Часть 4

Безумно хотелось сбежать, содрать с себя кожу, провалиться сквозь землю, просто растаять в воздухе и стереть все воспоминания о себе — вот, что чувствовал Огата после того вечера, несмотря на влюбленные и полные надежд глаза Василия. Как так вообще произошло? Врываться в чужой дом, действительно, было самой большой ошибкой. Теперь этот чертов Павличенко знает о нем все, все его грязные мысли, действия и фантазии, какой, на самом деле, тот больной на голову. Все верно, Хякуноске смог найти в интернете фотографии выпускного из художественного вуза, тем самым, нашел некоторых одногруппников русского и смог успешно притвориться одной девушкой, с которой они оказались не так близки поначалу. Только через этот фейк разузнал, что Василий сейчас свободен, что пережил тяжелый разрыв, но в активном поиске, решившись зарегистрироваться в приложении для знакомств. Ничего нового не вытянул из него, тот не охотно делился информацией с бывшей одногруппницей, наверное, боясь перед старой знакомой оказаться не тем, кем казался, но вот с Кано… Да, Огата использовал фото и имя своей приятельницы для создания еще одного фейкого аккаунта. Пришлось зарегистрироваться во все популярные японские приложения и скролить их несколько месяцев, и только в Тиндере ему подфартило, при чем несказанно, ведь ЛжеКано Василий тоже свайпнул. Осыпать комплиментами и заигрываниями японец начал тут же с порога, иногда даже морщась от своих же сообщений, просто зная, что флиртующие люди так разговаривают (в кино видел). Павличенко оказался скромником (ну, кто бы мог подумать), но чужая напористость ему понравилась, а Огата был не приклонен, писал каждый день, просил фото, хотел большего, озвучивал даже то, что, как ему казалось, не чувствовал к русскому. В этом был риск и задор, интерес и желание ощутить себя выше, ведь это не он ведется на чужой наглый обман. Однако сейчас ситуация кардинально перевернулась, что не может не раздражать. Как это вообще произошло?! В голове не укладывается, VasiPeps — на деле извращенное чудовище, скрывающееся за приторной маской. Конечно, Огата не согласился оставаться на ночь в доме психопата, однако под личиной заботы Василий попросту не отпустил его, мол, в таком состоянии лучше сразу лечь спать. Перестелил ему свою кровать, а сам лег в гостиной на диване, но оставил дверь открытой, из-за чего Хякуноске долго не мог отрубиться. Да в принципе, не привык ночевать в чужом доме, особенно с послевкусием своего противозаконного проникновения сюда, но этот черный проход, докуда не добираются огоньки от мигающей гирлянды, будоражил фантазию. Он и боялся, и одновременно жутко хотел, чтобы русский что-нибудь странное выкинул. Что еще он способен придумать? Теперь отвращение превратилось в азарт, хоть и Огата старается отметать эти мысли. Пробуждение было мягким и ласковым, отчего парень спросонья отшатнулся от настойчивых мокрых губ. Сквозь темные плотные шторы, что, вроде, вчера не были задернуты, не поймешь, какое сейчас время суток, однако Василий, уже причесанный и умытый, наверняка, давно встал. — Что ты… что ты делаешь? — Прости, я не хотел тебя пугать, — пальцем гладит по колючей щеке, — ты голоден? Я завтрак приготовил. — Я лучше сразу поеду домой, — старается приподняться на локтях, а Василий с силой, но осторожно, кладет его обратно и ложится рядом, намекая, что бежать не получится. Поглаживает по предплечью, чтобы успокоить, считывая чужое напряжение. — Огата, ты боишься меня? — Нет. Что за чушь? — сонно хрипит и отворачивается. — Почему тогда хочешь убежать? — Я просто… Аргх, не привык к этим телячьим нежностям. — Но ты хочешь привыкнуть к ним? Ты хочешь, чтобы мы стали ближе? Тогда нужно постараться, Огата… Он поджимает губы и мечется взглядом по комнате. Подобные разговоры начинают вызывать изжогу и головную боль, как же русский любит потрепаться о