12. Влюбленный

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

11 декабря

Тайан

      Дневной свет делал святилище Ято еще более убогим и сиротливым.       И без того маленький деревянный домик, затерявшийся среди безликих городских новостроек, казался совсем крошечным и хрупким на фоне затянутого снеговыми тучами серого неба. С козырька крыши грязноватой бахромой свисал слежавшийся снег. Стены, выкрашенные когда-то в темно-красный цвет, давно выцвели, потрескались и местами покрылись ледяной коркой, из-за чего строение выглядело так, будто его собрали из обломков старого сарая.       Перед входом темнела расчищенная на скорую руку узкая дорожка, упирающаяся в покосившиеся ступени. Маленькая монетная чаша у порога заполнилась ледяной крошкой и дождевой водой. Рядом с крыльцом валялась пара разномастных сапог и одинокая лопата для снега, брошенная впопыхах. Редкие голые прутья кустарника безвольно поникли под тяжестью наледи.       Юкине решительно толкнул дверь и буквально втащил Нору внутрь, на ходу отряхивая снег с ее плеч.       Раз Ято пропал неизвестно где, не отвечает на зов и бросил их обоих — чхать он хотел на все правила и запреты. Оставлять девчонку мерзнуть в том заброшенном бараке он больше не собирался. И пусть она была мертвой, не чувствовала простуд и не могла подхватить воспаление легких от сырости — все равно! Так было нельзя. Это было дико, неправильно и бесчеловечно.       И нет, разумеется, дело было вовсе не в том, что она ему нравилась. Не в том, как нежно падали ее волосы, не в ее тихом голосе и точно не в той дурацкой теплой дрожи, которая прокатывалась по спине каждый раз, когда он вспоминал ее прикосновения.       Юкине с досадой захлопнул дверь, резко обернулся к ней и тут же осекся, поймав на себе внимательный и чуть удивленный взгляд ее больших темных глаз.       Внутри все болезненно сжалось.       Кому он врет? Себе? Ей?       Он же прекрасно знал, почему притащил ее сюда, рискуя навлечь на себя еще большую беду.       Юкине резко отвернулся к печке, суетливо гремя кочергой, и забормотал себе под нос, стараясь говорить как можно более раздраженным и отрывистым тоном:       — Только не думай ничего такого, ясно? Мне вообще плевать, где ты околачиваешься, просто… знаешь ли, неприятно, когда кто-то под дверью дохнет от скуки. То есть, не дохнет, ты же и так… короче! Ты тут путаешься под ногами, а Ято потом будет орать, что я развел в святилище всякую сомнительную нечисть. И вообще, сиди тихо и не лезь куда не просят, поняла? Я тебя сюда приволок исключительно из соображений гигиены и здравого смысла, а не потому что… Тьфу!       Он запнулся, швырнув кочергу на металлическую подставку так, что та со звоном подпрыгнула. Уши ярко вспыхнули, что Юкине тут же попытался скрыть, яростно растирая ладонями покрасневшее лицо.       Нора осмотрела тесную комнатку.       Потертые татами, пахнущие сыростью и старой бумагой, кривой низкий столик, заваленный какими-то чеками и рекламными листовками, заклеенное скотчем окно и унылый календарь трехлетней давности на стене… мда. Как же паршиво Ябоку устроился. Жалкий, гордый и глупый. Мог бы давно обустроить нормальный алтарь, вместо того чтобы ютиться в этой конуре.       У нее дела обстояли, конечно, еще хуже, но до того, как Отец выгнал ее, она жила вполне комфортно. Уж точно не в таком чулане под видом храма.       Потом Нора посмотрела на Юкине.       Юкине стоял к ней спиной, продолжая что-то сердито бубнить, так что она скользнула взглядом по его затылку — по взъерошенным светлым волосам, напрягшимся плечам и покрасневшей шее, — и уголки ее губ тронула мягкая усмешка.       Злиться на него было просто невозможно. Он по-своему защищал ее, и это было забавно — то, как он притащил ее в этот сарай, сам смутился собственных слов и теперь отчаянно пытался сделать вид, что ему все равно.       