9. Бесполезный

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

9 декабря

Сэмбу

      Магазинчик Кофуку и Дайкоку был наполнен золотистым светом бумажных фонариков и гирлянд с лампочками, протянутых под потолком.       На стеллажах и комодах теснились причудливые фигурки манэки-нэко с разными выражениями мордочек, старинные фарфоровые чашки со сколами, стопки винтажных журналов, пучки сушеной лаванды и странные талисманы, привезенные из разных уголков Японии.       В углу у окна, куда падали косые лучи зимнего солнца, стоял низкий бамбуковый столик, застеленный клетчатой скатертью. На столе красовался пузатый чайник, а рядом примостилась пиала с дольками мандаринов.       Кофуку сидела на дзабутоне, поджав под себя ноги.       Снег оседал где-то внутри нее, ложился на темную землю, пробирался между корнями. Под снегом спала трава. Деревья стояли неподвижно, удерживая в себе соки до весны. Корни под землей тянулись далеко за пределы магазина, переплетаясь с камнями, водой и другими корнями. Она улавливала движение воды в трубах, дрожь земли от проезжающего вдалеке поезда, холод, медленно пробирающийся под двери…       И вот эту черную неизбывную тоску.       Казума сидел на дзабутоне, прислонившись спиной к стеллажу, и казался черной дырой в островке тепла. Вокруг него словно сгустился невидимый вакуум. Он даже не притронулся к чаю, до побелевших костяшек сжимая край собственной манжеты и глядя в пол.       Бесполезен.       Это слово билось в висках набатом, разносясь отвратительной волной по телу. Перед глазами снова и снова вспыхивали тренировки: натянутая тетива, отчаянный крик Ято, холодный металл формы и… пустота. Никакой синхронизации. Никакой гармонии. Только глухая стена. Он подвел Ято, когда тот больше всего нуждался в сильном оружии перед лицом надвигающейся войны с Магом. Он подвел всех.       Он не мог заставить себя выбросить ее из головы.       Бишамон. Ее гневный взгляд. Звук пощечины, от которой до сих пор горело лицо. Боль, которую он сам же ей причинил, предав ее доверие и приняв чужое имя. Эта тоска заполняла его целиком, вытесняя любые мысли о бое, о долге, о выживании — обо всем. Он пытался отрезать ее от себя, вырвать с мясом, но в итоге лишь выжигал самого себя изнутри, превращаясь в ледяную куклу.       Он даже умереть не мог нормально.       Предатель своего бога. Временный инструмент для другого. Ошибка мироздания. Небожители презирают его, Бишамон изгнала, а Ято вынужден возиться с этим полуразвалившимся куском отчаяния. Он не имеет права на жизнь, не имеет права на прощение — и даже самоубийство через скверну или отказ сражаться казалось слишком легким выходом, роскошью, которую он не заслужил.       Казума зажмурился.       Ято сидел на соседней подушке, скрестив ноги и с мрачным видом крутя в руках пустую пиалу. В отличие от Казумы, от которого исходила ледяная могильная тоска, бог бедствия фонтанировал самой натуральной паникой.       — Да ты посмотри на него! Ну просто посмотри! — Ято ткнул пальцем в шинки, словно демонстрируя уличного котенка с тремя лапами и полным набором паразитов. — Кофуку, скажи мне, как я должен идти на войну с Магом, когда у меня в руках вместо лука ходячий памятник депрессии и экзистенциальному кризису?!       Кофуку сочувственно перевела взгляд с Ято на Казуму.       — Я пытался его взбодрить! Я водил его пить газировку! Я устраивал показательные выступления! А в ответ — тишина, туман и ментальный распад! Он смотрит на меня так, будто я лично отобрал у него смысл жизни, хотя я всего лишь попросил превратиться в оружие! — Ято откинул голову к потолку, всем своим видом выражая вселенскую скорбь. — Сделай что-нибудь! Наколдуй ему удачи или… я не знаю, ударь его чем-нибудь тяжелым, может, встряхнется! У меня больше нет сил!       Дверь в комнату резко отворилась. Появившийся на пороге Дайкоку вытер руки о полотенце и бросил мрачный взгляд на поникшего Казуму, а затем на паникующего Ято — с таким выражением лица, словно он только что обнаружил в своем идеальном хозяйстве стаю диких енотов.       Уперев руки в боки, Дайкоку пророкотал низким басом:       — Развели тут сопли на ровном месте. Тоже мне, проблемы мирового масштаба.       Ято тут же вскинулся, уцепившись за него, как утопающий за соломинку:       — О! Дайкоку! Ну хоть ты скажи этому меланхолику…       — Заткнись, Ято, дай сказать, — оборвал его шинки, грозно сверкнув глазами. Опустившись на пол напротив Казумы, он смерил того скептическим взглядом. — Короче. Есть три нормальных способа привести мужика в чувство. Слушайте сюда.       