Часть 2

Звонок был только для того, чтобы извиниться и попросить никому не рассказывать о произошедшем, но Василию после долгого уговора удалось пригласить Огату на встречу в кафе. Стыдно встречаться вновь, но пообещали объяснить свое чересчур мирное отношение к чужому поступку, который можно вполне назвать преступлением. Зудило что-то под коркой, прямо в черепной коробке, в глубине очень уж желая узнать правду. Узнать, почему же Павличенко такой странный. Может ли он правда оказаться не «лучше» своего помешанного фаната. Русский встретил Огату у входа красивого ТЦ в своем роскошном районе. Улыбался и махал рукой, словно какой-то лабрадор, что активно мотает хвостом и рад каждому гостю. А парень только сильнее прятался в своей одежде: тыкался носом в ворот толстовки, прятал руки в карманах и, несмотря на 30 градусную жару, оделся в несколько слоев. Пока они ехали на эскалаторе, Василий буднично спрашивал как прошел день и как настроение. Какой черт дернул согласится на встречу с ним, надо было наоборот бежать и стирать его номер, осесть на дно и не отсвечивать, ибо в нормальных обстоятельствах Огату бы искали с мигалками. — Ты… вернул ключ? — Да, сказал вахтеру, что нашел его на полу. — Понятно… — Кстати, я так и не нашел свои трусы, вы все-таки забрали их? Огата сначала побледнел до тошноты, потом покраснел до ушей, дергая за чужой рукав, ибо мимо парочки проносится куча народа. Василий лишь усмехается так, что появляются ямочки на его заросших щеках. Вживую намного четче видно веснушчатое лицо иностранца, цвет волос более мягкий и ореховый, но глаза чуть блеклее, а бархатный голос дребезжит прямо в ребрах Хякуноске, заставляя того передернуться. Теперь он такой реальный и осязаемый, вот тут, рядышком, можно пощупать, ощутить плотность и объемность, провести пальцем по мягкой коже. Несмотря на то, что парня знобило от желания касаться весь этот год, ситуация в квартире была совершенно выкручивающая мозги, пугающая. Образ VasiPeps стал спутан и разбит, не давая предсказать, что теперь можно ожидать. Они зашли в небольшое кафе, где столики, хоть и плотно стоят друг с другом, но огорожены от чужих глаз, даже дверцу закрыть можно. Василий сказал, что он тут работать иногда любит, да готовят вкусно. Такое уединение с ним настораживает, видимо, правда, русский хочет сблизиться, какими бы мотивами не был бы ведом. — Можете выбрать все, что захотите. Я оплачу. — Не стоит. — Это я же вас пригласил, все в порядке. — Но это не ты тут должен выслуживаться… — А кто? Наивно задает вопрос Василий, но ответить было нечего, Огата прикрывает рот и утыкается в меню. Он не часто бывает в подобных заведениях, предпочитая либо дешевый фастфуд отведать дома либо, на худой конец, пойти в задрипанную раменную. Да и что тут виртуозно могут приготовить такого, что в наше время нельзя купить готового в супермаркете? Лишняя трата средств. Заказ сделал в итоге довольно скромный, хоть и русский настаивал на нескольких блюдах, но наседать на чужую щедрость совершенно не хотелось. — Так о чем ты хотел поговорить? — В первую очередь, хотел бы познакомиться все-таки, не против? Как понимаю, вы много обо мне знаете, я же о вас ничегошеньки. Не справедливо ведь, да? Огата сглатывает и уводит взгляд, снова носом уткнувшись в воротник. Вжимается в спинку диванчика, но собеседник почти полностью переливается к нему через небольшой столик, да в принципе тут пространства маловато, тесно. Специально именно сюда пригласил? — Огата Хякуноске, 28 лет, родился в Ибараки, учился на программиста, работаю… где придется, чтобы прокормить себя. — Курьером, получается? — Не только, у меня много подработок. — В Токио живете? — Да, у границы с пригородом, тут около часа на метро. — Играете