чувствах. Несмотря на раздражение, Огате не хочется отталкивать, хоть все слова слетают на автомате с языка, будто защитный механизм желает уберечь от чего-то страшного и неизведанного, очень пугающего и щекочущего. — Ты… меня снова по фамилии называешь?.. — Хах, — Павличенко вдруг привстает и нависает над Огатой, озаряясь в улыбке, — так тебе больше нравится, когда я зову тебя «Хяку-чан»? — Мфм… — мычит себе под нос, но не поворачивается, кусая и без того побитые губы. — Хя-яку-ча-а-ан, — тянет звуки Василий прямо в ухо, что любезно подставили, совсем слегка влажно его опаляя дыханием. В нос бьет запах мятной зубной пасты, — расскажи, что творится в душе твоей? Русский кладет руку на вздымающуюся нервно грудь и очень нежно водит по ней, прощупывая ребра и ключицы. От касаний у Огаты мурашки под футболкой прошлись волной, очень ярко и колко осязал любое надавливание пальцев. Слюна собирается за щеками, а в чреслах начинает неприятно тянуть, хотелось свести ноги. Внутри все натянулось, как струна, чтобы этого не сделать, иначе опять попадется в ловушку, однако чертов Павличенко уже на интуитивном уровне, похоже, чует в воздухе чужую слабость, ибо рука скользит вниз к паху, наткнувшись на нарастающий бугорок в шортах. Да, шортах, так как вещи были испачканы в естественной жидкости, Василий предложил свою пижаму, что почти в два раза шире японца. Он буквально выпадает даже из одной штанины, отчего хорошо выглядывает белье, под которое заползают пальцы. После чего, конечно, получает несильно в нос локтем. — Эй… — парень пытается всеми силами сдержать стон, проглатывая его в самой глотке. — Мне прекратить? — заговорщицки шепчет на ушко, после аккуратно оттягивает мочку, немного ударяясь зубами о сережку. Похабное поведение вводило в ступор, не лепилось с общей картиной мира и устоявшимся образом, было натуральное ощущение, что русский хочет его сожрать с головой. — Нет, просто… откуда… откуда у тебя такая сексуальная активность?! — Ахах, боже!.. — громко и глуховато смеется, после носом утыкается в плечо. Василий полностью расслаблен, ему беспокоиться и не о чем, играет с едой, пока с той три потока пота сходит, а от злости скрежещет челюсть, — Это плохо? — Нет, наверное. Просто неожиданно. У тебя явно недотрах, — шипит в сторону Огата, все еще не желая встречаться взглядом. — Хах, возможно, — урчит Василий, нисколько не обижаясь на слова, — Поможешь мне это исправить? — Господи, фу, как пошло, — резко поворачивается и скалится недовольно прямо в лицо. Павличенко снова пробивает на заразительный смех, а Огата мотает головой. Его сковывает липкое и тошнотворное противоречие, жутко желает показать свою желчь, но прекрасно понимая, как выглядит в чужих глазах — как канючащая девка, которая и ведь, на самом деле, не прочь, а козлит лишь для вида. Парень все-таки решается и толкает в плечи русского, чтобы тот упал на спину, после чего вальяжно забирается сверху. — Воу. Какая прелесть, ты и так умеешь? — нарочито кокетливо прикусывает нижнюю губу, устраиваясь поудобнее и располагая руки на бедрах. У Хякуноске сердце в пятки ушло, а хватка резко ослабла, малейшего трения хватило, чтобы кровь от головы отошла прямо вниз. Ему не нравилось видеть этот завороженный взгляд, будто выжидающий хлеба и зрелищ, издевательский тон и хищную ухмылку. Все его тело, каждый сантиметр, на расписной тарелке, готовое аппетитно кровоточить от каждого укуса этих выбеленных зубов с острыми клыками. Не было никакого понимания, как действовать в таких ситуациях, наверное, девственника за милю видно. Сколько бы фильмов для взрослых тот не просмотрел, на деле-то все совершенно по-другому, и ни один «правдоподобный» сценарий не натягивается на действительность. Ведь это происходит прямо с твоим телом, дрожащим, мокрым, несуразным, а под бедрами чужое — твердое, теплое, красивое, пульсирующее и