова вместе. Плевать на время, плевать на порталы, плевать на все эти проклятые войны… Мы — Ветрокрылые. В стороне, прислонившись к каменному косяку камина, неподвижно стояла Сильвана. Бывшая Королева-банши не двигалась. Ее руки были привычно скрещены на груди, но подбородок слегка подрагивал, а рубиново-синие глаза сияли странным, лихорадочным блеском. Она казалась чужой на этом празднике чистых чувств — слишком опаленная пеплом, слишком привыкшая отдавать приказы и карать предателей. Лират медленно отстранился от сестер, поднялся на ноги и посмотрел на нее. — Сильви. Сильвана отвела взгляд, сжав губы в тонкую линию: — Не начинай, Лират. Я… ты же знаешь. Я не умею вот так. Мое сердце мертво слишком давно, а половина души до сих пор помнит лед Нордскола. — Ты никогда не умела красиво говорить, сестра, — Лират шагнул к ней и протянул открытую ладонь. — Но тебе и не нужно. Сильвана смотрела на его протянутую руку долгие, бесконечные пять секунд. Казалось, внутри нее боролись две сущности: безжалостная владычица отрекшихся и юная девчонка-следопыт, когда-то поклявшаяся защищать этого мальчика ценой собственной жизни. Она сделала один шаг вперед. Неловкий, почти неуверенный. Обнимать его она не стала. Вместо этого Сильвана медленно положила свою узкую, затянутую в темную кожу ладонь ему на плечо. Пальцы слегка сжались, передавая едва уловимое, сухое тепло. — Я рада, что ты дышишь, — глухо уронила она, глядя куда-то в район его ключицы. — Я не говорила этого вслух. Но я рада. — Ты сказала это в первый же миг, Сильви, — Лират улыбнулся той самой дерзкой мальчишеской улыбкой, от которой у нее когда-то опускались руки. — Когда ворвалась на самое дно Утробы, с ноги вынесла стражей Зоваала и рявкнула мне в лицо: «А ну пошел домой, супчик жрать!» Сильвана фыркнула, пряча дрогнувшие губы: — Это была тактическая директива по эвакуации личного состава. Никаких сантиментов. — На твоем личном диалекте это означало «я люблю тебя, живи», — парировал Лират и осторожно накрыл ее пальцы своей ладонью. — И я услышал каждое слово. Сильвана подняла на него глаза… и вдруг улыбнулась. Не холодной ухмылкой вождя, а мягкой, искренней, невероятно красивой улыбкой, озарившей ее бледное лицо. — Похоже, ты научился читать между строк, братишка. С возвращением домой. За столом раздался громкий, прерывистый, подозрительно влажный звук. Все обернулись. Салли Вайтмейн сидела, надвинув инквизиторскую митру на самые брови, и с остервенением промокала веки шелковой салфеткой. Ее нос предательски покраснел. — О, Свет… — всхлипнула она, гневно глядя на свою пустую тарелку. — Этот суп… он невыносимо острый! Аллерия, ты переборщила с кайенским перцем! У меня перец попал прямо в слезные железы! — В супе нет кайенского перца, Салли, — с идеальным академическим спокойствием заметила Гермиона. — Там только сладкая паприка и петрушка. — Значит, укроп ядовитый! — взвизгнула Салли, шмыгая носом и пряча глаза. — Или это аллергическая реакция на эльфийскую пыльцу! Я Верховный Инквизитор! У меня по уставу не заложен слезный аппарат! Это спазм сосудов на фоне эмоциональной усталости! — Ты плачешь, потому что они милые, Вайтмейн, — с ленцой протянул Драко Малфой, подливая себе вина. — Признай поражение. Твой священный костер потух от обычных соплей. — Еще одно слово, Малфой, и я освящу твой пробор тяжелым подсвечником! — пригрозила Салли, но салфетку от глаз так и не убрала. В этот момент мана-хорек под столом, разбуженный эмоциональным накалом, вальяжно потянулся, выкатился на середину кухни и не спеша протрусил к кадке с фикусом. Он сел на задние лапки прямо перед стоящим в углу утюгом «Тефаль», склонил голову набок и издал тихое, вопросительное: — Ми? Утюг за кадкой мягко моргнул золотистым огоньком. Из сопел вырвалась крошечная струйка пара с ароматом лимонных карамелек, и прибор старческим шепотом Дамблдора добродушно отозвался: — С-У-У-П… Д-О-О-М… — Ми-и, — удовлетворенно кивнул хорек, словно получил исчерпывающий ответ на главный вопрос вселенной. — ДОМ. СУП. — Ми. — Они нашли друг друга, — констатировал Рон, наблюдая за этим межвидовым диалогом с безопасного расстояния. — Фиолетовый паразит и