Кофуку тоже с интересом прислушалась.       Дайкоку загнул первый палец:       — Напиться в хлам сётю, пока из ушей не пойдет дым, подраться в подворотне с какими-нибудь демонами, а потом завалиться спать прямо на снегу. Утро начнется с похмелья такого масштаба, что про всякую там депрессию и душевные терзания ты забудешь напрочь.       Ято округлил глаза. Казума даже не поднял голову, продолжая уничтожать взглядом паркет. Дайкоку хмыкнул и загнул второй палец:       — Или я куплю тебе трехпудовую кувалду и заставлю вручную перетаскивать фундамент для нового храма. Без перерывов. К вечеру руки отвалятся так, что на экзистенциальный кризис уже тупо не останется мышечной массы.       Кофуку нервно улыбнулась.       Ее шинки сделал паузу, обвел обоих тяжелым взглядом и победно поднял третий палец:       — Ну и самое надежное — мужской разговор по душам с помощью лопаты по хребту. Быстро, эффективно, возвращает в реальность из любого астрала. Выбирай, одаренный ты наш.       Ято медленно отсел от Дайкоку на пару сантиметров, нервно хихикнув:       — Эм… Казума, ты как, все еще хочешь умереть или уже передумал?       Казума даже не пошевелился.       Кофуку стало жутко от этого его молчания. Ему будто уже было абсолютно все равно, чем его ударят — лопатой, кувалдой или небесным громом, потому что он сломался изнутри и был теперь за гранью страха и боли.       Ято нервно сглотнул, переведя взгляд с отрешенного Казумы на мрачного Дайкоку, и неловко потер затылок.       — Э-э-э… Кажется, метод с лопатой он тоже мысленно одобрил, но как-то без энтузиазма, — протянул бог бедствия. — Эй, Казума! Ты живой вообще? Земля вызывает ведущего шинки клана Ха! Не пугай меня так, мы еще Мага не прикончили, тебе рано превращаться в элемент интерьера!       На секунду в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как за стенами шуршит снег.       Казума очень медленно поднял пустые глаза.       — Я больше не ведущий, — горько хмыкнул он. — Ведущий теперь Кураха. Она назначила его. А я… я никто. Предатель, чужой шинки с чужим клеймом, который даже оружием-то стать не может. Ничто. Ноль.       В комнате ощутимо похолодало.       Ято подскочил на месте, словно ошпаренный, утащил Кофуку чуть в сторону, и ссутулился, умоляюще складывая руки перед грудью.       — Ну видишь?! Видишь этого человека-катастрофу?! — зашипел он, то и дело оглядываясь на застывшего Казуму. — Сделай что-нибудь! Помоги, умоляю! Ну хоть как-нибудь!       Кофуку хлопнула глазами, слегка наклонив голову набок. Ято продолжал наступать, свято веря в неоспоримую логику:       — Ты же… ну, девчонка! Девчонки во всяких таких штуках разбираются! Ну там… женская интуиция, психологическая поддержка, задушевные беседы под пледом, — он отчаянно замахал руками, пытаясь изобразить уют. — Я-то кто? Бог в спортивном костюме, я умею только мечи ломать и долги выбивать! А ты… ну, ты же веселая, милая, с розовыми волосами! Ты точно должна знать, как вытащить человека из экзистенциальной ямы!       Правда, в следующее же мгновение до Ято запоздало дошло, кому именно он читает лекции об эмпатии и мягкости — богиня хаоса и нищеты, чье присутствие само по себе сносит с лица земли целые города, стояла перед ним с самым милым выражением лица на свете.       Ято нервно сглотнул, слегка побледнев, но отступать было уже некуда:       — Ну… то есть! Ты поняла, да? Спаси наши души, Кофуку-чан, иначе этот никто окончательно заплесневеет у тебя на ковре!       Кофуку посмотрела на Казуму. Потом на Дайкоку. Потом снова на Ято и снова на Казуму.       Потом закатила глаза. Не то чтобы она разбиралась в этой психологической человеческой ерунде, но это же было очевидно!       Отмахнувшись от Ято, как от назойливой мухи, она подошла к Казуме, бухнулась рядом с ним на колени, наклонилась к его уху и звонко выдала:       — Ой, да брось ты! Нашел из-за чего киснуть, одуванчик ты наш несчастный!       Казума вздрогнул от такой бесцеремонности.       — Ну изгнала, ну дала пощечину, ну поставила другого на твое место! Подумаешь, трагедия космического масштаба! — она беззаботно хихикнула, подперев щеку кулаком. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Казу? Ты думаешь, что если ты от нее ушел — или тебя ушли, неважно! — то теперь ты обязан вырезать ее из головы под корень, залить цементом и сделать вид, что ее никогда не было.       