8. Обреченный

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

6 декабря

Сякко

      Утреннюю тишину нарушал лишь редкий свист ледяного ветра в проломах старой кровли.       Снег здесь лежал неравномерно: белые шапки каменных торо и занесенные сугробами ступени центрального хайдэна. Деревянные стены главного здания почернели от времени и сырости. Из трещин в фундаменте торчали обледеневшие стебли сорняков. В свисающих с соломенных и черепичных скатов крыши прозрачных сосульках начинал отражаться бледный свет наступающего дня.       Внутри заброшенного святилища царил полумрак. Лучи утреннего солнца, падая сквозь дыры в стенах, озаряли танцующие в воздухе пылинки и ледяную крошку. На затянутом паутиной алтаре лежал легкий налет инея.       Юкине тихо ступил на скрипучие доски, балансируя с бумажным пакетом в руке. От пакета исходил слабый аромат горячего бульона и специй — он снова побежал к круглосуточному магазину сразу, как только забрезжил рассвет.       Нора сидела у дальней стены, подогнув под себя ноги и закутавшись в чью-то старую серую куртку, которую Юкине набросил на нее накануне. Распущенные темные волосы слегка растрепались, в глазах больше не было той хищной насмешливой пустоты — как и вчера, обычная потерянная девушка. Она выглядела донельзя жалко и… черт возьми.       Юкине дернулся, чуть не уронив пакет, и мысленно взвыл, отвесив себе затрещину.       Какого черта он вообще делает? Какого черта он тащится сюда в такую рань ради этой девчонки?!       Услышав шаги, она вздрогнула и подняла голову. На секунду в ее взгляде мелькнул испуг — привычка ждать удара или приказа, — но тут же сменился растерянным удивлением, когда она увидела Юкине.       — Ты… вернулся, — голос Норы прозвучал хрипло то ли от ночного холода, то ли от слез.       Боже… какая же она милая.       Юкине сглотнул. Уши начали предательски гореть. Его затрясло от раздражения — на нее, на себя, на этот проклятый мир; он ненавидел себя за эту слабость, но сделать с собой ничего не мог.       — А ты сомневалась? — буркнул он, падая на колени рядом с ней и вытаскивая из пакета пластиковый стакан. — Между прочим, на улице дубак, а горячий одэн сам себя не купит. Держи давай, пока не остыл.       Пока Нора дрожащими пальцами пыталась поддеть крышку, Юкине заерзал на месте, лихорадочно пытаясь выстроить в голове хоть какую-то логику для всего этого.       Так, спокойно. Он делает это не потому, что она… ну, не потому. Он делает это исключительно из стратегических соображений!       В голове тут же начал выстраиваться гениальный, по мнению Юкине, план.       Она же столько лет отиралась возле этого психопата! Она знает все тайники, слабые места, привычки и секреты Мага! Он сейчас накормит ее, обогреет, вотрется в доверие — и вытянет из нее абсолютно все! А потом передаст эту инфу Ято!       Юкине даже победно хмыкнул про себя.       Правда, этот идиот сейчас черти где шляется непонятно с кем и хрен пойми чем занимается… Но ладно. Появится же он когда-нибудь в конце концов! Не может же он вечно пропадать. А пока — она будет его секретным информатором.       Нора наконец справилась с крышкой, робко заглянула в стаканчик, а затем подняла на Юкине взгляд, полный такого немого удивления, что у него внутри снова все болезненно и сладко екнуло.       — Ешь давай, — буркнул Юкине, отводя глаза. — И не смотри на меня так.       За свою жизнь Нора привыкла только к одному: когда ты становишься ненужной, от тебя избавляются. Отец выбросил ее, как сломанную игрушку, стер имя, вышвырнул на мороз — и почему этот мальчишка, этот чумазый, вечно злой шинки Ято должен был поступить иначе? Зачем ему возиться с той, от которой отказался даже собственный создатель?       Она была уверена, что он не придет. Она ждала, что он сбежит еще вчера. Или забудет. Или передумает, когда остынет злость и здравый смысл возьмет верх.       Но он… пришел.       Он злился, это было видно по каждой черточке его лица, по сведенным бровям и по тому, как он дергается. Он явно корил себя за то, что вообще ввязался в это, и ненавидел ее за то, что не смог пройти мимо — но он сидел рядом и протягивал ей горячий стаканчик, утыкаясь взглядом куда угодно, лишь бы не прямо в глаза.       Чего ему от нее надо?       