безумно желанное, а главное, зараза, опытное. Под бедрами целый человек — со своими мыслями, идеями, фантазиями, мировоззрением и желанием размазать другую душу по стенке, если та покусится на самолюбие. Сделает ли то же самое Василий с Огатой? Или необходимо успеть первым?.. — Хяку-чан? — А? — словно ото сна очнулся, даже голова вдруг загудела. — Все хорошо? Ты, наверное, еще не проснулся, аха. Может все-таки позавтракаем? — Нет. — Нет? Огата мотает головой и выгибается, надавив на плечи русского, чтобы тот прижался к подушкам позади. У него здесь не кровать, а целая королевская ложа, зачем столько подушек и такое здоровое пуховое одеяло? Сквозь тонкое белье трется о промежность в мягких штанах, хотя по ощущениям будто задницей по камням буксует, даже как-то больновато. — Ой-ох, — хватается за талию, пытаясь сгладить топорные телодвижения, — тебе не нужно это делать, если ты не хочешь. — Да откуда тебе знать, что я хочу? — иступлено шипит сквозь зубы, уже начиная царапаться. — Хяку-чан… Тогда расскажи мне об этом… — Просто я, блядь, тебя не понимаю. Какого черта? — Что «какого черта»?.. — утихает вдруг, не ожидая, что Огата повысил голос. — Почему… — замолкает и потирает переносицу, что-то рыча себе под нос. Только где-то через минуту собирается с мыслями и снова открывает рот, пока Василий послушно выжидал, — почему с хорошими родителями ты стал таким же, как и я? — холодно прозвучал среди тишины голос Хякуноске. Он теперь глядел прямо в глаза, хоть и сжираемый стыдом, однако этот кровоточащий абсцесс его души заставил быть смелее. Его правда интересовал ответ, ибо сам Василий, как личность, не укладывался в общий пазл, будто его принесли из чужой коробки. Одна эта деталь портила абсолютно все и заставляла сомневаться в правильности общей слаженной картинки. Нет ничего странного и удивительного в том, что богатенькие детки ведут себя как сволочи и имеют ворох преступлений разного разряда, но именно образ VasiPeps должен быть не таким, должен оставаться светлым, тошнотворно белым и пушистым. — Что ты подразумеваешь, говоря «как я»? — громко сглатывает и хлопает ресницами. — …Твои родители в курсе, что ты гей? — А… Нет, не в курсе, ибо я не гей. Огата хмурится и начинает злиться. — Это еще что значит? — Скорее всего, я — бисексуал, — словно что-то цедит во рту, размышляя, — Я встречался и любил всегда только девушек. Да гей порно глядел только из интереса… Ты первый парень, который действительно мне понравился. — Серьезно? — М? — Нет, серьезно? Ты, белый богатый натурал, увидев, как какой-то немытый хмырь забрался к тебе в дом, еще и его подозревая в жутком сталкеринге за тобой, лишь думаешь о том, что хочешь трахнуть его? Голубые глаза в миг голодно засияли, и улыбка поплыла до ушей, а Хякуноске от этого передернуло, аж кишечник завязался в узел. — Я ра-ад, что ты наконец начал меня понимать, — Василий приподнялся и сжал в объятиях, мягко поцеловав в нос. Подхватывает парня и заваливает его спиной на поверхность постели, любвеобильно губами гуляя по изгибу шеи, опять доминируя и перекрыв все отходные пути. Забирается одной рукой под футболку, оглаживая дрожащий живот, другой ворошит и так растрепанные черные локоны. Грудью к груди — как свое собственное чувствуется чужое сердцебиение, очень спокойное и нечастое, в отличии от концерта барабанщиков у Огаты. Русский тяжелый, это еще вчера было выяснено, однако очень приятный на ощупь и теплый, словно довольно увесистым покрывалом накрыли. На ласки парень только вздыхает и закатывает глаза, но поддается и расслабляется. Кажется, он не совсем доволен ответом Павличенко, но понимает, что не сможет добиться того, что хотел услышать. — Эй! Не щупай здесь! — вдруг огрызается, когда кое-кто ухватился прямо за складку на теле. — Аха, а что такое? — продолжает мять выпирающий живот, — Стесняешься? — Что?! Нет… Блядь, просто… — Стесня-я-яешься