Часть 3

— Ну, а почему нет? Или я по каким-то критериям не подхожу? Смеется Василий, продолжая пальцами наминать жесткую ткань джинс, а подбородком прислонившись к чужому животу. Огата сообразить не может, как реагировать на такие выходки, ведь и злоба, и смущение, и желание одновременно закипают в черепной коробке, но на лице отражается гримаса с дрожащими губами, которую распознать вообще невозможно. Хотелось съязвить, мол, их совместная работа будет смотреться, как температурный сон, но отвлекает кое-что более важное. — Что… что, черт возьми, ты делаешь? — Тебе не нравятся прикосновения? Даже от друзей? — Друзей?.. А, неважно. Нет, меня обычно никто не трогает. — Тебя никогда вообще не трогал? — Василий не отстраняется, хотя Огата мнется с ноги на ногу. — Да касались, конечно, что за бред… — Я не об этом спрашиваю, понятное дело, что всех толкали в метро и кто-то лез с рукопожатиями и объятиями. Я имею в виду… мама твоя тебя часто обнимала? — Чего? Тебе-то какое дело? — парень уже пытается вырваться, но ему не дают. — Постой, Огата, это просто вопрос. Прости, что напираю, но я хочу понять откуда ноги растут. Неспроста тебе это не нравится… — Я не!.. Я не говорил, что мне не нравится… Ну, да, не нравится, но… да что ты прицепился?! Огата наконец освобождается и делает шаг назад, поджав хвост. Потирает места, где его ласково касались, будто там образовались ушибы, и отворачивается, скорчившись недовольно. — У тебя должны быть личные границы, я ценю это. Прости, что переборщил. Все же… я бы хотел, чтобы ты мне ответил. — У тебя вопросы идиотские… — шипит Хякуноске, желая бросить злобный взгляд, но резко встречается с сияющими глазами перед собой. Василий так быстро и бесшумно подошел, но тревожит не это, а то насколько жадно и голодно сверкают его глаза. Точь голодного койота поманили свежим стейком. Раздражает — чертов VasiPeps оказывается не обычным простачком, частью абсолютно скучной серой массы, а со своей придурью и причудливым поведением. Огата блаженствовал в своем пузыре, где в фантазиях он словно стоит выше, аутсайдер с нонконформизмом, которому этот мир понятен, а русский — как открытая книга. Выход из комфортной среды, как удар по лицу. — Огата, ты не представляешь, сколько интересного может скрывать психика человека. Задавая себе порой простые вопросы, можно ненароком наткнуться на настоящий клад, который откроет глаза на многие вещи. Я просто… хочу понять, как мне правильно общаться с тобой, — Огата что-то едкое хочет вставить, быстро мотая головой, но его останавливает Василий, уложив палец на чужие губы, — я это смогу понять, только зная ответы на свои вопросы. Хорошо? Ты правда хочешь меня оттолкнуть, после того, как целый год провел в «моем обществе» и ворвался в квартиру? Голос звучит размерено, уверено, но и так мягко, заполняя собой все 8 квадратных метра. Скрывая от себя самого, Огата, конечно, не хочет оттолкнуть этот лучик света, на который пускает усиленно слюни, им руководил скорее страх общения и тесного взаимоотношения. А Павличенко приближается так, что его под кожей чувствуешь, а он все хочет проникнуть дальше и дальше. — Я не знаю, что тебе надо… Мама толком не контактировала со мной, хотя… хотела, бабушка ей не позволяла. Говорила, что с мальчиками нужно быть строже, иначе я никогда не вырасту мужиком, — пытается скрыть свою дрожь хрипом и рычанием, но выходит только хуже. — Очень важно, что родители касались ребенка. Хотя бы в благодарность и как небольшое награждение, — переходит на шепот у самого уха Хякуноске, аккуратно заключая в объятия на талии. Что за чертов дурман, от которого подкашиваются ноги? По щеке проходится щекочуще его борода, а губы горячо касаются мочки, — Мама стремилась с тобой сблизится, но бабушка не позволяла? — Да, она… держала нас на расстоянии. Мама только иногда брала меня за руку, когда сама отводила к врачу или в магазин. — Вот как, — чтобы не спугнуть, почти