11. Верховная

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

11 декабря

Тайан

      Заброшенный спортивный комплекс на окраине города выглядел мертвым: занесенная слежавшимся серым снегом беговая дорожка, потемневшие от сырости трибуны с проломами в рядах пластиковых сидений и заброшенное футбольное поле, превратившееся в ровную ледяную корку. Вокруг площадки теснились старые вязы, сплетаясь ветвями в колючую сеть на фоне блекло-лилового неба.       Сквозь проржавевшие прутья забора просматривался узкий асфальтированный проход, ведущий от жилых кварталов к старшей школе. Время от времени оттуда доносился приглушенный скрежет подошв по наледи, звонкие голоса подростков, смех и звяканье металлических брелоков на рюкзаках — старшеклассники возвращались домой после поздних кружков и факультативов, срезая путь мимо заброшки.       Ято сидел на перевернутом ящике, рассеянно вертя в пальцах зажигалку, но огонек так и не зажигал. Мысли неизбежно возвращались к ней.       Хиёри.       Он вспоминал ее встревоженный взгляд, когда в последний раз видел ее у порога святилища, и то, как отчаянно она пыталась удержать его от очередных глупых авантюр. Тогда он снова отделался шуткой, ушел от ответа и просто исчез. Молча. Без предупреждений и долгих прощаний.       Наверное, это было неправильно.       Она наверняка чувствует, что на этот раз все иначе, что это не просто очередная стычка с бродячими духами и не мелкая ссора с кем-то из небожителей. Что он идет туда, откуда, возможно, не возвращаются. Что он идет убивать человека, который держит на ниточках всю его прошлую жизнь… или настоящую тоже.       Он не сказал ей правду, потому что чертовски боялся увидеть в ее глазах страх за него. Или, еще хуже, жалость.       Ято уставился в темный угол, где Казума молча настраивал себя на предстоящий бой. За стеной жизнь шла своим чередом: старшеклассники смеялись, обсуждая контрольные и планы на вечер, спешили домой к ужину, и Хиёри, наверное, тоже сидела сейчас за своим столом, смотрела в учебник и ждала, когда услышит его шаги.       Казума стоял неподвижно, заложив руки за спину и закрыв глаза. Воздух вокруг него покрывался тонкой дрожью, на запястьях и шее проступали золотистые знаки — он настраивался на бой, собирая по крупицам внутреннюю силу.       Чтобы не думать о Хиёри, Ято переключился на напарника.       — Слушай, ну ты и ходячий громоотвод, — лениво протянул бог. — Мы же только что у Кофуку объелись невероятных рисовых моти с клубникой, они таяли во рту! А ты сидел с таким лицом, будто хоронил собственную совесть, и сейчас такой же. Что ты за человек, если тебя даже нормальная еда не радует? Совсем кукухой поехал на почве своей депрессии?       Казума даже не шевельнулся — лишь золотистые узоры на его коже чуть ярче вспыхнули в сумеречном свете.       Ято хмыкнул, перехватывая зажигалку поудобнее.       — Эй, ау! — он демонстративно помахал рукой. — Алло, мастер магии, ты там живой вообще? Или твоя скорбь по Бишамон настолько тяжелая, что даже челюсти мешает двигать? Может, тебе еще платок носовой дать, чтобы слезки на ветерке не замерзали?       Казума по-прежнему молчал, но заметно напрягся.       — Серьезно, Казума, смотреть тошно, — не унимался Ято, ухмыляясь с напускным безразличием. — На тебя глянешь — и самому повеситься хочется. Может, ты того… того самого? Сдашься обратно своей хозяйке?       Казума резко повернулся к нему, и в его глазах полыхнула такая злая искра, что воздух вокруг на секунду затрещал.       — Заткнись, Ято, — процедил он сквозь зубы. — Если ты способен только языком молоть, то это не значит, что все вокруг обязаны разделять твой дебильный оптимизм! Достал!       