же! Но ты ведь такой мягенький! Просто прелесть, — нагло задирает футболку вверх до самого горла. У Огаты довольно плотное и тучное телосложение, выпуклое брюшко, что трясется от любого движения, как и мясистая грудь, с его приземистым ростом тот немного напоминает толстого кота, особенно когда скрывается за оверсайзом. Он уже давно сидит на одном фастфуде, никак не сбрасывая лишние калории, даже курение в спичку его не превращало, кажется, какие-то проблемы с гормонами, на которые попросту забил. От слов Василия весь забагровел, как маковый цвет, даже пятна стыда поползли на плечи и ключицы, ему еще никогда не делали комплименты касательно внешности, хотя скорее его сейчас это раздражало, будто насмехаются. — Не всем же быть такими качками, как ты! — глухо шипит и пытается отбиться. — Чего-о? Это еще тут причем? Ты прекрасен, Хяку-чан, тебе незачем комплексовать! — гладит нежную упругую кожу, что так стыдливо сбегала от прикосновений. — Василий!.. — ловит нагло гуляющие руки, желая убрать, но русский настойчив. Он спускается ниже и зацеловывает бледные живот и бока, языком проходится по дорожке волос, что уходила под резинку трусов. Зубами оттягивает ниже ткань, носом пытаясь забраться глубже, но встречает сопротивление. — Тише, мармеладный мишка, тише, — резко поднимается и шипит в ухо, грубо перехватив и сковав чужие запястья, — не сопротивляйся так. Давай немного поиграем, м? Тебе ведь нравится, я знаю. В дрожь бросило от приказного твердого тона Василия, как пригвоздило к поверхности от холодящего пота, ощутимо даже в белье стало теснее. Парень кое-как сдержал рваный стон, вжимаясь в матрас, его выворачивает наизнанку от голоса, что словно остро и колко оглаживает и обнажает каждую косточку и каждый капилляр. Огата старается прикусить язык от страха вперемешку с желанием, хоть хочется развести дрожащие мокрые ляшки, пригласив внутрь, но, несмотря на то, что ему нравится давление и дерзость со стороны, боится показать свои слабости. Павличенко ловит чужое смирение и лыбится, зараза, во все свои 32 зуба, после, немедля, стягивает полностью шорты и трусы. Хякуноске пытается спрятать лицо локтем, ибо под пристальным наблюдением голубых стальных глаз плавится, трепещет, потеет и спутано дышит. — Ну-ка, Хяку-чан, не прячься, — напористо убирает преграды перед милым личиком. При этом мимика русского не сдает позиций, оставаясь неизменной, мягкой и излучающей притягательным спокойствием, — я хочу видеть каждую твою эмоцию, слышать каждый вздох. У тебя такой голос чарующий, Хяку-чан, не смей его подавлять. — Несешь бред… — мычит сквозь сдавленные желваки, отворачиваясь. — Какой же ты милый, — все также добродушно урчит. Дразняще пальцами обводит пышные ляшки, возбуждая табун мурашек по коже. Натурально слюни пускает на лакомые бледные кусочки, словно эти ягнячьи окорочка больше возбуждает, чем то, что между ними. — Хм, ты, получается, бреешься? — ЧТО? — Аха, ты просто такой гладенький, — жмякает упругий жирок, за что получает больно ногой в живот, — Ой, ой! Эй! Тише! — Усек? — Усек, усек… — потирает больное место, — Ну, все, все, успокойся. Огата не дается без боя, продолжая отпираться и показывать, что не раздвигает ноги просто так, и в любой момент может совсем сбрыкнуть. Аккуратно, поглядывая в глаза, Василий продолжает, выжидая, будет ли сопротивляться. Помогает шире раздвинуть ноги, подставляя взору всю свою голую подноготную. Пальцем показывает, чтобы тот подождал секунду, потом лезет в тумбочку, достав оттуда полупустой тюбик. — Ты это просто хранишь в тумбочке? — Да, а что? Где еще, по-твоему? В потайном шкафу с сейфом? У меня нет отдельной комнаты для мастурбации, знаешь. Огата цокает и отводит взгляд, но Василий лишь кротко ухмыляется и умиляется чужому недовольству. Кажется, какую бы гадость японец не выпалил, Павличенко ничего