Он до сих пор ее не бросил. Каждый день Нора думала, что это наступит сегодня, что он не появится, но он приходил, приносил ей одэн, ворчал, ругался, уходил — и все повторялось. Сегодня он заявил, что ему надоело смотреть на ее унылое лицо в этих руинах, а Ято все равно где-то шляется, и… и вот. Он привел ее сюда.       Это было что-то новое и совершенно незнакомое. Отец заботился о ней, но взамен она должна была делать то, что скажут, потому что она была его орудием. Ябоку… когда-то он любил ее, но это было так давно, что Нора сама уже не верила, было ли это правдой. Никто из богов и других шинки не относился к ней как… да никак. Она была орудием, она делала то, что от нее требовалось, она стояла у Отца за плечом и превращалась в те формы, которые давали ей те, кто давал ей имена.       Это было нормально. Это был закон природы.       А Юкине пока что ничего от нее не хотел. Ну, то есть, он постоянно чего-то требовал, но ворчание «заткнись и сиди тихо», «не лезь куда не просят», «не смотри на меня так» и «не думай ничего такого» как-то не походило на требование услуги или попытку разузнать информацию. Он даже об Отце ни слова не спрашивал.       — Ну надо же, какой ты грозный, — насмешливо протянула Нора. — Вечно нос задираешь, командуешь, а сам красный как помидор, стоит на тебя чуть дольше обычного посмотреть. Сроду не видела никого вреднее и упрямее. С таким характером тебя только на цепи во дворе держать, чтобы людей не пугал.       Отвернувшись, она сделала вид, что очень внимательно разглядывает трещину на стене.       Лицо Юкине вспыхнуло так, что, казалось, от него можно было прикуривать.       — На цепи?! — взвизгнул он, разворачиваясь и сжав кулаки. — Это я-то вредный?! Да я тебя вообще сюда из жалости приволок! Посмотрел бы я на тебя, как ты не пугаешь людей со своим вечным похоронным выражением лица! И вообще… не указывай мне, что делать!       Он яростно отвернулся обратно к печке. Внутри все горело от смеси жгучего стыда и бессильной злости, хотелось провалиться сквозь землю или треснуть по чему-нибудь тяжелому, но вместо этого он уткнулся лбом в прохладную стену, отчаянно пытаясь сбить предательский жар.       Нора скользнула взглядом по его напряженной спине, и задумчиво прикусила губу.       Возможно… он и правда к ней неравнодушен. Как бы дико и абсурдно это ни звучало, но все сходилось. Его глупая бравада, это избыточное раздражение, то, как он вечно путается в словах и вспыхивает от любого взгляда — все это выдавало его с головой. Она и раньше смутно догадывалась, но теперь…       Она же поцеловала его тогда. Она говорила о любви. Поцелуй был настоящим, про любовь — тогда, — она врала, но, судя по тому, как он тогда вытаращил глаза и поплыл, ее слова попали прямо в цель.       И он тоже ей нравился.       Это было хуже всего, потому что разъедающий его изнутри яд собственного прошлого никуда не делся — Юкине не говорил больше об этом, но он не мог перестать думать. Он просто держался и пока находился за чертой, не переступая, но грань была тонка… а она не могла ничего сделать. Она не могла стереть ему память или вырвать этот дьявольский росток из души с корнем, не могла запретить искать правду и не могла сказать, насколько это опасно… точнее, могла, но это ничего бы не изменило. Он бы не поверил. Он заинтересовался бы еще больше, потому что запретный плод сладок.       Почему все, кто становился ей дорог, неизбежно должны были уйти — бросить ее или умереть?       Уткнувшись лбом в стену, Юкине мысленно отчитывал себя и ее последними словами.       Ну и стерва эта Нора… Черт, да почему она вечно лезет куда не просят?!       Он мысленно обозвал ее норой еще раз — так, для пущей убедительности и злости, — пытаясь одновременно заглушить тот факт, какая же она, вообще-то, милая, когда вот так притворяется и ехидничает. От этой мысли внутри снова противно и сладко ёкнуло.       Вдруг в этом мысленном потоке что-то резко зацепилось.       