14. Мертворожденная

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

17 декабря

Тайан

      Внутри полуразрушенного святилища Ято стоял пронизывающий до костей холод — ничуть не меньше, чем на улице. Дверь неплотно закрывалась, пропуская внутрь колючий зимний сквозняк, лениво гоняющий по полу пыль. Снаружи сквозь потрескавшиеся окна падал белесый свет.       В центре крошечной комнатки, служившей и алтарем, и спальней, и прибежищем для божества, царил поистине творческий беспорядок — на низком столике и на полу были толстыми стопками разложены старые газеты. Выцветшие страницы, сплошь исписанные мелкими столбцами иероглифов, заполнили каждый свободный сантиметр.       Юкине сидел на полу, подтянув колени к груди, и перебирал страницы одну за другой, вглядываясь в черные столбцы текста, выискивая сводки происшествий, криминальные хроники и заметки о несчастных случаях.       Авария. Смертельное ДТП на перекрестке Сибуи. Пожилой мужчина…       Падение со строительных лесов…       Нападение в переулке, пострадавший доставлен в больницу…       Версия с самоубийством отпала сама собой еще в первые дни — если бы он добровольно наложил на себя руки, то переродился бы в уродливого аякаши, но он остался собой. Значит, это была чужая воля. Роковая случайность, безумный водитель, внезапное нападение кого-то, кто оказался сильнее — что угодно, но не его собственный выбор.       Он перевернул очередной лист, замирая на каждой строчке, где упоминались подростки его возраста, но тут услышал легкий шорох шагов где-то в соседней комнате, и шустро сдвинул газетные стопки, прикрывая свежие вырезки со сводками происшествий первыми попавшимися рекламными буклетами. Ему вовсе не хотелось, чтобы она сейчас заглядывала сюда; Мизу слишком болезненно отреагировала тогда, и Юкине не хотел бередить эту тему.       Она же и так… умерла ужасной смертью.       Шаги за стеной стихли, сменившись тихим шуршанием — судя по всему, Мизу устроилась на своем месте и пока не собиралась соваться к нему.       Юкине поймал себя на том, что уголки его губ сами собой расплываются в легкой улыбке. Мысли о мрачных газетных хрониках и жутких сводках происшествий вмиг испарились, вытесненные совершенно другим образом. Господи, да она же… она ведь и правда такая милая, особенно когда сидит, закутавшись в слишком большую для нее куртку, с этим растерянным лицом, совсем не похожая на ту холодную и опасную девчонку, которую он знал раньше.       Мизу… это имя легло на язык так просто и естественно, будто всегда там было. Оно идеально ей подходило. Прохладное, чистое, совершенно не вяжущееся с тем ужасным прозвищем, которым ее шпыняли все кому не лень.       Юкине густо покраснел, резко отвернувшись обратно к газетам, уставившись в случайную строчку и сильнее сжав пожелтевшую бумагу. Отрицать это больше не имело никакого смысла, как бы сильно он ни пытался убедить себя в обратном, прикрываясь соображениями гигиены, жалостью или желанием подобраться к Магу.       Он влюбился.       Тут же он яростно тряхнул головой, пытаясь отогнать эту дурацкую нежность. Какая романтика?! Он тут вообще-то делом занят!       Юкине снова уставился на газетные столбцы, заставляя себя вчитываться в текст, но мысли предательски вильнули в сторону. Взгляд зацепился за одну из вырезок, и в груди внезапно похолодело.       Стоп. А что, если… что, если он случайно найдет здесь не себя? Что, если на этих пожелтевших страницах попадется она?       Мысль обожгла, как кипяток. Юкине тут же отдернул руку от газеты, будто бумага была раскаленной, и с ужасом уставился в пространство перед собой.       Да нет, бред какой-то. Она же выросла с Ято. А Ято родился… черт, да бог знает когда, в древности. Сама Мизу на вид — его ровесница, но на самом деле она существовала уже тогда, а в те времена люди умирали от чего угодно. А она — девушка…       Если даже это чудовище, Маг, сказал, что она умерла ужасной смертью… если даже он считал это чем-то ужасным…       По спине Юкине побежали ледяные мурашки. В те века шли бесконечные междоусобные войны, когда деревни сжигали дотла, голод выкашивал целые провинции, ходили страшные эпидемии чумы и оспы, от которых люди падали заживо, или… что могло произойти с юной девушкой, чтобы ее смерть была ужасной?       