утюг с душой покойного директора. Если они сговорятся, Хогвартс падет за два дня. Валира Сангвинар, сидевшая рядом с Роном на краю стола, наклонилась и с влажным звуком поцеловала его в ухо — туда, где еще час назад красовалась речная тина: — Не переживай, рыжик. Если они взбунтуются, ты всегда сможешь огреть их своим великим половником. Я прикрою правый фланг. Рон покраснел до корней волос, сжал черенок черпака и смущенно пробормотал: — Вообще-то, половник предназначен для разливания первого блюда… Но для спасения мира тоже сгодится. Лират вернулся на свое место во главе стола и поднял хрустальный кубок, в котором рубиновыми искрами играло луносветское вино. — Друзья, — произнес он, и в его голосе звенела глубокая, зрелая сила человека, пережившего саму смерть. — Когда я вывалился из Утробы, я наивно думал, что смогу повернуть время вспять. Что вернусь в тот старый замок, к тем прежним сестрам, к той беззаботной жизни, где самой большой проблемой было сломанное перо в стреле. Он обвел взглядом присутствующих — уставших, перепачканных пеплом, но бесконечно живых: — Этого не произошло. Старый мир сгорел. Мои сестры прошли через ад. К нам занесло магов из другой вселенной, боевого инквизитора с попкорном и разумную бытовую технику. Мы все изменились. Мы все немного покалечены. Но сегодня, глядя на эту кухню… я понял главное. Лират улыбнулся, высоко поднимая бокал: — Дом — это не стены, которые не горят. Дом — это те, кто готов сжечь ради тебя целый мир, а потом налить тебе теплого бульона. За нашу семью. За всех нас. — За семью! — хором отозвались голоса вокруг стола. Звякнул хрусталь. Утюг в углу выпустил пышное облако пара, хорек победно взвизгнул, Салли тайком утерла последнюю слезу, а Аллерия улыбнулась так светло, словно над Кель’Таласом впервые за тысячу лет взошло настоящее, не знающее печали солнце. Пир продолжался далеко за полночь. Были еще рассказы, был смех, были споры о квиддиче и магии Бездны. Но когда последние свечи начали оплывать, а гости один за другим разошлись по отведенным покоям, в опустевшей гостиной замка остался лишь один огонь — огонь в камине, у которого начиналась совсем другая, негромкая история… Замок Ветрокрылых наконец уснул. Утих звон кубков, затихли яростные споры о правилах квиддича между Роном и Валирой, стихли шаги уставших гостей, разошедшихся по отведенным покоям. В высокой парадной гостиной воцарилась та редкая, драгоценная тишина, которая наступает лишь после великих бурь. В огромном камине медленно догорали березовые поленья. Багровые угли роняли на дубовый паркет теплые, мягкие отсветы. Лират сидел в глубоком кресле у самого очага, глядя на неторопливый танец пламени. На его коленях клубочком свернулся мана-хорек. Зверь спал так глубоко, что лишь изредка подергивал лапками во сне да тихонько посапывал, выпуская крошечные, едва заметные фиолетовые искорки. На антикварном столике у стены стоял квантовый утюг «Тефаль». Лишенный стигийского шторма и согретый профессорской душой, он больше не буянил: лишь крошечный индикатор на его корпусе мягко, сонно пульсировал ровным золотистым светом — точно так же, как мерцали огоньки на башнях Хогвартса на исходе Рождества. Дверная петля едва слышно скрипнула. Лират не обернулся, но по легкому шелесту ткани и едва уловимому аромату полевых трав и хвои сразу понял, кто вошел. Аллерия подошла бесшумно, ступая босыми ногами по ковру. Без тяжелых доспехов Бездны, без боевого лука за спиной и без генеральской стати она казалась удивительно хрупкой. На ней была простая домашняя туника из белого льна, а золотые волосы, распущенные по плечам, мягкими волнами ловили багровый отблеск камина. Сейчас в ней не было ничего от легендарной воительницы Альянса — перед Лиратом стояла просто его старшая сестра, какой она была до темных порталов и чужих планет. — Не спится? — тихо спросила она, останавливаясь у подлокотника. — Мысли не отпускают, — Лират чуть заметно улыбнулся в огонь. — Слишком много пространства. Слишком тепло. Я всё еще просыпаюсь с ощущением, что надо мной смыкаются серые своды ямы. Аллерия не стала садиться в свободное кресло. Вместо этого она опустилась прямо на