не берет, может даже заводит. Поэтому он так отчаянно продолжает приставать? Нравятся закидоны? К черту. У Хякуноске забилось бешено сердце и лицо запылало, онемение отдавало в ноги, но хватало сил закинуть их на бедра русского. Тот быстро подхватил и притянул к себе ближе, не растерявшись и не промедлив, растирает в ладонях густоватую смазку. Он касается скользкими пальцами еще невставший орган, выбив тем самым из парня надрывный вздох. Как на операционном столе под светом ярких софитов парень себя чувствует впервые, только синих перчаток и белого халата не хватает, он стушевался и немного поджал колени, стараясь приготовиться к следующим касаниям. Ему особенно нравилось то, как они нелепо и долго болтали невпопад, если бы Василий просто пер вперед, как какой-то мачо-что-видит-то-берет, то все было бы хуже и отвратительнее. Все действительно не как в порно, куда чувственнее и искренне, пусть и дико неловко. Руки продолжают бережно разгонять кровь в мягкой плоти, а та постепенно твердела и разогревалась. Инстинктивно поддается бедрами вперед, навстречу ладоням, а Василий любезно подхватывает за талию, помогая лучше выгнуться. Хватка на члене крепчала, как и он сам, а каждое ритмичное движение было правильным, великолепным и переворачивающее все нутро, разнеживая в райской неге. Методично ладонь ездила по липкому стволу, ярко и колко проезжалась крайняя плоть по очертаниям головки, что аж искры из глаз посыпались. «Экзекуция» собственноручно происходила ни раз, ни два, на протяжении до-о-олгих лет, однако оказавшись в чужих умелых руках ощущения со-о-овершенно другие. В глотке застревали все звуки, выдавая наружу что-то гортанное, похожее на кашель, даже поддаться просьбам не получалось, Огата попросту не умеет стонать, не приходилось. — Ах… блядь! — сильнее прогибается в пояснице и изливается теплой жидкостью в руку русскому. — Ох, все? — выцедил случайно Павличенко, но тут же испугано округлил глаза и прикрыл рукой лицо — Прости! Я не… не хотел! — Забудь… Меня на долго никогда не хватало, — пытается отдышаться и отводит стыдливо глаза в сторону. — Ох, вот как. Это нормально! Правда, нормально. Ничего стыдного в этом нет. Особенно, когда занимаешься часто… — Блядь, не занудствуй, и так тошно. — Прости. Но… если ты рано кончаешь, это же не значит, что нам нужно тут же все заканчивать. Так? — А? — косо глядит Огата, уже желая сползти с кровати. Вместе они объелозили каждую поверхность в этом чертовом доме. Василий, как тряпкой, прошелся Огатой абсолютно везде. Сначала он закинул парня себе на колени, задрав ему ноги выше головы, расположив прямо перед здоровым зеркалом в спальне. Ощупывал везде, где только можно, и расхваливал каждый сантиметр чужого тела: аристократичную бледность кожи, красивые складки, розоватость в интимном месте, идеальную головку, отчетливо видный шов, тянущийся через аккуратную мошонку. От комплиментов хотелось заехать по носу, но достаточно проблематично, когда в бараний рог свернули. Видеть такую картину в отражении — странный опыт, будто вовсе и не на себя смотришь. Потом посадил задницей на компьютерный стол, а после на подоконник, ноги закинув себе на плечи, бесперебойно настрачивая так, что крупными каплями смазка и сперма оставались высыхать на ляшках. Конечно, куча въедливых следов осталось и на постели, и на коврике от мышки, и на шторах да на шторке в ванной, куда Василий притащил на руках в следующий раз. Хякуноске больно спиной прибило к раковине, все боялся, что она отвалится к черту от интенсивных действий. С парня уже начали капать не только семенная жидкость, но и пот, слюни по подбородку и слезы от перенапряжения. Павличенко вот не затыкался не на секунду, шептал уже что-то неразборчиво, порой на родном языке, весь тоже обтекал, маниакальным взглядом буравя в своем партнере дыру. Смотреть на его лицо не было никаких