Тихий скрип половиц за спиной прозвучал так резко, будто в тишине лопнула струна. Вырвавшись из жутких картинок воображения, Юкине вздрогнул всем телом и начал сгребать разложенные вокруг газеты в огромную стопку, заслоняя их собой.       Мизу слегка наклонила голову, заглядывая в комнату.       — Юкине… слушай, а у тебя здесь случайно нет какой-нибудь…       — Да! То есть нет! Ничего нет! — выпалил Юкине, срываясь на фальцет и заливаясь ярко-красной краской. — Никаких газет! То есть… газеты есть, да! Но они… они мне нужны! Для… для гигиены! Да, именно для гигиены! Полы застелить! Чтобы чисто было! И вообще, я тут просто порядок навожу, убираюсь, так что… не заходи пока!       Он замер, прижимая к груди пачку пожелтевших листов и понимая, что нес полную околесицу. Мизу еще даже слова не успела сказать про эту макулатуру, а он уже засыпался по полной программе, выглядя при этом так, будто его поймали на чем-то преступном.       Мизу медленно моргнула.       Газеты. Для гигиены. Застелить полы. Конечно.       — Юкине, — ледяным тоном проговорила она. — Ты не понимаешь, во что лезешь. Если ты ищешь что-то о… о себе…       Юкине резко выпрямился и попытался скорчить самую независимую и наглую ухмылку, на какую только был способен.       — Ой, да ладно! — как можно более пренебрежительно бросил он, лениво отмахиваясь от нее рукой. — Подумаешь! Сама-то больно много понимаешь, умная нашлась. Я прекрасно знаю, что делаю, ясно? Без твоих нравоучений разберусь.       Мизучи на секунду прикрыла глаза, повторяя себе: он не понимает. Он не осознает. Он уверен, что ищет ответы. Он полный, безнадежный, невозможный придурок.       — Допустим, ты найдешь информацию, — она прислонилась плечом к дверному проему, скрестив руки на груди. — И что будет дальше? Зачем тебе это знать?       Юкине поперхнулся воздухом. На секунду в комнате повисла звенящая тишина — только за окном завывал ледяной зимний ветер, ударяя в потрескавшиеся стекла.       Зачем? Черт побери, а ведь он и сам до конца не знал. Чтобы что? Чтобы успокоить зудящую внутри боль? Чтобы ткнуть Ято в лицо правдой? Или просто оттого, что эта неизвестность жрала его живьем, не оставляя права на нормальную жизнь? Как бы там ни было, признаться, что не знает, и расписаться в собственной слабости перед ней Юкине не мог.       — Просто так, — бросил он через плечо, изо всех сил стараясь придать голосу максимально равнодушный и даже скучающий оттенок. — Интересно же, кем я был. Нельзя же вечно ходить с чистым листом вместо биографии. Предупреждая твой следующий умный вопрос: да, я отлично знаю, что с этим делать. Не маленький.       Знает он! Интересно ему!       Мизучи зло фыркнула, шагнула внутрь комнаты, и, прежде чем Юкине успел сообразить, что происходит, опустилась на колени и загребла охапку газет прямо у него из-под носа.       — Эй! Ты чего творишь?! — опомнился он, вскакивая на ноги, но в ее глазах полыхало такое мрачное бешенство, что он застыл на месте с разинутым ртом. Никакого желания отбирать макулатуру обратно почему-то не осталось — от ее жутковатой злой решимости у него внутри все похолодело.       Не сказав больше ни слова, она стремительно вылетела из комнаты, пронеслась по коридору и толкнула дверь, выходя во двор заброшенного храма. Юкине, парализованный странным оцепенением, механически поплелся следом.       Мизучи швырнула охапку газет на землю, выудила из кармана куртки коробок спичек, чиркнула серой о коробок — искра высекла язычок пламени — и бросила в центр кучи. Сухая старая бумага вспыхнула мгновенно. Желтовато-красные языки пламени с жадным треском поползли вверх, пожирая столбцы текстов и объявления.       