Ято широко улыбнулся и победно вскинул брови — напряжение, висевшее между ними тяжелым свинцом, наконец-то треснуло.       — Вооот! — довольно протянул бог, легко спрыгивая с ящика на землю. — Наконец-то ты перешел на личности, старина. А то я уже думал, что ты вообще разучился злиться. Есть контакт.       Стоило Ято отвернуться, как Казума снова провалился в липкий осадок собственных мыслей. В ушах зазвучал беззаботный голос Кофуку.       «…ты живой… думай о ней, раз не можешь не думать… люби ее на здоровье… реви в подушку, если хочется…»       Реветь в подушку — это был, конечно, бред, он не собирался устраивать сопливые драмы, и забывать Бишамон он тоже не планировал — черта с два он выкинет из головы ту, ради которой пошел на все. Вся проблема была в другом: эта жгучая вина и боль просто мешали нормально сражаться.       Он честно пытался эту боль заглушить, отрезать, задавить железной волей и спрятать как можно глубже, чтобы не мешала, но если… Кофуку была права, говоря, что так будет только хуже? Что, если эта чертова вина и тоска не исчезнут от того, что он делает вид, будто все в порядке?       Разрешить себе чувствовать то, как он сам все разрушил и как предал ту, кого боготворил? Разрешить себе по-настоящему тосковать, не прячась за маской безупречного советника и хладнокровного мастера? Эта мысль казалась опасной и унизительной. Если он позволит боли быть, он же просто расклеится окончательно, превратится в размазню и от него не будет никакого толка в бою с Магом…       Но глядя на то, как Ято неподалеку отряхивает снег с куртки, ожидая продолжения тренировки, Казума вдруг с ужасом понял: он больше не может притворяться, что ему не больно.       Вдруг над футбольными воротами заклубилась мутная серая тварь с десятком дергающихся щупалец — обычный бродячий аякаши, привлеченный, видимо, остатками скверны в заброшенном месте.       Ято цокнул языком, выражая крайнюю степень скуки, и лениво махнул рукой в сторону Казумы.       — Эй, ты, — протянул он. — Кончай медитировать. Вон, твой клиент пришел. Отрабатывай газировку. Приди, Рекки!       Казума резким движением сбросил с себя остатки оцепенения — и вместо того, чтобы привычно задавить чувства железной волей, впервые позволил им хлынуть наружу.       Да, ему паршиво.       Ему хреново до тошноты. Он безумно скучает, его выворачивает от страха за нее, он до смерти боится, что она погибнет, он любит ее так, что это больно, и больше всего на свете он хочет вернуться обратно к ее ногам. И он сам все это испортил.       Вспышка ослепительно-золотого света озарила заснеженный пустырь. Казума обратился в идеально сбалансированный лук — оружие высшего класса, готовое к бою.       Ято мгновенно подхватил его из воздуха. Лук в руках бога дрожал от разрывающей изнутри тоски — вся боль, вина и отчаянная любовь раскаленным потоком хлынули прямо ему в душу.       — Ого… — невольно вырвалось у Ято.       Но времени на разговоры не было. Аякаши взревел, бросаясь на них.       Ято резко откинулся назад, натягивая тетиву до предела.       — Ну давай, парень, — шепнул он, целясь в центр уродливой твари. — Выплесни все.       Стрела слетела с тетивы сорванным с губ криком, рассекая морозный воздух.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Высоко над облаками, где земля Такамагахары сливалась с безмятежной небесной синевой, возвышался Великий зал — святилище чистоты и порядка.       В отполированных до зеркального блеска плитах из белого камня отражалось бесконечное небо. Вместо стен помещение окружали колонны из светлого хиноки, обвитые широкими лентами сидэ. Огромные проемы открывали вид на бескрайний океан облаков, лениво клубящихся внизу. Лучи полуденного солнца, проходящие сквозь тонкие бамбуковые занавеси, рисовали на полу золотистые узоры.       