Она прищурилась, изучая его взъерошенные волосы, сердитый взгляд и покрасневшие от холода уши.       Ну конечно. Все встало на свои места.       Отец.       Он хочет подобраться к Отцу. Для этого он и таскается за ней, играет в спасителя и греет ее супом. Логично. Абсолютно логично.       Нора опустила глаза и криво улыбнулась про себя. Пусть думает, что перехитрил ее. В конце концов, ей теперь все равно терять нечего.       Юкине сидел рядом, чувствуя себя последним идиотом. Нора молча приняла стаканчик с одэном, замерла над ним, уткнувшись взглядом в пластиковую крышку, и не произнесла ни слова, а он сидел напротив, как истукан, не зная, куда деть руки и о чем вообще разговаривать с девчонкой, которую еще вчера ненавидел всей душой, а сегодня… сегодня его отчего-то не отпускало желание сидеть здесь и смотреть, чтобы она поела.       Да какого черта?! — взвыл он про себя, мысленно снова отвешивая себе оплеухи. Они что, на свидании?! Чего он молчит как последний придурок? Она сидит вся в себе, а он пялится на нее, как будто ему мозги отшибло! Надо что-то сказать. Хоть что-нибудь!       Нет, только не это. Черт, только не это!       Перед глазами резко вспыхнул тот проклятый поцелуй и те слова — тихие, сбивающие с толку, застрявшие в памяти занозой.       Юкине судорожно сглотнул, чувствуя, как лицо заливает предательски горячий румянец.       Ни в коем случае. Нельзя даже заикаться об этом! А если она ответит?! Если она начнет объяснять, что это было, или — еще хуже — скажет, что это ничего не значило, или что она соврала, или… черт возьми, если она подтвердит это всерьез?!       От этих перспектив у него окончательно завязался узел в желудке. Он понятия не имел, как относиться к тому поцелую тогда, и боялся узнать правду сейчас — особенно теперь. Юкине резко зажмурился, мотнув головой, нервно дернул плечом и откашлялся, пытаясь придать голосу максимально безразличный и светский вид.       — Эм… слушай… — выдавил он, покосившись на нее исподлобья и тут же отводя взгляд на облезлую стену храма. — Как… как спалось-то? На этой… великолепной деревянной лавке?       Нора прищурилась, изучая его лицо с таким подозрением, будто он только что предложил ей выпить яду.       — Отлично спалось, — процедила она. — Мягкие доски, сквозняк со всех щелей, прекрасный вид на помойку. Пятизвездочный отель, обзавидуйся.       Юкине аж перекосило. Он закатил глаза так высоко, что, кажется, смог разглядеть дыры в крыше храма, и резко развернулся к ней, забыв про все попытки казаться крутым и невозмутимым, и даже (временно) про поцелуй.       — Ой, прости, пожалуйста! — саркастично выпалил он, взмахнув руками. — В следующий раз лично забронирую номер в «Хилтоне» с видом на башню! Тебе люкс или полулюкс? Извини, знаешь ли, на большее мой бюджет из ночного круглосуточного магазина не рассчитывал! Мог бы вообще ничего не приносить, сидела бы тут дальше со своей гордостью и пустым желудком!       Он сердито отвернулся, скрестив руки на груди.       Ну и злюка.       Но даже когда она язвит, это все равно… да какого хрена с ним не так?!       Нора молча приоткрыла пластиковую крышку стаканчика, краем глаза изучая Юкине — то, как он вздернул нос, как гневно топорщились его светлые волосы и как остро выделялись ключицы под тонкой курткой. Он злился, пыхтел, пытался казаться взрослым и независимым, но отчаянно выдавал себя каждым резким движением и покрасневшими ушами (она начала допускать, что он краснел не только от холода).       Он был забавным. Он был живым, нервным, колючим и донельзя упрямым, и со всей его взрывной злостью и неумелой заботой он выглядел непривычно надежно.       Ей вдруг стало удивительно легко сидеть здесь в компании этого взъерошенного парня, который материл ее про себя, но при этом бежал в шесть утра за горячим супом.       Юкине скосил глаза на Нору, которая наконец-то сделала маленький глоток бульона. Внутри него тут же зашевелился колючий червь тревоги: давай, спроси, ты же ради этого сюда приперся.       Но… как спросить?       Не прямо же: «Эй, Нора, а расскажи-ка мне все про своего создателя, я тут план пишу, как его прикончить»? Да она его в ту же секунду пошлет или в горло вцепится! Сразу сочтет шпионом, и будет абсолютно права. Какой же он тупица.       