невесомо Павличенко касается чужой ладони, поглаживая по тыльной стороне. Когда не встречается с сопротивлением, то осторожно просовывает пальцы между пальцами Хякуноске. От влажного теплого дыхания на шее, Огату передергивает и покрывается весь мурашками. Утыкается в крепкое плечо напротив, почувствовав запах мужского дезодоранта, водит носом по мягкой ткани водолазки. Что-то убаюкивающее было в голосе русского, отчего все действия проходят как через вату, хочется их усилить, но тело словно парализовало от нового будоражащего опыта. Зачем он заставляет вспоминать травматичные моменты? Зачем обнажает давно зажившие и покрывшиеся корочкой раны? — я хочу, чтобы с прикосновениями у тебя были хорошие ассоциации. Вспомни ту безопасность, когда мама брала тебя за руку, когда она сама хотела взять ее, пока бабушка не видит. Ладонь Огаты скользит по широкой спине, почти царапая, а глаза округляются и зрачок сужается. «Что ты, твою мать, вообще творишь?!» хочется выпалить, но челюсть не разжимается. Его почти незаметно подталкивает к стене, точнее той метровой перегородке, что отделяла спальню от кухни. В итоге натыкается на нее парень так, что садится, а Василий уже сильнее начинает напирать. Его руки оказались сильнее, чем предполагалось, а разница в размерах особенно смущает. Русский высокий, здоровый, с огромными ладонями, подтянутый, но не шибко рельефный, крепкий, а Огата… Огата сильно себя запустил. Перед его глазами сейчас то фото с девушкой, теперь окончательно убедился в чужих предпочтениях. Проблема еще в том, что такому бугаю будет сложно дать отпор. Но хочет ли парень этого?.. — Я!.. Я не готов!.. — предательски скулеж срывается с языка. — Не готов к чему? — Василий не обращает внимания и продолжает губами оставлять влажные следы на коже. — Ч-что ты хочешь сделать? — Пока ничего. Но может у тебя есть предложения? — Какие еще?.. — дыхание спирает, когда хватка становится сильнее. Павличенко отстраняется и опаляет дыханием багровые щеки Огаты. Из-под светлых ресниц в самую душу, в самое нутро глядят два бездонных темно-синих океана, в которых парень захлебывается, тонет, синеет и видит, как плывет и чернеет горизонт. Уже на той стадии, когда тело перестало барахтаться и идет топориком на дно. Что за?.. — Я просто хочу понять для себя, где могу касаться, — палец скользит по носу, губам, виску, уху, после шее и ключицам Хякуноске, заставляя табун мурашек пройтись по его шероховатой коже. Инстинктивно хотелось развести ноги, ибо между ними неприятно сдавливало. Василий замечает эти секундные подергивания, отчего его рука тут же опускается, а большим пальцем надавливает на образовавшийся бугорок в джинсах, — и насколько далеко ты позволишь мне зайти. Хочется оттолкнуть, обозвать извращенцем и педиком, унизить, ударить по рукам и не дать собой пользоваться. Однако эти вспышки тут же гаснут, ибо даже дернуться не представляло возможности. Ноги отнимались, дыхание сбивчивое, тело остро реагировало, но в мозгу кроме страха, что ударят по больным точкам, ничего не пульсировало. Кажется, такое настроение ловит русский. Ему явно хочется что-то сделать, сжать сильнее, чем нужно, пощупать, укусить, съесть и поглотить всего с головой, но пока все-таки отложил задуманное. Он оставляет легкий поцелуй на щеке и наконец отпускает. — Спасибо, Хякуноске… Я могу тебя так называть? Это был очень приятный контакт, но думаю, пока с тебя хватит, — ухмыляется, прикрыв глаза, так, будто только что в наглую не домогался, — Надеюсь, рано или поздно к моей тактильности ты привыкнешь. Мягко гладит по плечу, а потом поправляется, идя к выходу. — Я все же уже пойду тогда, тебе, наверное, нужно оклематься, — бросает взгляд на коробку, что лежала на столе, — с часами ведь сам разберешься, программист? Бай-бай. Еще раз улыбается, махает рукой и захлопывает за собой дверь. Огата съезжает на пол и тупит взгляд на свои ноги. — Что это, блять, было?