В глубине зала, на возвышении, выстланном алыми и белыми циновками, находилось место Верховной богини.       Перед ней, не смея поднять глаз, застыли те, кому выпал жребий участвовать в грядущем ритуале Оохарай.       Бишамон тайком скосила глаза, оценивая обстановку.       Неподалеку от нее стоял Хатиман, широко расставив ноги, всем своим видом показывая, как презирает и это место, и саму Аматерасу с ее указами. Биша перехватила его кровожадно-скучающий взгляд и слегка поморщилась — этот психопат всегда действовал ей на нервы.       Чуть в стороне, словно надежный валун посреди бушующей бури, застыл невозмутимый Фуцунуси, выглядящий так, будто зашел сюда случайно по пути на перекур. Что ж, в текущем хаосе его предсказуемость и стоицизм хотя бы не вызывали лишних вопросов.       Рядом с ним напряженно сжимал рукоять меча Такемиказучи — бог грома явно кипел изнутри, но пытался держать лицо, напуская на себя маску грозного и непоколебимого блюстителя порядка. Кагуцучи же замер, не привлекая к себе никакого внимания, и на его лице не читалось ни гнева, ни скуки — лишь сосредоточенная отрешенность, словно он видел всех насквозь.       Итого пятеро. Хатиман — бог-воин, бог победы, защитник самураев; Фуцунуси — бог меча, небесный полководец; Такемиказучи — бог грома, меча, войны и воинских искусств; Кагуцучи — бог огня и вулканов — и она, Бишамон, богиня войны, счастья и удачи. Все они были связаны с битвой. С разрушением. И их было слишком мало.       Это настораживало. Впрочем, то, что Бишамон вообще находилась здесь, ее радовало — это значило то, что она была окончательно прощена за тот несанкционированный Небесами бой, что сочли государственной изменой.       Бамбуковые занавеси качнулись без единого звука, от чего даже Хатиман невольно выпрямил спину, и Биша мгновенно выбросила все раздумья из головы.       Из тени внутренней створки вышла Аматерасу-о-миками.       Верховная богиня неба выглядела поразительно хрупкой — совсем юная, с пронзительными чистыми глазами и водопадом золотых волос, рассыпанных по плечам, — но от каждого ее движения веяло бесконечной силой правительницы, держащей солнце на кончиках пальцев. Легкое, как дымка, белое одеяние подчеркивало ее неземную красоту — она словно источала сияние, или источала на самом деле.       Остановившись на возвышении, владычица обвела собравшихся холодным взглядом, вопреки ее юному облику полным непреклонной воли и вековой усталости.       — Вы собрались здесь по моему зову, — ее голос прозвучал тихо, но чисто, без эха оттолкнувшись от каменных стен и отчетливо долетев до каждого угла зала. — Я приветствую вас в преддверии великого очищения. Настало время возвратить истинный порядок под сень Небес, и пусть ваши клинки не дрогнут.       Хатиман сплюнул сквозь зубы, но все же шагнул вперед. Фуцунуси степенно склонил голову. Такемиказучи резко прижал ладонь к груди, отчеканив официальную формулу согласия. Кагуцучи застыл в безмолвном глубоком поклоне, не поднимая глаз. Бишамон опустила голову последней.       Аматерасу слегка приподняла подбородок, и ее золотые волосы шевельнулись от дуновения теплого ветра.       — С этого момента все старые союзы аннулируются. Ни один шинки не перешагнет черту предстоящего очищения. Вы пойдете туда одни. Вы остаетесь без них, — произнесла она, и на секунду в зале стало так тихо, что можно было услышать, как остывает воздух. — Но в этой битве с вами буду я.       