может в какие-нибудь видеоигры? — … Да, порой. — И стримеров любите смотреть? — взгляд голубых глаз от лица японца ни на секунду не соскальзывает, а палец размеренно проходится по поверхности стола. — Да не то, чтобы… — Больше года ведь смотрите мой канал? — Да. — Вам… МариоКарт нравится? Зельда может? — Нет. Вообще. — Почему тогда смотреть-то меня начали? — Не знаю… хотел узнать, кто находится в топах Твича, и увидел тебя, глянул разок… и как-то приелось. — Вам что-то конкретное во мне понравилось? Раз такие игры не любите? — длинные фаланги другой же руки гуляют по собственному лицу, иногда совсем немного оттягивая нижнюю губу. Что-то манящее было в этих жестах, возможно, даже неосознанных. — Не знаю… — Ну же, Огата, должно быть что-то такое, отчего вы решили действовать. Вальяжное поведение Павличенко усыпило бдительность, отчего парень забыл, насколько сильно провинился перед своим собеседником. Он даже выпрямляется и трет затылок, чувствуя давящую вину, которую до жути терпеть не может. — Послушай, я правда хочу извиниться за свой поступок. Давай замнем уже это, хорошо? Я ненавижу быть должным… — Тише, Огата, тише. Я не пытаюсь вас ни в чем обвинить. — Зачем тогда эти расспросы? Ты надавить на меня хочешь? — Поверьте, я не таю обиды. Честно. — … Почему тогда мучаешь меня? — Я… сложно объяснить. — Не нужно объяснять, я просто уйду, ладно? И ты забудешь обо мне… Парень еще не успел подняться с дивана, как его за руку схватил Василий. — Пожалуйста, Огата. Я честен был с вами все время, мне действительно вы интересны. Понимаете… вы мне кое-кого напоминаете. Хякуноске глядит на крепкую крупную ладонь на своем запястье, что осторожно его придерживала. Приятный контакт, если забыть то, что тот хочет прямо сейчас сквозь землю провалиться. — Кого же? — Того, в кого я был безумно влюблен. Лет 5 назад я встречался с девушкой… она была больна. Сидела на сильных антидепрессантах, транквилизаторах, успокоительных, снотворных и так далее, в день съедая целую горсть таблеток. Могла не мыться месяцами, ее волосы сильно спутывались, появлялось раздражения на коже от старого и грязного постельного белья, ибо не было сил на банальные вещи. Была такой… уставшей и отстраненной, витающей где угодно, но точно не в своих мыслях. Но я очень ее любил, честно, — вдруг Василий вытаскивает телефон, где, недолго порывшись, находит фото. Здесь селфи с девушкой, у которой черные синяки под глазами, сильное акне и вымученная улыбка, при этом парень рядом с ней буквально светится. Абсурдная парочка, Огата сказал бы, что девочка вообще не из его лиги. Очень смущает еще то, насколько описание похоже на тяжелые дни самого Хякуноске. У него шелушится кожа на руках от стресса, некоторые зубы крошатся от отсутствия ухода за ними, а о смене одежды вообще молчит, зачастую не замечая какой запах от него стоит. Неужели все это так привлекает Павличенко? — Я не понимаю, к чему ты ведешь. — К тому, что я знаю таких людей, почувствовать схожее настроение оказалось так просто. Поначалу, конечно, испугался вашего присутствия в моем доме, но как-то интуитивно быстро догадался. — Поэтому схватил меня за руку? — Да… Она тоже занималась самоповреждениями. Говорила, что так наказывает себя… У вас также? — Н-не совсем. Скорее помогает… помогает физической болью заглушить моральную, — запинается, не привык с кем-то о подобном говорить. — Вот как. Значит чем-то вы все равно отличаетесь. — Но я все еще не понимаю. Только из-за того, что я похож на нее, ты стал мягче? Ты ведь должен понимать, что люди в таком состоянии более опасны. — Поверьте, я знаю. Я — — Так почему же? — перебивает его Огата. Сейчас он не злится, скорее раздражен из-за полной растерянности, непредсказуемости и необъяснимости. Кто