***

Василий терпеливо выждал следующего дня, чтобы как ни в чем не бывало спросить «как дела?». Пошел бы со своими делами куда подальше. Огата решил его игнорировать некоторое время, дабы показать свое раздражение. Сам не знал, на что конкретно злился: на само приставание или то, что русский резко ушел, но показать это все равно нужно было. Пусть думает о своем поведении. Где-то через дней 5 Павличенко написал еще раз, потом еще раз через день.

«Как дела?»

«Все хорошо? Ты обиделся или просто занят?»

«Хякуноске?»

«Ты видимо обиделся. Мне очень жаль, правда.

Может поговорим об этом?»

«Хякуноске, пожалуйста»

«Я очень скучаю по тебе и хочу увидеться»

«Хяку-чан, пожалуйста, ответь»

«Не называй меня так»

«ОБОЖЕ. Ты ответил. ХЯКУ-ЧАН ОТВЕТЬ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ»

«Ничего не случилось. Я не девка, чтобы обиду держать»

«Значит все в порядке?»

«Я все еще хочу, чтобы ты извинился»

«Понимаю, я готов сделать все, что ты захочешь,

простой дай мне знать.

Прошу, Хякуноске, я хочу принести извинения»

«Я хочу поесть за твой счет, у меня туго с деньгами»

«Конечно!!! Ты можешь с такой просьбой обращаться когда угодно!

Мне заказать что-то конкретное в доставке?»

«Нет, давай поедим вместе где-то»

«Хорошо!!! Может то кафе, где в первый раз мы ели?»

«Да, давай. Заедь за мной к 18»

«Конечно!»