А как тогда?       В голове образовалась звенящая пустота. Он судорожно перебирал варианты и понимал, что у него вообще нет ответов. Что ему нужно знать об этом ублюдке, кроме того, как его убить?!       Юкине зло прикусил изнутри щеку.       Может… спросить ее о том, что так сильно волновало его самого?       Он понимал, что это звучит как бред сумасшедшего. У них в руках судьбы мира, где-то там Маг строит свои козни, а он собирается обсуждать… смерть? Ему хотелось дать себе подзатыльник, но, видимо, это был единственный путь, чтобы не выдать себя с потрохами.       Боже, какой же он идиот, это вообще не в тему! Она сейчас посмотрит на него как на душевнобольного. Но… может, если она расскажет, как умерла, он поймет, как она оказалась у него в руках? Может, через это он поймет, что он за фрукт?       Да кого он обманывает, ему просто хочется знать, что она чувствовала.       Глядя куда-то в сторону облупившейся колонны и стараясь придать голосу максимально отстраненный тон, Юкине пробормотал:       — Слушай… а ты… — он осекся. — Ты помнишь свою смерть? Ну, типа… как это было?       Тут же он мысленно проклял себя за этот вопрос. Отлично, Юкине. Просто великолепно. «Привет, как жизнь? А расскажи, как ты сдохла?». Мастер светской беседы, просто бог обаяния.       Нора чуть не выронила стаканчик.       Он… что он только что спросил? Он серьезно только что это спросил?       Он сумасшедший?!       Она лихорадочно всмотрелась в его лицо, пытаясь отыскать там хоть каплю иронии, но Юкине выглядел смущенным и напряженным.       …он же не про нее спрашивал. Он просто хотел завести об этом разговор, потому что хотел узнать о своей гибели, о Секрете бога, потому что Отец заложил в него эту отраву… и теперь он был смертником. Он будет пытаться узнать, он будет искать ответы, и если найдет…       Норе стало плохо.       — Ты с ума сошел? — каким-то очень тонким голосом спросила она. — Нельзя такое… нельзя об этом спрашивать. И самому об этом думать нельзя! Мы умерли, все, точка! Мы здесь. Мы… живые. Как шинки. Это главное, ясно?!       Юкине моргнул, ошарашенный такой резкой вспышкой. Он ожидал насмешки, подозрительности, ледяного игнора или того, что она пошлет его куда подальше, но в ее расширенных глазах отразился настоящий ужас, и она до хруста вцепилась в пластиковый стаканчик.       — Эй, полегче, я же просто спросил… — опешил он, отпрянув назад.       — Не спрашивай никогда! — Нора замотала головой. — Никогда! Никого! Даже самого себя! Особенно самого себя!       Юкине опешил еще сильнее, непонимающе глядя на нее.       Да что с ней не так?! Ну спросил про смерть. Подумаешь, неприятно, кому вообще нравится вспоминать, как он сдох? Он и сам свои воспоминания старался не трогать лишний раз. Но орать-то зачем?       Он слегка качнулся назад, примирительно поднимая руки ладонями вверх, словно пытаясь успокоить дикого зверька.       — Ладно-ладно, понял! Заметано, — буркнул Юкине, стараясь говорить мягче. — Больше не буду. Сплетничать о прошлом отменяется, успокойся.       Перед глазами на секунду всплыл образ из тех проклятых снов, которые преследовали его в последнее время. Сны, о которых он никому и никогда не рассказывал. Ему снилось, что он заперт в чем-то узком и темном — словно в деревянном ящике или заколоченном гробу. Пронизывающий до костей мороз пробирался под кожу, замораживая даже душу… а самое худшее — полное одиночество. Ощущение того, что мир за этой крышкой продолжает жить, а он здесь совсем один. Забытый. Выброшенный. Точно так же, как Нора вчера.       Он зябко повел плечами, отгоняя наваждение.       Нора зачерпнула ложкой бульон и украдкой глянула на Юкине. Он сидел рядом, хмуро глядя в пол, с головой погруженный в мысли… он даже не понимал, что именно с ним происходит.       Если шинки начинают копаться в том, что должно быть стерто навсегда… если всплывают обрывки имен, если пробивается запретная память о человеческой жизни, если истончается грань — в один прекрасный день они превращаются в безумных, кашляющих скверной фантома, сжирая себя изнутри и принося в жертву своего бога.       Если Юкине продолжит думать об этом и начнет искать ответы… он найдет их.       