Бишамон напряглась, чувствуя, как одновременно с ней напряглись и остальные — кроме Хатимана, которого перспектива драться без орудий только порадовала и воодушевила своей сложностью. С этим психом все было понятно, но… проводить ритуал очищения, убивать аякаши — без шинки? С Аматерасу? Она была верховной, но она меньше всего походила на воина. Она была солнцем, императрицей, она была хрупкой, она выглядела так, будто даже меча не поднимет…       — Какая трогательная забота со стороны Небес, — первым нарушил тишину Кагуцучи. — Оставить нас без оружия, но удостоить столь венценосного общества. Право же, сестрица, нам стоит чаще собираться семейным кругом.       По залу прокатился зловещий шепоток. Хатиман ухмыльнулся с довольным предвкушением. Такемиказучи поморщился от дерзости, которую редко кто осмеливался выказывать Верховной богине в ее собственном доме.       Лишь Фуцунуси остался недвижимым монументом.       Аматерасу чуть склонила голову набок.       — Как приятно видеть, что годы изгнания не лишили тебя родственного тепла, братец, — ее голос прозвучал легко и почти по-детски звонко, но от этой нежности по залу пробежал ледяной сквозняк. — Ты все так же стремишься быть на виду. Жаль только, что твоя забота о близких всегда оставляет после себя лишь пепелище. Впрочем… кому, как не рожденному из огня разрушения, знать толк в том, как все портить.       Бишамон не смогла не оценить сарказм: богиня солнца тонко напомнила брату, что он никто, что он изгнанник и что его дерзость ему дорого обойдется.       Аматерасу улыбнулась ослепительной улыбкой послушной девочки, будто просто делая материнское напоминание:       — Отдыхай, Кагуцучи. Твое присутствие в этот раз действительно… необходимо для поддержания баланса. Небесам нужны печи, чтобы сжигать мусор.       Биша лишь устало сомкнула губы. Ничего нового. Эта история была старой, как мир; самой Бишамон тогда еще не было (или была, но другая она), но всё равно все на Такамагахаре это знали. Кагуцучи был не в фаворе с самого рождения: Идзанами, производя на свет бога огня, обожглась, и это причиняло ей такую боль, что она ушла в Ёми, откуда уже не вернулась. Идзанаги, ее муж, изгнал сына, отправился на поиски жены, но вернуть ее, вкусившую пищу подземного царства, было невозможно. Из слез тоскующего по возлюбленной бога родилось трое детей — Аматерасу и ее братья, Сусаноо и Цукиёми.       В итоге старшие сыновья первых богов разделили зоны влияния, Аматерасу по воле отца взошла на трон, Цукиёми и Сусаноо отправились в изгнание за дерзкие преступления, а Кагуцучи… он словно завис. Он вернулся из изгнания Идзанаги, но не совершал больше ничего, за что его могли наказать, и оставался на Небесах, как полезный, но неприятный подданный, относясь к Аматерасу с тем же сдержанным раздражением.       Повисшую тишину нарушил Такемиказучи.       — Позвольте уточнить, Аматерасу-сама, — он нетерпеливо шагнул вперед. — Мы отправляемся на зачистку очагов скверны и подавление мятежа. Какой смысл забирать у богов их орудия? Без божественных сосудов мы лишены рук!       Аматерасу прикрыла глаза, словно взвешивая его слова на невидимых весах, а затем плавно склонила голову набок. Золотые пряди волос послушно скользнули по плечам.       — Терпение, Такемиказучи, — неожиданно мягко проговорила она. — То, что я скажу сейчас, пока остается тайной для остальных, но вы имеете право знать, куда именно я вас веду. Это будет битва с Магом.       Бишамон оцепенела.       В глазах Аматерасу вспыхнул безжалостный солнечный свет.       — Этот человек способен возвращать шинки их память о прошлой жизни одним прикосновением, и именно поэтому их не будет рядом. Только боги… — на ее губах скользнула зловеще-прекрасная усмешка. — И я. Не стоит недооценивать солнце… В ту ночь оно упадет на землю.