Казума молчал. Кофуку неожиданно больно ткнула его пальцем в плечо.       — А так не работает! Ты же не калькулятор, ты живой шинки! Ты столько веков за ней таскался, ловил каждый ее взгляд, охранял ее сон и все такое. Ты думаешь, можно просто взять и выбросить несколько сотен лет в мусорное ведро только потому, что вы поссорились как подростки? Ну глупо же!       Казума замер.       — Ну думай о ней, раз не можешь не думать! — уже мягче, с неожиданной теплотой в голосе сказала Кофуку, лукаво заглянув ему в глаза. — Кто тебе запрещает? Люби ее на здоровье, злись на нее, ревнуй к ее Курахе, тоскуй, реви в подушку, если хочется! Но только переставай уже играть в благородного мученика, который всех подвел. Ты не перестал быть ее шинки от того, что у тебя теперь еще одно имя. Ты просто… запутавшийся дурак.       Казума медленно моргал, переваривая услышанное.       В голове, забитой до отказа липким чувством вины и грохотом собственных провалов, вдруг наступила странная тишина.       Кофуку была богиней, а боги не ошибаются. Боги всегда правы.       Это был даже не совет. Это была не психология из дешевых журналов, не жалость и не утешение. Это был факт. Непоколебимый закон вселенной, озвученный существом выше рангом.       Ято никогда не говорил с ним так. Ято острил, психовал, требовал результатов, спасал, но не расставлял все по полочкам с такой убийственной ясностью. Оказывается, не надо было сжигать себя изнутри за то, что он все еще любит Бишамон? Не надо было притворяться бесчувственной ледяной куклой?       Казума тяжело сглотнул.       Он не перестал быть ее шинки. Он просто запутался.       Не сдержавшись, он рукавом куртки резко и некрасиво смахнув с глаз предательски выступившую влагу, и снова уставился в пол, чувствуя, как внутри что-то наконец оттаивает.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Бишамон стояла в центре зала собраний с высоко поднятой головой.       — Югиха! — ее голос прозвучал четко и властно, эхом отразившись от стен святилища. — Усилить патрули вокруг границ владений. Ни один сомнительный ёкай не должен проскользнуть мимо.       Югиха коротко и твердо кивнул, принимая приказ.       — Кинуха, Каруха! — Бишамон перевела взгляд на других шинки. — Проверьте все арсеналы, пересчитайте запас очищающей соли и святой воды. Готовьтесь к затяжному противостоянию. Никаких упущений в безопасности!       Шинки вытянулись по струнке.       Последним она посмотрела на Кураху — своего нового ведущего.       — Держи всю сеть под контролем, координируй бойцов и докладывай мне о любых малейших изменениях в энергетике города.       — Есть, госпожа, — сдержанно ответил Кураха, поклонившись.       Бишамон окинула клан уверенным взглядом, давая понять, что сомнениям здесь не место.       — Выполнять.       Шинки разошлись бесшумно и быстро. Дверь за последним из них закрылась.       Закрыв глаза, богиня прислушалась к миру; во время поисков Мага она перебралась из Такамагахары в свое поместье в мире людей.       Зима лежала в ней белым покровом. Ветер проходил сквозь нее — она чувствовала движение между голыми ветвями, холодное прикосновение к черепице и легкую дрожь сухих трав. Где-то на севере падал снег — она ощущала холодное прикосновение к сосновым иглам. Где-то на юге снег таял, превращаясь в воду, стекающую по склонам холмов.       Она была в этом снегу. Она была этим снегом.       Ветер проходил сквозь нее — она чувствовала его путь от моря до гор, от побережья до долин. Ветер задевал верхушки деревьев, срывал последние сухие листья, закручивая в спирали, стучался в ставни домов и пробирался в щели. Каждое движение отзывалось в ней — тихий шелест в кронах, свист над полями, завывание в ущельях. Она была ветром.       Она чувствовала, как ручьи пробиваются сквозь лед, как реки несут свои воды к морю, как дождь — где-то далеко, за горами — начинает путь вниз, к земле, к корням, к подземным источникам. Каждая капля была ее частью.       Земля была под ней; корни деревьев, пронизывающие почву, их медленный рост, их терпеливое ожидание весны. Камни, лежащие в глубине — их холод и неподвижное терпение. Где-то глубоко, на грани восприятия, просыпались первые корни и тянулись к теплу.       И среди всего этого — люди.       Бишамон медленно провела вниманием по знакомым присутствиям.       