Юкине замер, уставившись в одну точку на потрескавшихся обоях.       Стоп.       А как ее… зовут-то теперь?       Все ее имена были стерты. Маг называл ее Мизучи, но звать ее так же было как-то… неловко, а звать ее Норой — просто по кличке бродячего орудия, как какую-то вещь, казалось неправильным, жестоким и каким-то… унизительным.       Юкине отлепился от стены, шумно сглотнул, неуклюже переступил с ноги на ногу, все еще не поворачиваясь к ней лицом — сил встретиться с ее проницательным взглядом прямо сейчас у него бы не хватило, — и смущенно потер затылок. Голос, лишенный прежней воинственной злости, прозвучал неожиданно тихо.       — Эй… слушай, — он кашлянул в кулак, пытаясь придать себе хоть какое-то подобие безразличия. — Ну… это… я подумал… «Нора» — как-то глупо. И вообще. Так только всякие ублюдки называют. А у тебя… ну, до того, как все это… было же нормальное человеческое имя?       Нора замерла.       Юкине замолк на полуслове, икнул от подступившего волнения и, наконец, скосив глаза через плечо, неловко и прямолинейно выпалил:       — Как тебя по-настоящему звать-то?       Нора моргнула.       Когда Отец забрал ее имя, когда она попросила забрать все остальные имена, она про себя называла саму себя именно «Норой». Она и была Норой. Бродяжкой. Это было почти как имя. Прозвище, прижившееся, как часть личности, то, что можно писать с заглавной буквы… но это не было именем.       Действительно, как же ее звали?       Из всего множества именований ни одно не было ей по-настоящему дорого, кроме двух. Мизучи — от Отца, Хииро — от Ято. Остальные — Фурухимэ, Цуцуми, Эями, сотни других, — были временными. Проходными. Как маски или не совсем удобный костюм.       Но Хииро было отнято. Значит…       — Мизучи, — тихо прошелестела она. — Это… мне кажется… это имя было первым.       Юкине замер, переваривая услышанное. Мизучи. Имя водного дракона. Но… называть ее тем же именем, что и этот ублюдок-Маг? Ни за что. Ни за какие коврижки. Это казалось грязным и неправильным.       Он быстро сориентировался, решив переделать имя на свой лад, чтобы отсечь любые ассоциации.       — Значит… Мизу, — бросил Юкине через плечо, стараясь звучать как можно более сухо и деловито, но едва сорвавшееся с языка сокращение повисло в тишине комнаты, он с ужасом понял, как это прозвучало. Коротко, мягко, почти интимно, как самое настоящее нежное прозвище, которые дают друг другу только те, кто…       Черт.       Нора моргнула.       Мизу?.. Он решил переименовать ее в… Мизу? Вода?..       Это не было чем-то новым. Все, кого она знала, давали ей свои имена, но… в то же время это ощущалось как-то по-новому. По-другому. И имя было не чужим, это было ее имя, только… сокращенное. Так, что это почему-то звучало мило.       — Ты считаешь, что я похожа на воду? — это должно было звучать иронично, но вышло растерянно.       Юкине резко развернулся к ней, скрестив руки на груди и выкатив подбородок вперед с самым независимым видом, на который только был способен, и постарался сделать лицо кирпичом — мол, вообще ноль эмоций, железный парень, профессиональный божественный сосуд.       — Да при чем тут вода вообще? — выдал он ледяным и максимально безразличным тоном, от которого за километр разило фальшью. — Просто длинно слишком. Я что, по-твоему, буду рассиропливаться каждый раз, пока твое полное имя до конца дозовусь? Время — деньги. А «Мизу» — коротко, удобно. Функционально. Ничего личного, поняла?       Он попытался презрительно хмыкнуть, но вместо этого нервно сглотнул, и уголок рта дернулся.       Выглядело это жалко. Настолько жалко, что даже слепой бы понял: он сейчас расплавится от собственных попыток казаться крутым. Уши пылали алым огнем, взгляд метался из стороны в сторону, не находя, за что зацепиться, он вцепился в свои плечи с такой силой, будто пытался удержать себя от того, чтобы просто сбежать сквозь стену — но стоял, задрав нос, и изо всех сил делал вид, что он здесь самый главный, суровый и абсолютно не влюбленный дурак.       — Поняла, — протянула Нора, чуть склонив голову набок. — Пусть будет Мизу. Только учти, я не буду звать тебя Юки, потому что это звучит по-девчачьи, а ты… ну… — она быстро отвела глаза. — В общем, никаких приторных сокращений. Ты вообще собираешься сделать хоть какой-нибудь чай?       До Юкине дошел смысл ее слов не сразу — сначала в голове пронеслось лишь эхо «никаких приторных сокращений», а затем мозг выстроил логическую цепочку: она не хочет сокращать его имя, потому что это по-девчачьи, а он… в общем.       То есть… она считает его достаточно взрослым, а не каким-то сопливым пацаном.       Уши, которые только-только начали остывать, вспыхнули с удесятеренной силой, грозя расплавить его целиком. Внутри все буквально подпрыгнуло от дикого восторга, что он изо всех сил попытался скрыть за напускным раздражением.       — Эй! Кто вообще просил меня сокращать?! — вскинулся Юкине, с трудом удерживая лицо и отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость хладнокровия. — Имей в виду, я тебе не за этим сюда притащил, чтобы прислуживать! Сама себе чай делай, если так приспичило! Я тебе тут не горничная и не мамочка!       Он резко отвернулся к шкафчику, громыхнув жестяной банкой, чтобы скрыть дрожащие руки и идиотскую счастливую улыбку, так и норовящую расползтись по лицу.       — И вообще, — пробурчал Юкине уже тише, с головой уходя в борьбу с чайником, — горячей воды все равно нет. Газ отключили еще на прошлой неделе.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

14 декабря

Томобики

      Холодный ветер швырял в лицо колючую снежную крупу.       Казума шагал по улице с таким видом, будто готов был лично разорвать эту зиму на куски.       Они с Ято вроде бы поладили и даже начали достигать синхронизации, но жить с ним было сущим наказанием.       Временное убежище, которое бог наспех снял неподалеку от территории Кофуку, чтобы готовиться к решающей схватке с Магом, представляло собой сырую съемную однушку с облупившимися обоями и сквозняками из всех щелей, а Казума привык к порядку поместья Бишамон. Он привык к безупречно выглаженным кимоно, к сияющим коридорам и к тому, что каждая вещь лежала на своем месте. Он сам, лично, годами наводил этот порядок, выстраивал систему и контролировал каждую мелочь, потому что только так умел выражать свою преданность.       А здесь был хаос, возведенный в ранг божественной философии.       Вещи Ято валялись везде: пустые баночки из-под газировки оккупировали подоконники, грязная одежда образовывала курганы в углах, а на кухне царил такой бардак, что от одного взгляда на раковину хотелось завыть. В холодильнике — шаром покати, из съестного обнаружились лишь засохший кусок сыра неопределенного происхождения и пакет с просроченным соком. Посуду? О боже, посуду здесь не мыли принципиально, дожидаясь, пока она начнет отращивать ноги и уходить в закат самостоятельно.       Казума зло толкнул дверь местного магазинчика.       Господи. Как же сильно, до тошноты, до дрожи в руках он хотел домой.       Он с грохотом швырнул на прилавок корзинку для продуктов. Сам все испортил, сам выкинул себя из той жизни и теперь вынужден расплачиваться покупкой дешевого лапшичного супа для бога-раздолбая.       Самого дешевого супа.       Он замер у полки с лапшой быстрого приготовления, с брезгливым прищуром изучая ценники. Господи, до чего же унизительно было считать гроши.       Раньше о таком вообще не приходилось думать. У Бишамон всегда было в избытке денег — она одна из Ситифукудзин, к ее услугам были тысячи верующих, храмы по всей стране приносили стабильный доход, а щедрые пожертвования исчислялись миллионами. Казума сам лично годами вел всю бухгалтерию клана, распределял бюджет, закупал лучшее снаряжение и никогда, ни единого раза не заглядывал в чеки с мыслью, хватит ли ему на еду — а теперь он стоял в круглосуточном магазинчике и с мстительным отчаянием высчитывал, сможет ли позволить себе взять пачку поприличнее или придется снова перебиваться самой дешевой вермишелью.       