угодно, но только не Василий должен себя так вести, в больном понимании. Не может этот выскочка быть таким понимающим, даже если его пассия являлась таковой, он сам не прошел через жестокий опыт, поэтому все еще остается тепличным ребенком. — Огата. Я рискнул, но всем ведь нужен шанс. Может повел себя опрометчиво, но чутье не подвело меня в итоге. Мне хочется просто понять, что с вами происходит. Вы искренне мне интересны, правда. Я хочу дружить с таким человеком, как вы. — …С человеком, что вламывается в чужие дома? — С человеком, который так одинок, что влюбляется в парня из монитора. В висках сердцебиение клокочет. Что за чудной он все-таки человек, не меньше сумасшедший, чем Огата. В дверку постучали, им наконец принесли горячие ароматные блюда. Отвлечься сейчас от бурного и тяжелого разговора на вкусные закуски — правильное решение. Получилось перевести дух и обдумать все, хотя все равно парень ел медленно и оттягивал возможность Павличенко вставить свои пять копеек. По-хорошему, вернуться бы домой, вздремнуть да заняться своими делами, а потом уж выносить какие-нибудь решения, но вряд ли собеседник позволит. Его глаза выжидающе и умоляюще сверлят дыру в фигуре японца, жадность и нетерпеливость его намерений несложно сосчитать. Черт с ним. — Хорошо… — Что? — Говорю «ладно». Давай попробуем… общаться. По лицу Василия скользит лисья ухмылка, оголяющая наполированные зубы и клыки. — Вот и славно. Может, стоит воспользоваться подозрительным великодушием. Огата совершенно спокойно смирялся с тем, что его фантазии так и останутся навсегда в мире грез, попросту не представлял, что когда-либо ему выпадет шанс их реализовать. Скорее, боялся его, как огня. Как и любых взаимоотношений со всяким человеком, предпочитая поэтому отшельничество. Тревожит и оставляет липкое послевкусие еще то, что Василий принимает влюбленность в него конкретно парня. Да вообще, зная чужие сильные чувства — вежливо ли настаивать на дружбе? Чертов русский чего-то недоговаривает.        После кафе через пару дней Василий пригласил Огату снова, но уже прогуляться по парку с вишневым садом. Также, через неделю позвал в театр и потом в ресторан. Хякуноске было некомфортно не то, чтобы выходить на улицу не для того, чтобы добраться из точки А в точку Б, но и посещать «приличные» места. Чувствовал себя сорняком, портящий облагороженную грядку, особенно когда рядом этот почти двух метровый роскошный куст благоухающих роз. Благо, в их общество Павличенко никого не звал, оставаясь лишь вдвоем, хотя в инстаграме частенько мелькают фотографии с общих посиделок друзей и коллег. Видимо, понимает, как Хякуноске важна приватность. Самый удобный и расслабляющий способ их общения — переписки. Здесь закрытый парень наконец способен контролировать ситуацию: на неудобный вопрос прислать мем и отвечать только тогда, когда захочется. Вопросы, правда, от Павличенко сыпались водопадом, ему буквально все было интересно: как прошел день, какое настроение было, чем обедал, чем завтракал, когда лег спать и проснулся, с кем общался, не болело ли что-то, знает ли он ту или иную музыкальную группу, хочет ли сходить на тот или иной фильм. Огата быстро устал от него, такого дотошного и беспокоящегося собеседника в жизни не было. Странности начались планомерно, но не шибко заметно. Сначала русский узнавал о личной жизни, был ли кто-то у него, спрашивал о предпочтениях, потом вдруг узнал адрес и прислал пару раз доставку еды, а когда договорились сходить в кино, после сеанса невзначай купил у бабушки в проходе букет и отдал Огате. Из-за неопытности японец не сразу такое считал, но когда курьер привез дорогие умные часы в красивой коробочке — задался наконец вопросом. «Это что?» *фотография часов*