Потихоньку все же их отношения начали теплеть. В тот злосчастный день Василий определенно что-то задел в душе Огаты, как напугал его, так и подцепил низменные желания, что всю жизнь укрывались от взора, или было стыдно в этом сознаться. Стыдно понимать, что как и всем вокруг тебе нужно тепло другого человека рядом, что эти потребности тянутся из детства, выставляя в своих же глазах тебя сопливым ребенком. Огате даже снились сны о маме странного содержания. Адреналин и окситоцин перемешались и выдали такую ядреную смесь, от нее хочется и расплакаться и попросить еще. Василий может сделать нечто подобное еще раз?.. Ужин в кафе прошел спокойно, хотя парень поначалу очень робко поднимал глаза на русского, но тот быстро развеял напряжение своим дружелюбием и юмором. Они только поверхностно коснулись инцидента, который повлек долгое игнорирование, Василий обмолвился, что если Огате что-то не нравится, не комфортно, то лучше говорить в лицо, даже если не может сформулировать или будет грубым, они хотя бы будут знать примерно, что проблема есть и какая она. Он рассуждает достаточно странно, слишком серьезно задумываясь о их будущем. С друзьями у Хякуноске так не бывает никогда, они ругаются и потом просто через некоторое время (от недели до нескольких месяцев) делают вид, что ничего не произошло. Как-то у парней не принято о чувствах трепаться. Или у людей, подобным Павличенко, так принято? А может все русские такие? В общем, не так страшно. Разошлись на хорошей ноте, у Огаты даже появилось приподнятое настроение, хотя все равно витала недосказанность, Василий что-то утаивает и не говорит. В прочем, можно сказать, они квиты в этом плане. В следующий раз Павличенко позвал в кино, они сошлись на мнении, что можно глянуть развлекательный боевик. Билеты на последний ряд заставили заранее напрячься, но во время сеанса ничего особенного не произошло, оказывается, эти места русским просто давно излюбленные. На такое дорогое в Японии удовольствие ходить получается не часто (почти никогда), поэтому имеется куча подписок на платформы, а пиратить здесь достаточно сложно. Пока Василий платит, Огата сам не прочь ему подкидывать идеи. С одной стороны — нагло и беспринципно, будто ударяет по мужскому эго Хякуноске, но есть другая сторона, где парень безвылазно сидит за чертой бедности и готов использовать любые обходные пути, дабы не платить. Его точно нельзя причислить к стереотипному японцу: чересчур вежливому, скромному и до последнего не принимающего помощь, особенно (!) деньгами. Черта с два. Кому-то просто не приходилось питаться объедками после друзей и родственников, оно и видно. — Может ко мне зайдем? Прозвучал вопрос, как только они вышли из кинозала. Уже достаточно поздно, хотелось бы успеть на метро, но может потом Василий сам отвезет на машине? Интересно, какая она у него. Проходить в здание, а потом и в квартиру русского уже, считай, легально было как-то волнительно и смущающе. Только месяц назад Огата сюда проник, как какой-то домушник, а сейчас хозяин дома сам пригласил на чай. Еще и пошутил, мол, проходи, располагайся, ты и сам знаешь, где что находится. Однако Василий подтолкнул в сторону спальни, а не гостинной. Квартира большая и просторная, ремонт свежий, матовые поверхности, где даже пыли не особенно видно, красивый и не броский дизайн. — А квартира твоя? — Ой, нет, конечно. Я снимаю ее, но аренда большая выходит. Ну, хоть спасибо, что Павличенко вдруг не оказался скрытым миллионером, а то иметь недвижимость в Японии, тем более Токио, что-то на сказочно богатом языке. Василий быстро приготовил чай в заварочном чайнике, включил красивую гирлянду, зажег аромалампу и поставил колонку с тихой приятной музыкой. Он всегда так или перед гостями выпендривается? Атмосфера на его стримах такая же абсолютно, Огата даже узнал мелодию, она уже появлялась на трансляциях, которые тот засмотрел до дыр. Странное дежавю. Скромно уселся на краешке кровати и взял предложенную небольшую чашечку с горячим напитком, где плавали лепестки. Настолько та маленькая, что выдуть все за пару глотков удалось. Есть незримое ощущение контроля, правда, непонятно к чему. Опять к приставаниям? — Можно спросить? — Конечно, — допивает и свой чай Василий. — Как ты расстался с той девушкой? — Ох, эм… это довольно тяжелый опыт был, я бы не хотел говорить об этом. — Ладно… — После нее я сделал определенные выводы, надеюсь, что теперь не совершу тех же ошибок. Томе нуждалась в чутком подходе, но теперь я лучше понимаю, как его оказать. — Томе? Мою маму также зовут. И ей тоже нужен был особенный уход… — Ах, вот что. Мы во многом похожи, на самом деле, да, Хяку-чан? Заглядывает в черные скучающие глаза, кладя на пару секунд руку на бедро. — Я