Ято был нищим богом без храмов и без постоянных прихожан, перебивающимся случайными заказами по пять йен, и теперь этот финансовый крах в полном объеме рухнул и на его плечи тоже.       Казума с досадой сбросил в корзину самую скромную пачку лапши и направился к кассе, чувствуя себя так, будто его опустили лицом в грязь. С отвращением он вытащил из кармана мятые купюры, отсчитал ровно столько, сколько требовалось до последней йены, и швырнул на кассовый лоток с таким видом, будто расплачивается за собственные грехи.       В общем-то, так оно и было.       Он уже подхватил пластиковый пакет, собираясь вылететь из магазина на морозный воздух, как вдруг услышал знакомый голос:       — Ой, привет! Казума-сан?       Казума медленно обернулся.       У прилавков с журналами стояла Хиёри.       — А… а где Бишамон-сан? — Икки растерянно моргнула, явно пытаясь сопоставить образ богини войны с этим убогим круглосуточным магазином на окраине. — Вы что, вместе за покупками? Странно… я думала, вы в таком месте вряд ли окажетесь. Для нее же это… ну, слишком просто, разве нет?       Казуме захотелось завыть.       Весь мир был уверены, что он и Бишамон единое целое. Что они неразделимы, как тень и свет, что где она — там и он. Эта мысль въелась в сознание людей так глубоко, что даже Хиёри сейчас искренне удивлялась, почему его богиня не маячит где-то за его плечом.       Господи.       Как же безумно он хотел к Виине.       Если бы она оказалась здесь… Казума увидел ее лицо так живо, будто она стояла перед ним: она бы нервно и чуточку смущенно улыбнулась уголками губ, слегка прикрыв рот рукой и чувствуя себя неловко… Он так отчетливо, до последней черточки видел эту ее растерянную улыбку…       Казума судорожно сглотнул, чувствуя, как защипало в глазах, и на секунду прикрыл веки, пытаясь выдавить из себя хоть какое-то подобие спокойного выражения лица, чтобы Хиёри ничего не заметила.       — Госпожа Бишамон отдыхает в резиденции. У нее хватает дел поважнее, чем посещение подобных мест, — он чуть выше приподнял подбородок, глядя на подругу Ято взглядом профессионального советника, у которого все под контролем. — Я здесь по поручению. Всего доброго, Икки-сан, мне нужно идти.       Он сделал шаг в сторону выхода, но…       — Стой, Казума-сан! Подожди!       В голосе Хиёри прозвучали нотки такой искренней тревоги, что он невольно замер.       — Прости, пожалуйста, что задерживаю, — она сделала быстрый шаг к нему, преграждая путь к выходу. — Но вы… вы ведь связывались с ним? Или, может, что-то слышали? Я спрашивала всех, кого только могла, но никто ничего не говорит. Казума-сан, ты ведь умный, ты все видишь… Где Ято? Он не появляется уже целую вечность, и я… я просто боюсь, что что-то случилось. Ты ведь знаешь, правда? Скажи мне, где он?       В голове Казумы закрутились шестеренки.       Хиёри не знала.       Значит, бродячий бог ничего ей не сказал. Почему? Варианта было два, и оба одинаково паршивые: либо Ято просто забыл предупредить девочку, которая за него переживает, либо… либо сделал это намеренно, чтобы не втягивать ее в этот кошмар и не пугать.       Серьезно?       Ему мало того, что он разрушил собственную жизнь, променял уютный особняк на нищету, давится дешевой лапшой и захлебывается тоской по Бишамон? Теперь он должен еще и расхлебывать чужие эмоциональные тайны? С каких это пор он обязан нянчиться с чужими секретами и разбираться в дебильных недомолвках Ято?!       Казума раздраженно прикрыл глаза на секунду. Ввязываться в это не хотелось, но оставить Хиёри в неведении, глядя на ее испуганные, ожидающие ответа глаза, он тоже не мог — профессиональная привычка подчищать за другими косяки въелась в слишком глубоко.       