«Подарок. Тебе не нравится? У меня такие же. Очень удобные, я могу приехать показать, как ими пользоваться»

«Они дорогие»

«Нууу не сильно»

«Нет, сильно. Я не приму их»

«Чтоооооо? Почемууууу?»

«Ты перегибаешь палку»

«Я, наверное, правда тороплю события, но все равно настаиваю, чтобы ты их оставил»

«Либо ты сейчас приезжаешь и забираешь их, либо я выбрасываю их в окно»

*стикер с плачущим котенком* «ОГАТА НЕ НАДО»

«Надо» *фото открытого окна и рукой, замахивающейся выбросить часы*

«Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ»

А ведь действительно приехал. Пускать за порог Огата его не стал, лишь вручил обратно коробку. — Ну, Огата… — Ты всем друзьям даришь такие подарки? Василий трет шею, уводя глаза. Что-то неладное, оказывается, было с самого начала. — Пожалуйста, оставь их. — Если оставлю их, то это будет что-то значить? Русский вздыхает, взявшись за руку парня с коробкой в ладони, прижимает ее к его груди. — Я не обеднею. Пожалуйста. Специально не отвечает прямо? Хякуноске скрежечет зубами и хмурится. Делает про себя ремарку, что все равно не будет их носить, и кивает, после чего Павличенко озаряется в теплой улыбке, а его веснушки словно ярче стали. — А… можно зайти? — Нет, — сухо отвечает и отмахивается от чужой руки. — Э-эй! Нечестно! — Тебе там нечего делать. — Но я хочу посмотреть! — Нечего тебе там смотреть. — О-огата-а! Не будь сухарем! Я что, зря ехал через весь город? — Там… не убрано. — Не бойся, я какие бардаки только не видел. Мне незачем тебя осуждать. Давай хоть часик посидим, ну? Даже свою шайку Огата в дом не приглашает, там и развернуться-то негде и не терпит вторжение в личное пространство. Однако прогонять Василия, наверное, все-таки свинство, особенно после презента и пробок в час пик. Позориться еще и гулять по убитому и криминальному району тоже не вариант. — Ладно… А скрывать действительно было что. Василий делает свой размашистый шаг и уже занимает большую часть свободного места. Сразу после ступеньки, где свалена куча раздолбанных кроссовок, стоит футон. Ну, как стоит — лежит, кроме тонкого матраса тут ничего нет. Сияет новизной и подсветкой напротив игровой стол с компьютером и хорошим креслом. Через пару шагов такая небольшая выемка, даже не стена, и тут кухня с душем и унитазом. Все как на ладони, то есть, буквально, лежа на кровати можно дотянуться до туалета. Вонь от фастфуда знатная, что на постели, что на крохотном кухонном гарнитуре — везде объедки и упаковки. Стены и пол голые, лампочки еле горят, тут холодно, а окна выходят в бетонную стену. — Боже… — Ты говорил, что видел разные бардаки. — Я скорее про… неважно. Огата уже не реагирует на реакцию с огромными изумленными глазами. Как-то раз его квартиру увидела бабушка и все, после этого она к внуку не ногой, так что парень уже пережил самое страшное. Быть может, это отпугнет богатенького мальчика? Отстанет со своей дружбой и подарками. — Может… у тебя чай есть? — Кажется был. Павличенко очень осторожно садится на кресло, ибо, сев на футон, был бы слишком низко и близко контактировал бы с полом, а больше сесть тут и не на что. Взгляд бросает на потрепанный и покоцанный электрический чайник, который наверняка еще и в накипи. — У тебя тараканов тут нет? — Да нет. Их недавно травили во всем доме, — ставит кипятиться воду и, ради приличия, моет кружки. Василий кивает. Хоть что-то приободрило, видимо. — Так ты все-таки любишь играть, как я понимаю? И в совместные игры тоже? Было сложно не заметить микрофон, да в целом тут все для просто отличного звука, картинки и времяпровождения. А Огата так и не рассказал ведь о своем стримерстве. — Да… играю. — Вот как. Знаешь, я ведь долго не мог выкинуть из головы то, что твой голос мне знаком… — Хякуноске возится с чаем, не поднимая глаза на гостя, хотя сам весь побледнел и похолодел, — я проредил немного свои переписки с друзьями и понял в чем дело. Мне скидывали ссылку на одного стримера, который не очень ласково отозвался о топовых каналах Твича. У этого парня точь-в-точь такой же мурчащий низкий тембр, как у тебя. Огата отдает кружку с дешевым заварочным пакетиком Василию, сглатывая и не встречаясь взглядом с ним. — И манера речи похожая. Бывает же. Смешливо произносит, вздергивая брови и делая вид, что не намекает, отпивая чай. Накипь на зубах неприятно хрустит, отставляет кружку на стол. — Мне извиниться? — Нет, что ты. Просто ты мог и не умалчивать, что мы, на самом деле, коллеги. — Я не такой популярный, как ты. — Разве это важно? — Нет, но не хотел упоминать, чтобы не казалось, будто я рекламлю себя. — А что в этом такого? — когда рядом совершенно спокойно Огата отпивает чай с какими-то примесями, неожиданно, но мягко и осторожно, руки Василия обхватывают его талию, немного прижимая к себе. Буравит лисьими голубыми глазами снизу вверх, — я, может, был бы и не против поиграть вместе. — Ч-что?.. Багровая краска заливает все бледное лицо, обоими руками обхватывает кружку, боясь, что из-за дрожи уронит ее. Глядеть прямо на лицо Павличенко чересчур смущающе, но не может отвести взгляд. Чертов русский уж слишком красивый: с огромными глазами, длинными светлыми ресницами, даже нижними, широкими бровями, яркой мимикой, мягкой на вид бородой, широкой улыбкой, вьющимися густыми волосами. В отличии от Хякуноске, так и не поймешь, что этот шикарный мужчина со странностями, явно имеющий типаж на замухрышек и изгоев. Одна его ладонь начала мять ткань джинс Огаты на бедре, заставляя тем самым дрожать от щекотки. Что он задумал?