А потом он умрет. Или сойдет с ума, превратившись в чудовище, и уничтожит не только себя, но и Ябоку.       Руки задрожали так, что она снова чуть не выронила стаканчик. Ей хотелось встряхнуть его за плечи, накричать, выбить из его упрямой башки эти опасные мысли, но… как такое выбить? Это невозможно. Он все равно будет думать, в том и заключалась вся опасность. Он будет думать, и если он…       Он осквернит Ябоку.       Она ненавидела брата за то, что он выбрал свой путь, но в то же время… он был единственным, кто всегда был рядом, единственным, с кем их связывало что-то большее, чем просто приказы Мага. Если Ябоку умрет из-за того, что его шинки не смог удержаться на краю, если его убьет скверна от боли его оружия…       И Юкине…       Нора осознала, что она не хочет, чтобы он умер.       Она сама не понимала, откуда взялось это чувство. Это было нелогично, это было опасно, это было самоубийственно — привязываться к шинки Ябоку… но, черт возьми, он принес ей этот дурацкий суп. Он был единственным, кто пришел на помощь, когда Отец ее выбросил.       И ей понравилось его целовать.       Конечно, Отец заставил ее сделать это, вложил в ее уста нужные слова, а она просто исполнила роль послушной куклы, как привыкла делать всю жизнь… но когда она отстранилась и увидела его растерянное лицо, внутри нее что-то дернулось совсем не по сценарию.       Она посмотрела на его резкие и угловатые, но уже по-мужски крепкие плечи, на взъерошенные светлые волосы, на это вечно сердитое выражение лица, за которым пряталась такая мальчишеская ранимость… Он был красивым. И он был заботливым… никто и никогда не заботился о ней так — бескорыстно, неумело, злобно огрызаясь, но не бросая.       А еще он был смешным со всеми этими своими попытками казаться крутым детективом, нелепыми вопросами про смерть и вспышками ярости из-за любой мелочи.       И… и он был обречен.       Еще шаг — и он вспомнит свое имя, сорвется в пропасть и превратится в монстра, которого Ябоку придется убить своими руками.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

8 декабря

Томобики

      — Ято! У тебя руки дрожат! Ты держишь тетиву слишком слабо, стрела уйдет в молоко!       — Да погоди ты, у меня руки замерзли! — прошипел в ответ Ято, пытаясь удержать равновесие на парапете заброшенной строительной площадки.       Он резко оттянул тетиву, целясь в жестяную банку на противоположном заборе, но в последний момент нога соскользнула с бетонной плиты. Тетива больно хлестнула по пальцам, импровизированная стрела — первая попавшаяся под руку сухая ветка — вяло кувыркнулась в воздухе и беспомощно шмякнулась в грязь в пяти шагах от цели.       Казума обратился обратно в человеческий облик, приземлился на ноги и скрестил руки на груди.       — Ужасно, — холодно констатировал он, поправляя блеснувшие на солнце очки. — Ни синхронизации, ни понимания темпа. В таком состоянии мы даже мелкого аякаши не поцарапаем, не говоря уже о том, чтобы противостоять настоящей угрозе. Если ты продолжишь так отвлекаться на свои мысли о Юкине и Маге, мы оба погибнем еще до того, как сделаем хотя бы один точный выстрел.       Ято резко выпрямился, вытирая ладонью грязь, и зло сверкнул глазами.       — Я отвлекаюсь?! — возмущенно бросил он. — Да это от тебя каждую секунду фонит таким чувством вины, будто ты на плаху добровольно ложишься!       Казума резко отвел взгляд.       Перед глазами мгновенно всплыло бледное лицо Бишамон. Злое, расстроенное, прекрасное лицо Бишамон.       Ей стало лучше. Должно было стать. Он повторял это себе как мантру: она очнулась, она разговаривала, значит, она была в порядке… пока что была. Казума на это надеялся.       Он не рассчитывал на то, что она тогда придет в себя. Он думал, она будет спать и медленно исцеляться, а он за это время либо поможет Ято уничтожить Мага, либо погибнет, а вышло… вышло так, что она все узнала. И он ушел, и она осталась… нет, не одна, с другими из клана Ха, но все равно без него. Злая раненая богиня войны — это же ходячее стихийное бедствие, и он собственными руками подлил масла в этот огонь.       Зачем он вообще сказал ей, что Маг жив?!       Какой же он идиот. Ну кто тянул его за язык? Она уже пыталась убить Мага, и она чуть не погибла, и она попытается снова. Это же Бишамон. Она обязательно попытается!       