Они вышли из магазина; метель немного утихла, но снег все так же неприятно лепил в лицо, заставляя щуриться, и Казума надеялся, что на улице Хиёри быстрее отстанет, но не тут-то было. Она шла следом, и он лихорадочно соображал, что бы такого соврать, чтобы и правду не выдать, и ее успокоить, но задача осложнялась вводными — Хиёри ведь не была наивной дурочкой. Она помнила пропажу Ято, знала про его связь с Магом и то, как сильно бог меняется, когда завязывается этот клубок старых долгов. Ей было известно достаточно, чтобы складывать два и два. Назвать ей банальное «он просто занят заказами по пять йен» было бы откровенным оскорблением ее интеллекта. Она сразу раскусит ложь.       — Икки-сан, — процедил Казума, стараясь звучать как можно более сухо и непроницаемо, пряча руки в карманы куртки и ускоряя шаг. — У Ято хватает своих забот. Богам не обязательно докладывать смертным о каждом своем шаге. Если он не выходит на связь, значит, у него есть на то причины. Занимайтесь своей учебой и своей человеческой жизнью, это пойдет вам только на пользу.       — Да при чем здесь учеба?! — вспыхнула Хиёри, переходя на быстрый шаг и едва поспевая за ним; вопреки его ожиданиям, ее не испугал его командный тон. — Я же не просто так спрашиваю, Казума-сан! Вы оба… вы же связаны со всем этим! Я знаю, что отец Ято где-то рядом, я знаю про Нору, я чувствую, что назревает что-то ужасное! И если вы все будете молчать и делать вид, что ничего не происходит, он просто… он исчезнет, да? Насовсем?       Черт. Она действительно знала слишком много.       Его откровенно бесила эта ситуация. Почему он должен стоять здесь, на морозе, с пакетом дешевой лапши и отдуваться за скрытность бродячего бога? Ему хотелось рявкнуть на нее, заставить замолчать, развернуться и уйти, но… где-то на самом дне души, под слоем раздражения и тоски по родному дому, шевельнулось неприятное понимание: эта девчонка переживала за Ято ничуть не меньше, чем он сам — за Бишамон.       Молчание Казумы явно стало для Хиёри намеком, что он что-то знает, потому что девчонка тут же выпалила:       — Вы же всегда защищаете Бишамон-сан, потому что вы любите ее… то есть, преданы ей! Но почему вы не понимаете, что я просто хочу помогать Ято и делить с ним все, как вы делите с Бишамон-сан? Разве я не имею права быть рядом с ним так же, как вы всегда находитесь рядом со своей госпожой?!       Казума резко остановился посреди заснеженного тротуара, чуть не выронив пакет с лапшой, и с совершенно ошарашенным лицом уставился на Хиёри. Щеки мгновенно обжег предательски жаркий румянец.       Она… она что сейчас сказала?!       Для любого стороннего наблюдателя его преданность Бишамон была очевидна, но услышать это вот так, напрямую, от смертной девчонки — это было выше его сил. Казума открыл рот, судорожно пытаясь подобрать хоть какую-то отповедь, но Хиёри не дала ему опомниться, добив его контрольным ударом:       — Да и… Бишамон-сан ведь тоже любит вас! Ну… то есть, ценит! По-настоящему ценит, я же вижу, как она к вам относится! Разве не так?.. Так почему вы не понимаете меня?       Казуму накрыло с головой.       Любит… Да, Хиёри права, Бишамон его любит, но только… совсем не так. Это была не та любовь.       Да, Бишамон ценила его, выделяла среди прочих, полагалась на него, доверяла ему свою жизнь и жизни своего сотенного клана, но… боги устроены иначе. Они не умеют любить смертных — или даже своих благословенных орудий — так, как любят люди. Она — как бурная река, что сносит все на своем пути, не замечая одиноких камней на дне. Как плывущее в небесах облако, недосягаемое и равнодушное к земной суете. Как очищающий огонь, который согревает, но вмиг обращает в пепел каждого, кто посмеет подойти слишком близко и захотеть большего, чем ей позволено дать.       Она просто не может любить. Не способна в человеческом понимании.       