бы так не сказал. — Правда? — Мы разные. Очень. — Я понимаю, почему ты так думаешь, — Василий оглядывается по сторонам, немного сконфузившись. Гость на фоне дорогой квартиры выглядит, как бельмо на глазу, — Но все же и противоположности притягиваются, так? Можно ведь дополнять друг друга. — Наверное. Но общение строится с трудом. Василий отвел взгляд и задумался, после молча на тумбочку убрал свою чашку и взял из рук чужую. Придвинулся ближе, поудобнее сев на постель, и, облизав подсохшие губы, заговорил. — Возможно, потому, что ты не до конца знаешь моих намерений? Я хотел быть сначала… более осторожным и аккуратным. Не давить на тебя. Только мне, наверное, казалось, что мои действия прозрачны… но, видимо, нет, — он кладет снова руку на бедро и уже нежно гладит, не боясь ладонью пройтись по внутренней части, — я настроен серьезно к тебе и твоим чувствам. Хякусноске, ты хотел бы со мной встречаться? — Чт…? Огата прикусил язык, ошарашенно оглядывая всю фигуру русского. До болезненного вида побледнел и после резко покраснел, а тело знобило. Что еще за выходки? — Разве… Разве это не то, что ты хотел? Это не то, о чем ты мечтал, просматривая мои видео снова и снова, — Павличенко приближается к лицу Огаты, когда тот наоборот отстраняется. Однако то срабатывает на руку голубоглазому лису, ведь забитый котенок с поджатыми ушками спиной падает на поверхность кровати, — снова и снова? Разглядывая меня, слушая мой голос перед сном, разговаривая с экраном так, будто тот тебе ответит? Разве это не ты — настолько по мне с ума сходил, что донатил с приятными словами, отдавая свои кровные, писал мне с фейка моей бывшей одногруппницы, чтобы узнать обо мне больше? Не ты флиртовал со мной от ее лица? Не ты нашел меня в Тиндере и тоже писал с фейка девушки? Правда, действительно, колет глаза, и те начинают слезиться. Как же тошно. Василий начал рытся и вынюхивать, что Огата еще мог выкинуть, точно догадавшись, что разгон между тихим обожанием и проникновением в дом больно маленький. Тут кто угодно бы пристыдил, как минимум, и послал подальше, выкинув за дверь. Павличенко хочет устроить показательную порку? Поэтому сблизился? Чтобы было больнее? Однако его голос говорит о другом, с легкой ухмылкой и заигрывающей ноткой шептал в самое ухо, уже полностью нависая над припечатанным парнем. От стыда и боли Хякуноске отвернулся, зажмурившись и поежившись, но тем самым открыл больше доступа для хитрого русского, чьи губы начали жарко зацеловывать висок и под челюстью. Вздохнуть не получалось, сердце загромыхало в ребрах, а в паху вяжущая тяжесть — Огата мог только скулить и все. Он не может соотнести чужие слова и действия, будто где-то да точно его грубо обманывают. — Раз Хяку-чан так одержим мной, то почему я не могу дать ему то, что он так желает? Хяку-чан ведь такое невинное чудо, что просто нуждается в ласке и внимании, так? Да, Хяку-чан? — Василий, я… — Тише, тише… — поворачивает лицом к себе и кладет указательный палец на обкусанные от стресса губы. Увидев растерянный бегающий взгляд, сведенные брови и тяжелое дыхание, Павличенко облизывается, а искра в его глазах сильнее разгорается, — не нужно оправдываться. Ты был уверен, что у тебя нет ни единого шанса со мной, а чувства только росли. Ты не знал как с ними справиться и как их показать… Теперь это неважно, Хяку-чан. Главное то, что мы делаем сейчас, хорошо? — Я ведь… ведь не изменился. Я не знаю, как по-другому, — упирается в грудь напротив, рефлекторно отталкивая, правда, сил особо не прилагая, — я не буду хорошим партнером. — Это уже мне решать и смотреть. Зная твою подноготную, меня это не отпугнуло, — вдруг аккуратно, но надавив на щеки, хватает за челюсть и переворачивает к себе боком, начиная нашептывать в самое ухо, целуя и кусая за мочку, — я хочу, чтобы ты не скрывал своих вкусов и предпочтений, ясно? Мокро чмокает и смеется. Василия явно радует то, как Огата дрожит и теряется, придавливая его к поверхности и твердым пахом прижимаясь к обмякшему телу. — Точно! У меня есть кое-что для тебя, — озаряется вдруг Павличенко, подлетев с места. Огата даже подняться не успевает, как тот возвращается из ванной с какой-то тканью в руках, — Я нашел то белье кстати! Но это не они, другие уже, посвежее… если можно так сказать. Огата хотел бы сматериться, но в глотке словно что-то застряло. Наверное, самоуважение. Все что остается — выпучить глаза то на Василия, то на его трусы. Он забирается обратно на Огату и тычет ему, мол, держи. — Что мне с ними делать?.. — Ну, как же? У тебя же была как-то цель их стащить, так? Теперь у тебя есть возможность сделать задуманное. Павличенко прекрасно понимает намерения Огаты, о которых последний сам не до конца догадывался. Тот