пушистый ковер у его ног, скрестив ноги и положив локти ему на колено, рядом со спящим хорьком. Зверь недовольно сопел, но не проснулся, лишь теплее прижался к ее пальцам. Некоторое время они молчали, слушая потрескивание углей. — Спасибо тебе, — едва слышно произнесла Аллерия, глядя в пламя. — За что, Алли? — За то, что сказал на кухне, — она повернула к нему лицо, и в ее глазах, обычно холодных и сосредоточенных, плескалась обнаженная, неприкрытая уязвимость. — Про гордость. Про то, что я сильная. Я… я тысячу лет вела за собой армии, Лират. Я привыкла быть несгибаемым щитом, примером для солдат, непоколебимым знаменем. Но никто… никто за все эти века не говорил мне, что гордится мной просто как старшей сестрой. Как Аллерией. Лират опустил руку и ласково, бережно коснулся кончиками пальцев ее волос: — Я всегда так чувствовал. Просто в юности был слишком горд и глуп, чтобы признаться в этом вслух. — Почему ты молчал? Принц отвел взгляд к углям. Тень от пламени легла на его черты, сделав их строже и старше: — Боялся. — Чего? — Аллерия нахмурилась. — Меня? Сильваны? Нас?! — Боялся показаться слабым мальчишкой, который вечно путается под ногами у великих следопытов, — тихо признался он, и в его голосе прорезалась застарелая боль. — Боялся не оправдать фамилию. А потом… там, на самом дне Утробы, когда память начала таять, как весенний снег… появился самый страшный страх. Он замолчал, сжимая край пледа. Аллерия подалась ближе, затаив дыхание: — Какой страх, Лират? — Что вы меня забудете, — выдохнул он почти беззвучно. — Что пройдут столетия, у вас появятся новые битвы, новые подвиги, новые победы… А память обо мне сотрется из хроник. Что я стану просто пыльной строчкой в генеалогическом древе Ветрокрылых: «Младший брат, погибший молодым». Что однажды ты посмотришь на семейный портрет и не сможешь вспомнить звук моего голоса. Сердце Аллерии болезненно сжалось. Она резко выпрямилась, поднимаясь на колени, и обеими руками — теплыми, мозолистыми от тетивы, но бесконечно нежными — обняла его лицо за щеки, заставляя посмотреть прямо на нее. — Посмотри на меня, — потребовала она, и в ее голосе зазвенела та самая несокрушимая ярость любви, которая когда-то заставляла отступать целые легионы демонов. — Посмотри мне в глаза, Лират Ветрокрылый. Он поднял взгляд. В глазах старшей сестры стояли чистые, горячие слезы. — Ты мог истлеть в прах. Твоя душа могла рассыпаться на тысячи осколков по всей великой тьме. Но пока во мне бьется хоть искра жизни, пока помнит Сильвана и дышит Вериса — ты жив. Ты наша кровь. Ты часть нашего сердца. Я бы разорвала само мироздание голыми руками, я бы спустилась на самое дно преисподней вместе с Сильваной, но не позволила бы вечности стереть тебя. Запомни это раз и навсегда. Она медленно, благоговейно подалась вперед. Нежно, как в раннем детстве, Аллерия коснулась губами его лба — долгим, трепетным, благословляющим поцелуем, запечатывая его страхи и смывая холод пережитой смерти. Затем бережно поцеловала в одну щеку, в другую, и наконец прижалась своим лбом к его лбу, шумно вдыхая родной запах его волос — запах кедра, утреннего леса и живого тепла. Лират закрыл глаза. Напряжение, сковывавшее его плечи долгие месяцы, окончательно растаяло. Он поднял руки и обнял сестру за плечи, чувствуя, как бьется ее сердце — ровно, сильно и уверенно. — Я верю, Алли, — прошептал он, улыбаясь сквозь подступившую влагу. — Теперь верю. Она тихонько выдохнула, ласково потрепала его по золотистой макушке и снова опустилась на ковер, уютно уложив голову ему на колени, лицом к огню. Лират опустил ладонь на ее плечо, машинально перебирая светлые пряди ее волос. В камине негромко треснул уголек. Хорек на коленях принца приоткрыл один фиолетовый глаз, убедился, что мир вокруг находится в абсолютном, гармоничном порядке, и сладко зевнул, спрятав нос под пушистый хвост. Утюг за кадкой с фикусом мигнул кротким золотым светом и едва слышным, ласковым вздохом Дамблдора прошептал в темноту гостиной: — …дом… И в этой ночной тишине, в тепле родного очага и переплетении рук больше не было места страху. Было лишь тихое, вечное утро, которое они наконец-то встретили вместе.