Казума знал это лучше кого бы то ни было. Знал и все равно шел за ней, увязая по горло в преданности, которая давно переросла в добровольное рабство. Он не мыслил своего существования без Бишамон — его жизнь имела смысл только тогда, когда он находился в ее тени, служа ей щитом и опорой.       И именно поэтому он знал, чем все это закончится.       В грядущей битве с Магом он погибнет, и она… она даже не прольет по нему слез. Возможно, огорчится потерей ценного сосуда, возможно, гневно сверкнет глазами, но она никогда не простит ему этого вынужденного предательства — того, что он сейчас находится здесь, пусть даже ради ее спасения.       Она просто пойдет дальше. Как река течет сквозь время. Как огонь сжигает новые леса.       И Хиёри говорила о том, что она его любит.       Внутри Казумы что-то сломалось.       — Да ничего ты не понимаешь! — рявкнул он.       Икки испуганно отшатнулась.       — Ты думаешь, это как у людей?! — Казума зло усмехнулся, глядя на нее расширенными от отчаяния глазами. — Боги не умеют любить смертных! Не могут! Они не люди, черт возьми! Им неведомо это! Они — как реки! Как горы! Им плевать на то, что ты чувствуешь! И твой драгоценный Ято точно такой же! Они не способны любить! Они используют, они забывают, а мы… мы просто держимся за них, потому что больше ничего не умеем!       На секунду на улице повисла звенящая тишина — только глухо шумел заунывный ветер да где-то вдалеке проезжала машина.       Мысленно Казума провалился сквозь землю — в самую темную глубину, мечтая исчезнуть, раствориться, испариться прямо сейчас, лишь бы не слышать того, что прозвучит дальше. Зачем он это сказал? Зачем обнажил перед девчонкой то, что прятал даже от самого себя?       — Неправда, — вдруг тихо сказала Хиёри. — Ты… ты не видел ее тогда. Когда Кугаха… Ято… когда Бишамон сражалась с Ято. Ты был без сознания… она тогда ревела из-за тебя. Совсем по-детски, горько, захлебываясь слезами, потому что думала, что потеряла тебя.       Пакет с лапшой выскользнул из его онемевших пальцев и глухо шмякнулся на грязный снег.       Ревела? Виина? Потому что… думала, что потеряла его?       Тогда, стоя перед ней на коленях после ранения, захлебываясь кровью и собственным отчаянием, он выплеснул ей в лицо самую страшную правду своей жизни — что это он был истинной причиной гибели клана Ма. Что это он умолял Ято устроить ту бойню, потому что все шинки были поражены скверной и это убивало ее. Он годами носил в себе клеймо предателя, смертный грех, будучи уверенным, что после такого она возненавидит его и выбросит из своей жизни навсегда… но она не оттолкнула его. И, как теперь выяснилось, оплакивала его так, будто он был для нее всем.       А следом в сознании всплыло другое.       Схватка с Магом.       Казума с ужасом осознал то, мимо чего упорно проходил все эти дни, отгоняя саму мысль, чтобы не сойти с ума от чувства вины. Будь он полноценным клинком, он погиб бы в бою с Магом в первые же секунды — но он не был мечом или копьем. Он был сережкой-навигатором. Она могла использовать его для поиска и координации, потому что это не требовало прямого контакта с врагом, и он рисковал на порядок меньше любого другого шинки из ее сотенного клана.       И все же… она его не взяла.       Она его оберегала. Даже рискуя собственной жизнью — точнее, перерождением, — она оставляла его в безопасности. Она требовала, чтобы он оттуда ушел. Она столкнула его со спины Курахи…       И если она действительно заботилась о нем так отчаянно… то что же он наделал?       Да, он предал ее ради ее же спасения, чтобы помочь Ято победить Мага и отвести от нее угрозу — но он все равно ее предал, и пытался утешить себя тем, что она богиня и ей все равно… но…       Но…       Мир вокруг потерял все звуки и краски. В ушах шумел ледяной ветер. Казуме казалось, что он заживо горит в этом предательстве, которое теперь совершенно нечем было оправдать.