Одно. Другое. Третье. Она ощущала их существование: Югиха, Кинуха, Каруха, Кураха… все они были на месте. Почти все. Не было бедняжки Цугухи, и…       Его имя она не хотела произносить даже мысленно. Его имя разрасталось внутри нее пустотой.       Когда-то ведь его не было. Когда-то… Бишамон не помнила, когда. Бишамон дала ему имя, когда сама была совсем юной богиней, недавно переродившейся после смерти. Ее вырастили шинки, тот самый погибший клан Ма, Тоума была ей, как бабушка… а потом появился Казума.       Возможно, он стал ее первой любовью. До него у нее ничего подобного не было, а если было — она не помнила, потому что это была не она… точнее, она, но другая.       И теперь он где-то с Ято, и где-то рискует, а она должна гадать, ради нее он это делает или просто хочет избавиться от угрозы миропорядку, а от нее все-таки устал.       Как же это было унизительно.       Бишамон резко ударила ладонью по столу, отчего стоящая рядом ваза угрожающе звякнула.       — Ну и пусть катится! — выкрикнула она в пустоту зала. — К Ято! К этому недоразумению в спортивках! Господи, Казума, ты хоть понимаешь, насколько это жалко?!       Развернувшись, она начала мерить шаги по комнате, сердито сбивая край длинного рукава своего одеяния.       — Я верный, я лучший, я направляющий, — передразнила она его привычный спокойный тон. — И что теперь? Обиделся он, подумаешь! А про меня ты подумал?!       Бишамон остановилась у окна, вглядываясь в заснеженный пейзаж, и сжала кулаки; конечно, она уже понимала, почему он ушел, понимала, что он пытался ее защитить, но эта жертвенность все равно бесила.       Вот так он решил все исправить? Уйти в пекло, зная, что Маг может его уничтожить? Это что, такой способ отомстить ей: смотри, Бишамон, как я страдаю ради тебя, теперь мучайся до конца своих дней?       Она всхлипнула, сердито вытирая глаза тыльной стороной ладони, и снова ударила по подоконнику, глядя, как снег снаружи безучастно заметает ее поместье.       — Катись ты к черту, Казума. Я не буду тебя искать. Слышишь? Я не сдвинусь с места! — рыкнула богиня на снег. — Пусть Ято теперь с тобой возится! Теперь ты его проблема! Радуйся!       Бишамон с яростным упрямством вздернула подбородок.       Все. Хватит истерик. Хватит сидеть здесь и заниматься самоедством. Надо решить эту проблему как нормальный взрослый человек!       То есть, устроив экстренный совет подруг с запредельным количеством сахара.       Она вихрем влетела в свою спальню, рухнула на мягкий ковер у низкого столика и командным тоном рявкнула в пустой коридор:       — Кинуха! Айха! Минеха! Немедленно ко мне!       Через пару минут в комнату испуганно и торопливо заглянули три шинки. Увидев взвинченную, но вроде бы готовую к конструктиву госпожу, они робко переступили порог.       — Да, Бишамон-сама? Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась Айха, переглянувшись с Кинухой.       — Случилось, — уже чуть менее уверенно ответила Бишамон. — Мы будем… решать проблемы. Короче: несите сладости. Все, какие есть на кухне. Пирожные, моти, шоколад, зефир, тащите все! И чай. Много чаю. Садитесь. Будем взросло и аргументированно обсуждать ситуацию.       Девушки переглянулись еще раз — на этот раз с куда большим облегчением. Уж с чем-чем, а с организацией утешительных посиделок со сладким они справлялись на ура.       Через пять минут на столике выросла гора из моти, засахаренных каштанов, бисквитных пирожных и целая ваза с клубникой в шоколаде. Минеха, Айха и Кинуха переглядывались с тревожными лицами, ожидая услышать приказ о масштабном штурме позиций Мага или объявлении войны Небесам.       Бишамон молча схватила пирожное, яростно впилась в него зубами, жуя с таким видом, будто это был лично Казума — но вдруг ее глаза налились слезами. Богиня неожиданно громко всхлипнула, швырнула остатки пирожного на тарелку и выдала трагическим голосом:       — Он идиот! Неисправимый идиот!       Шинки замерли.       — Вы представляете?! — Бишамон замахала руками, окончательно растеряв весь свой божественный авторитет и превратившись в обиженную девчонку. — Он решил… самоликвидироваться! Просто взять и самоликвидироваться! Только потому, что… потому что ему, видите ли, не так улыбались! Или не так посмотрели! Из-за какой-то ерунды!       Айха осторожно протянула ей салфетку. Минеха робко погладила по плечу. Кинуха сочувственно покачала головой, прекрасно понимая, что все разговоры о взрослых решениях официально провалились.       Бишамон уткнулась лицом в колени Минехи и продолжила горько всхлипывать.