Холодный зимний ветер трепал ее волосы. Юкине молча стоял в нескольких шагах, чувствуя одновременно раздражение и странное облегчение.       — Никогда, — отчеканила Мизучи, не глядя на него. — Никогда не пытайся это узнать. Ни-ког-да.       Пламя безжалостного костра отразилось в ее темных глазах. Вместо облегчения внутри Юкине полыхнула обида: с какой стати она командует? С какой стати решает за него?!       — Это еще почему?! — он возмущенно сжал кулаки. — С чего ты взяла, что имеешь право указывать мне, что делать?! Откуда тебе знать?!       — Если ты узнаешь, — Мизу все так же смотрела не на него, а в огонь, — ты умрешь. А если ты умрешь, некому будет покупать мне одэн, поэтому… ничего личного, но, — она усмехнулась краем губ, — я постараюсь оттянуть момент истины.       Пламя трещало, доедая последние клочки бумаги и превращая газеты в черную труху.       Юкине так и замер с открытым ртом.       Он ожидал лекций о послушании, нравоучений в стиле старых богов или новой порции жутких предостережений о том, что он лезет не в свое дело, но это… он покраснел до багровых вспышек перед глазами.       Она… она только что призналась. Пусть и прикрыла это своей фирменной циничной усмешкой, пусть попыталась свести все к шутке, но смысл был кристально чист — она не хочет, чтобы он умирал. Он прекрасно видел, как дрожат ее руки, и слышал, как надломился ее голос.       Она боится потерять его.       Злость испарилась окончательно — осталась лишь глупая нежность. Он неловко засунул руки в карманы куртки, отводя взгляд в сторону, и тихо пробормотал себе под нос, чувствуя, как уголки губ невольно ползут вверх:       — Дура…       — Сам дурак! — вдруг отрезала Мизучи, отворачиваясь от костра к нему. — Ты понятия не имеешь, что будет, если ты это узнаешь; так вот, слушай! Тебя накроют сожаления. Такие невыносимые сожаления, что это сожрет тебя целиком, и ты покроешься скверной, и станешь аякаши, и никакой обряд очищения тебе не поможет. Ято, или другой бог, или шинки, кто угодно, кто окажется рядом, будет вынужден убить тебя собственными руками, потому что это будешь уже не ты. И это знание того стоит? Чтобы потерять все? Чтобы терять ту жизнь, которая есть сейчас?!       Юкине отшатнулся.       Сожаления. Скверна. Аякаши. Убийство… по лицу Мизу было отчетливо видно, что она прекрасно знает, о чем говорит.       По спине побежал ледяной пот. В ушах зазвенело. Он думал, что это просто любопытство, тяга раскопать скелеты в шкафу и узнать свою биографию, чтобы чувствовать себя полноценным, а оказывается… оказывается, за этим скрывалась смертельная ловушка. Мысль о том, что он может превратиться в монстра, которого придется добивать собственному богу, обожгла почище огня, и Юкине задрожал, с ужасом осознавая, как близко только что подошел к краю пропасти.       Если все так… если это знание — яд, способный превратить душу в пыль…       — А ты… — Юкине с трудом вытолкнул из себя этот вопрос, боясь услышать ответ. — Мизу… ты сама знаешь? Как ты… ну. Это.       Тут же он захотел провалиться сквозь землю, потому что уже спрашивал, и это прозвучало как будто он какой-то сталкер, но Мизучи не стала язвить. Помолчав пару секунд, она сказала:       — Никак.       Юкине моргнул.       — В смысле… никак?       Мизучи отвела глаза, глядя на догорающий костер. Секрет бога для нее прошел безболезненно, потому что она была особенной… и все же знать об этом было паршиво. Знать, помнить и жить с этим каждую секунду.       — В прямом, — отозвалась она. — Я вообще не жила. Никогда не жила. Таких детей, как я, называют мизуко, — она криво усмехнулась. — Я родилась мертвой.       Она… что?       Под ногами у Юкине словно провалилась земля.       Мизуко.       Он слышал о них — о нерожденных или умерших во младенчестве детях, чьи души застряли между мирами, не получив ни имени, ни шанса на настоящую жизнь.       Все жуткие картины средневековых войн, голода и эпидемий, которые он рисовал в своем воображении секунду назад, вмиг рассыпались в прах. Реальность оказалась куда страшнее и горше — она не умирала, она… она просто никогда не рождалась.       — Но… как же тогда?.. — Юкине сбился. — Как ты стала шинки? Если ты…       — Отец, — бросила она коротко и сухо. — Кото-но ха. Он написал имя… в общем, больше тебе ничего знать не нужно. Ни обо мне, ни, тем более, о себе.       В голове у Юкине зашумело.       Родилась мертвой… Как это вообще — родиться мертвой? У нее не было ни детства, ни дома, ни единого нормального дня, ничего, только холод, темнота и этот чертов Маг, который сначала подобрал, дал имя, а теперь просто вышвырнул, как сломанную игрушку. И Ято тоже. И все остальные боги, которым она служила. Все они пользовались ею, а потом швыряли в грязь.       Боже, да за что ей все это?! Почему все вокруг только и делали, что предавали ее? Она же не просила рождаться мертвой. Она вообще ничего плохого не сделала!       И она стоит тут, вся из себя такая колючая, дерзкая, пытается казаться сильной, шутит про свой дурацкий одэн и закрывается от всего мира ледяной стеной, потому что привыкла, что ее всегда, в любой момент могут выбросить. Потому что никто и никогда ее не любил.       Да наплевать! Наплевать на все правила! Он больше не позволит никому делать ей больно, и он сам ее никуда и никогда не отпустит.       Не говоря ни слова, он резко сократил расстояние между ними, неуклюже, но изо всех сил притянул ее к себе, утыкаясь лицом в ее плечо и крепко-крепко обнимая, будто надеясь защитить от всего мира разом.       Мизучи замерла.       Этого она не ожидала. Она думала, он проворчит что-то в своем стиле, пнет снег, покраснеет ушами и пойдет в дом делать чай, или побежит в магазин купить тот самый одэн, чтобы получить возможность не разговаривать с ней некоторое время, а он…       — Н-не надо меня жалеть, — от неожиданности она даже заикнулась. — Я не знаю, что потеряла, я всегда была такой, я не могу сравнивать, поэтому все нормально, у меня нет сожалений! У меня есть Отец!.. был… подумаешь, мертвой родилась, такие постоянно рождаются! Ну подумаешь, выбросили в какой-то ручей, но Отец же меня нашел!       У Юкине внутри все просто оборвалось и сгорело.       В ручей. Ее, крошечную, мертвую, только что родившуюся девочку, просто взяли и выкинули в воду, как какой-то мусор! А она сейчас оправдывает это, и говорит об этом так буднично и привычно, и цепляется за этого ублюдочного Мага только потому, что он хотя бы ее подобрал… как будто выбросить ее — это норма, и она привыкла в это верить.       Ему стало так паршиво, что защипало в глазах.       Юкине сильнее прижал ее к себе, уткнулся лбом в ее плечо и глухо, но так твердо, насколько хватало голоса, проговорил ей в воротник:       — Плевать. Плевать, что было раньше. Я тебя не оставлю. Никогда. Я тебя не брошу.       Мизу стояла в его руках, не зная, стоит ли обнять в ответ, и как вообще это делается. Он был теплым, от него пахло морозом и дешевым мылом, и чем-то домашним… черт бы его побрал, какой же он идиот. Не бросит он. Не оставит. Он уже заражен, яд уже внутри него, эта проклятая навязчивая идея, и он будет искать правду, потому что это нельзя контролировать.       Мизуко, такие, как она, могут узнать правду о своей смерти, мизуко особенные, а он не особенный. Он такой же, как все. Он умрет и превратится в чудовище, и Ято убьет его. Или кто-то другой.       Или она сама.       Она зажмурилась до рези в глазах.       Зачем он это делает? Зачем он заставляет ее верить, что не оставит ее?       — Дурак, — сорванно прошептала Мизу. — Идиот… как ты… почему ты… зачем…       Юкине думал, что она будет вырываться, что она его оттолкнет, но она до сих пор не шевелилась — с первой секунды объятия застыла, не смея сделать ни единого движения, будто боялась, что стоит ей шевельнуться и все исчезнет… потому что ее никто никогда не обнимал.       Он не смог ответить сарказмом. Просто не смог.       — Потому что я люблю тебя, дурочка, — отчетливо сказал он, прижимая ее к себе еще крепче. — И никуда я от тебя не денусь.