схватил предмет одежды из корзины как-то интуитивно, хотелось просто что-то спереть, что-то очень личное и то, что не заметно может пропасть. Кто бы знал, как этот поступок бедному Хякуноске аукнется. Хотел, конечно, под дурачка скосить, но под пристальным и полным надежд взглядом Василия сломался. Его передергивает, сначала тошнит до зеленой кожи просто от самой ситуации, но приложил ткань к носу — аромат все-таки рассеял туман в мыслях. Вспомнил, почему так сильно захотелось залезть именно в корзину с грязными вещами. Оно, черт возьми, просто потрясающе пахло, забивая ноздри. Дело не в стиральном порошке, кондиционере или духах, вообще с чем-то сравнить невозможно. Человеческий собственный запах, от которого обычно людей воротит в общественном транспорте и раздевалках. Однако ядреная смесь из естественных жидкостей и выделений конкретно Павличенко действует на парня, как кошачья мята на представителя кошачьих, как небольшая веселая таблетка для искателя приключений и новых ощущений, хотелось тереться об этот атлас всем лицом. Порой собственные поношенные штаны и трусы имеют невыносимо отвратительное амбре, а тут четкое попадание. VasiPeps — это лимонный чай, мокрая земля в горшках его Монстер, только-только распакованные коробки фигурок и оригинальных кроссовок, апельсиновые и хлопковые эфирные масла, а Василий — футболки пропитанные адреналином и страхом, накипь, скрипящая на зубах, холодный пот и мокрое белье вперемешку со свежим дыханием от мятной жевательной резинки. Не смотря на то, что он создал сейчас атмосферу, как на трансляциях, фокус весь здесь, прямо на небольшом кусочке ткани. Хякуноске рефлекторно сводит ноги, но рука русского по-хозяйски снова орудует, раздвинув бедра и положив чужую руку на твердый пах. — О, боже, Хякуноске!.. — не скрывает не на долю свое удивление и, скорее, восхищение. Глаза так озарились и улыбка расплылась, какие-то ребячьи эмоции, — Так, тебе действительно это нравится? Это потрясающе, правда, потрясающе! Мой милый, Хяку-чан, ты просто чудо… — Щебечет на радостях, расстегивая ширинку на потертых джинсах, — Давай, Хяку-чан, не бойся. Покажи мне, что бы ты сделал дома, в одиночестве, что бы ты сделал? Огата мотает головой в растерянности со слезливыми глазами, а Василий только усилено кивает. Раз начали, то бежать уже некуда, все низменные слабости натуры и так вскрыли. Что если поддаться настрою, станет легче? Кажется, нет, но так просто теперь парня не выпустят отсюда. Развести ноги все же пришлось, а Павличенко тут же подхватывает, сняв чужой ремень и стянув штаны с бельем ниже. Он бросает секундные жадные взгляды вниз, но потом все равно отворачивается. «Раз хочешь посмотреть, так посмотри…» Или просто кто-то себя намеренно испытывает? Когда русский берет в руку горячий твердеющий орган, то поджимает губы и глубоко выдыхает через нос, а глаза Хякуноске закатываются. — Боже… — на другом языке шипит, сквозь зубы. Вся уверенность в себе будто улетучилась, и русский тоже начал дрожать. Он вкладывает в руку Огаты его же член, сверху накрыв его ладонь своей и помогая набрать темп. На сухую это делать — удовольствие для мазохистов, но проводить по всей поверхности не было нужны, стимулирования о головку крайней плотью вплоне хватит для первого опыта и быстрой эрекции, — Давай, Хяку-чан, отдайся этим эмоциям, я прошу тебя… Прошу, давай, давай… Хякуноске хочется провалиться сквозь землю, но по ощущениям так и происходит, крупная и тяжелая туша Василия не просто нависает, а давит, и покалывающая возбужденная волна гуляет по коже, заставляя все тело онеметь и словно слиться с периной. Колет и что-то булькает только в одном месте, там, где сделать хватку крепче не получается из-за волнения, но русский приходит на помощь. Откинуться хотелось уже от запаха белья, которое все это время лежало на лице Огаты, и холодка в паху. Поэтому, действительно, долго ждать не пришлось и через меньше, чем минуту на ладонь обоих излилась липковатая жидкость. Правда, парень настолько потерялся сознанием в этой странной ситуации, что уже не понимает — кончает он или концы отдает. Ему просто хочется, чтобы оставили наедине с куском ткани, даже руки в штаны не хотелось совать, а только впитывать и блаженствовать. А еще лучше — заснуть прямо здесь на часов так 10. — Ты большой молодец, Хяку-чан, — целует в щеку и висок напоследок перед тем, как подняться. Он, как куклу, поднимает обмякшего Хякуноске, вытирает салфетками, все застегивает и приводит растрепанные локоны в порядок. Правда, конкретно изляпалась и толстовка, на ней остались белесые пятна. Видит, что тот никакущий и садится осторожно рядом, — Я… могу отвезти тебя домой, но… ты можешь и остаться у меня на ночь. Ты хочешь остаться?