сил, словно сейчас подаст сигнал и тот от японца начнет откусывать кусочек за кусочком, поэтому мог только опустить голову и разглядывать его тело: сильные и жилистые руки, мозолистые длинные пальцы с аккуратным коротким маникюром — от них невозможно оторваться, особенно когда те сжимают ласково пульсирующий сочащийся член, никогда не перебарщивая — довольно подтянутое тело, хотя так и не было возможности увидеть воочию, ибо полностью раздетым здесь остался только Огата. — Скажи мне… Хяку-чан, тебе это нравится? — задыхается и скулит сквозь сжатую челюсть. Интересно, что должно нравится? Нравится то, как он выжимает из парня последние соки, что яйца того скоро превратятся в сморщенный изюм? —Тебе нравится? — Нравится… — шипит и хмурится, раздражаясь, что тот пристал, язык как помело у кое-кого. Потом Василий утаскивает на кухню, где на столе давно остыл завтрак. На двух тарелках лежала холодная яичница, тут из бекона кое-как криво выложены рожицы, а из петрушки — волосы, также мясные и сырные закуски рядом. От запаха в желудке вдруг заурчало. — Ты есть хочешь, да? Я тоже, — убирает мокрые волосы со лба Огаты, целуя в щеку, — Мы уже скоро закончим, Хяку-чан, но-о… я хочу кое-что попробовать, хах. Я даже люблю холодную яичницу, но знаю, как сделать еще вкуснее. Хякуноске еле стоит на ногах, отчего его приходится поддерживать сзади, да в глазах темнеет. Павличенко оставался полным сил, его будто подпитывала потеря рассудка другого, а тот не мог сопротивляться вкрадчивому голосу русского, животному дыханию в загривок и крепким касаниям к талии. Уже готов передать себя, как вещь, лишь бы гребаный VasiPeps делал с ним все, что тот только пожелает. Хоть кончать начнет уже кровью, но лишь бы самим сейчас ни о чем не думать. — Как? — сипит так, что его почти не слышно. — Сейчас узнаешь, — раскатывается бас, как тяжелый железный шар по металлическому полу, или, быть может, у Огаты дьявольски болит голова. Ладони скользят снова ниже к все еще эрегированному мокрому члену. Тот выгибается так, что позвоночник хрустит, и снова обкусывает нижнюю губу до крови. Пальцы русского осязаются фантастически остро и приятно, несмотря на постепенную потерю чувствительности. В ответ на поступательные движения поддается бедрами, натыкаясь на чужое возбуждения в штанах, при этом Василий не позволяет себя здесь касаться почему-то. Хочет полностью контролировать ситуацию? Не хочет показывать свои слабости? Сейчас он еще более увлечен, чем за весь день, кажется, его будоражит собственная идея. Руки его гуляют по всему Хякуноске, щупают, мнут, тянут и ласкают «плюшевое» тело. Снова японец рычит, хрипит, фырчит и давится собственной слюной, но сексуальные сладкие завывания не способен из себя выдавить. Рука Павличенко вдруг скользит между ребер по грудной клетке к животу, словно разогревая это место. — Попробуй выдавить звук здесь… — шепчет на ухо, продолжая массировать. — Я не!.. — Просто попробуй. Хяку-чан, тебе не обязательно звучать эстетично, мне не это от тебя нужно. — Тогда просто прими меня таким, какой я есть, твою мать, — рычит злостно, что весь съежился и зажмурился. Его уже начала бесить приставучесть Василия, будто под него все стелиться должно. Сколько лет Огата пытался себя глушить, когда жил с мамой, лишь бы она ночью не услышала, чем ее сын в соседней комнате промышляет, лишь бы не услышали бабушка с дедушкой, сосед в общежитии, а вдруг и соседи, пока живет не в квартире, а какой-то картонной коробке — и сейчас внезапно все нужно перестроить? — Я же слышу, что ты задерживаешь дыхание и сжимаешь зубы, — шипит холодно Василий, даже его холодный взгляд чувствуется загривком. — Это… не так… — Может ты перестанешь стесняться, когда покажу, что умею я? — целует угол челюсти и за ухом, после уткнувшись в него носом, протяжно мычит. Не отпуская чужой член и продолжая его осторожно