И он оставил ее в таком состоянии!       — Заткнись, Ято, — процедил Казума сквозь зубы. — Не твое дело, чем от меня фонит. Следи за своими руками и головой, а в мои грехи нос не суй.       Он снова превратился в лук, и Ято снова натянул тетиву, но стоило ему приложить усилие, как по пальцам ударила болезненная волна чужих эмоций. Рекки вибрировал от невыносимой смеси обожания, самобичевания и тоски, и это было похоже на то, как если бы Ято пытался стрелять из раскаленного добела свинца.       Руки бога начали дрожать так сильно, что тетива издала жалобное дребезжание.       — Ты издеваешься?! — прорычал Ято в пустоту.       Он чувствовал это каждой клеткой: как сильно Казума любил эту женщину, как он готов был сгореть дотла, лишь бы заслужить ее прощение, и его собственная цель — убить Отца — вдруг показалась недосягаемой. Как он сможет пронзить Мага, если его оружие мысленно стоит на коленях перед дверями покоев своей госпожи, умоляя об одном взгляде?       — Да отпусти ты ее хоть на секунду! — выкрикнул Ято, срываясь на хрип. — Мы не на свидании! Если ты сейчас же не выкинешь эти мысли из головы, нас прикончат! Я должен убить его, понимаешь?! У меня нет времени ждать!       В ответ лук в его руках болезненно содрогнулся, и по его венам потек яд чужого отчаяния.       — Соберись! — прошипел Ято, снова натягивая тетиву до предела. — Если ты хочешь вернуть ее — значит, ты обязан выжить и победить со мной! Перестань быть тряпкой, иначе ты никогда к ней не вернешься!       Казума в форме лука сжался сильнее, пытаясь выполнить приказ — выкинуть ее из головы, отрезать по живому, стереть из памяти образ золотых волос, строгого взгляда и запаха сандала в ее покоях. Он изо всех сил постарался заблокировать боль, загнать свою преданность и любовь на дно — но стоило ему сделать это, как Ято почувствовал, что стало только хуже.       Вместо тоски в его руках обжигающе вспыхнула ледяная мертвая пустота. Дерево и металл лука словно покрылись изморозью. Вместе с попытками забыть Бишамон Казума попытался вытравить из себя саму основу своей преданности, то, ради чего он вообще существовал — и его сущность начала осыпаться пеплом. Связь между ними истончилась, вес оружия исчез — лук стал невесомым и мертвенно-хрупким, готовым рассыпаться в прах от малейшего дуновения ветра.       Ято чуть не выронил его. Без этого болезненного стержня — пусть даже больного и безумного — Казума переставал быть оружием вообще. Он превращался в бездушную деревяшку.       — Стой-стой-стой! Вернись! — испуганно позвал Ято, перехватывая скользящий лук. — Не так! Я не просил тебя стирать себя подчистую!       Казума в сознании бога тяжело качнулся, словно пьяный. У него ничего не получалось: помнить — больно и разрушительно, пытаться забыть — значит убивать себя изнутри окончательно, оставляя лишь пустую оболочку.       — Я не могу… — пронесся внутри Ято его надломленный голос. — Если я выкину ее из головы, от меня ничего не останется. Я просто исчезну.       Ято резко опустил оружие, и лук рассыпался золотыми искрами, возвращая Казуме человеческий облик. Казума пошатнулся, едва удержав равновесие на бетонном парапете, и тяжело уперся руками в колени.       Выпрямившись, Ято принял максимально серьезный и взрослый, многозначительно поднял палец вверх и изрек:       — Так, все. Хорош заниматься мазохизмом. На сегодня тренировка официально закрыта, потому что в таком состоянии мы даже дворовую собаку не напугаем. Решаем проблему как взрослые люди. Идем пить.       Казума поднял на него уставший взгляд из-под очков и скривился, словно съел лимон.       — Опять саке? После прошлой дегустации в парке меня до сих пор трясет.       — Да не бойся ты, не саке! — отмахнулся Ято, лукаво и ободряюще ухмыляясь. — Хватит с нас саке, после него у тебя в голове сразу начинается трехсотлетняя драма с элементами трагедии. Нам нужна холодная, шипучая, вышибающая мозги газировка! Обычная человеческая шипучка, которая заставит тебя почувствовать себя живым, а не призраком прошлого!       Не дожидаясь ответа, бог схватил ошеломленного таким поворотом Казуму за локоть и потащил с заброшенной стройки в сторону ближайшего яркого автомата с напитками, решительно шагая навстречу закату.