стимулировать, Василий издает блаженствующие звуки, озвученные его бархатным басом — раздаются безумно возбуждающе. Чужие стоны, как мед, затекают тепло и щекотно в ушные раковины и даруют легкую дрожь по всему телу, что и так уже на пределе. Он активнее стал тереться выпирающим пахом между голых ягодиц Хякуноске, крепко сжав талию и своим влажным дыханием оставляя мокрые следы на плече и шее. Василий задыхался, стонал, скулил, всхлипывал, мычал, тараторил грязные словечки и вскрикивал, совершенно не боясь, что соседи начнут жаловаться. Или знает уже, что его не услышат? От громких сладкозвучных охов у парня округлились глаза, а в глотке что-то застряло, не дающее вздохнуть. Его удивляло то, как слюняво и топорно порой звучал Павличенко, а порой весьма строго и горячо, а еще феминно и высоко, кажется, себя не контролируя и давая телу реагировать, как тому хочется. И этой развязности он хочет научить? Сейчас уже начинает присутствовать некоторая зависть, что русский не скован и не загублен низкой самооценкой, обладает тоже высоким либидо, но способен оставаться красивым, желанным, а не похотливым гадким утенком. От сильно сжатой челюсти у Хякуноске вся голова начала гудеть и ощущалось недомогание, он даже не заметил то, как Василий опустил его член прямо в тарелку, куда вылилась последняя разрядка, отчего в яичках даже начало щипать и больно тянуть. — Что за?.. — от скопившейся влаги на глазах не может лучше разглядеть, что только что произошло, но чувствует, как головка утыкается во что-то липкое. Только потом доходит, что вся сперма — точнее редкие капли того, что вообще осталось — вылилась прямо в яичницу. Как это понимать? — Ну, ничего, мы еще вернемся к этому разговору… А теперь: Та-да! Вот, то, что надо, — вытирает от собственной слюны губы и садит Огату на стул, ибо ноги его уже не держат. Он рубит вилкой яичницу на кусочки и перемешивает все в единую кашу. Хякуноске пытается отдышаться, но его взгляд рассеяно и хмуро прикован к русскому, который, несмотря на усталость и тоже трясущиеся руки, с животным голодом съедает их совместную «стряпню», — немного горьковато, наверное, потому что ты куришь. Хотя я думал, что будет сладко, ибо ты столько энергетиков пьешь… — переводит взгляд на своего партнера и улыбается, утирая испачканные губы. — Василий… — Огата натурально в ступоре. Что, наверное, четко видно по его глазам и открытому рту, но Павличенко это не пугает, а только смешит. Он садится напротив и продолжает доедать, макая бекон в инородный «соус». — Хяку-чан, ты можешь называть это как хочешь: хоть везением, хоть проклятием, но я сразу понял, что ты мне нужен. Что мне нужен именно такой человек, как ты. Да, когда я только увидел тебя в своем доме. Я рискнул, и прокатило ведь, ибо ты все еще здесь. Я просто… мне все равно, кто был бы передо мной: мужчина или же женщина. Дело в том, что привело тебя сюда, ЭТО мне важно. Понимаю, всегда хочется обвинить других людей в безумстве, но никак не себя, но тебе придется согласиться, что мы — одинаковые, несмотря на происхождение и семью. Ты сумасшедший, потому что сталкерил, врал, притворялся и творил странные вещи из одиночества, а я сумасшедший, ибо влюбился в такого, как ты, из одиночества, — голос Василия спокойный и проницательный, правда, желая, чтобы его наконец услышали, — Ну, и имею странные и извращенные предпочтения, конечно. Однако, почему бы нам не признаться в этом, и вместе сходить с ума так, как нам нравится? Огата сглатывает и уводит взгляд. Он не в силах соображать, сейчас ничего не хотелось, кроме разве что принять ванную и уснуть, но смысл слов русского до него доходит. Путь принятия чужих наклонностей и смирения со своими — будет нелегкий, но вместе со своим возлюбленным можно попробовать его пройти. Парень кивает. — Замечательно, — мягко улыбается и тоже кивает, — хочешь попробовать? — НЕТ!