18. Преданный

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

22 декабря

Тайан

      Сквозь серую дымку над рекой Аракава солнце казалось бледным диском — накануне солнцестояния день короткий.       Тихий уголок старого района Кацусика прятался у воды, вдали от оживленных дорог и станций. На узкой улочке между невысокими жилыми домами и бетонной набережной замерло старое святилище. Вокруг него теснились деревья хурмы — с голых крон еще не опали последние ярко-оранжевые плоды, похожие на капли застывшего заката.       Замшелый торо смотрел на безлюдный проход к каналу и на темную воду, покрытую легкой рябью от редких порывов ветра с равнины Канто. В воде отражалось блеклое небо и каркасы ржавых речных барж, пришвартованных у берега.       На узких ступеньках святилища, занесенных сухими листьями, лежала легкая тень. Рядом, возле заброшенного каменного лиса, одиноко белела бумажная лента шимедавары, потрепанная ветром. Птиц не было — они давно улетели вглубь города, и только сухая трава шуршала у основания стен.       Фуджисаки Коото стоял у края парапета, засунув руки в карманы темного пальто и слегка сутулясь.       В нескольких шагах от него замерли Юкине и Мизучи.       Юкине держался прямо, закрывая ее собой от пронизывающего ветра, и крепко сжимал ее ладонь в своей. Мизучи стояла чуть позади, прижавшись плечом к его спине, словно ища в этом тепле единственное спасение.       — Здесь тихо, — нарушил молчание Коото, обводя взглядом безлюдный пейзаж. — Никто не помешает. Нам нужно закончить то, о чем мы говорили.       Мизучи не покидало ощущение нереальности происходящего. Отец, который прогнал ее, которому было опасно находиться рядом с ней — стоял напротив. Юкине держал ее за руку. Они договорились о чем-то… она не знала толком, о чем, не решившись расспрашивать, но одно знала точно — это что-то опасное, и кто-то обязательно пострадает. Кто-то — это Юкине, или Ябоку, или она сама, или все они.       И она всех их любила, каждого по-своему. Отец, Ябоку, Юкине… каждый был ей дорог.       Вот только из них троих сама Мизучи была важна только Юкине. По крайней мере пока что.       — Вы закончили эту драму разводить? — ворчливо бросил он, сердито глядя на Фуджисаки. — Мы тут собрались не душу дьяволу продавать и не демона призывать под пафосные речи. Давайте быстрее, это дело буквально на пару секунд.       Маг вытащил руку из кармана и сделал шаг навстречу.       Юкине тут же напрягся всем телом, инстинктивно загораживая Мизучи плечом, готовый в любой момент сорваться, защитить, закрыть от любой угрозы.       — Тихо, Юкине, — мягко бросил Коото, не сводя глаз с Мизу. — Я не причиню ей зла. Никогда не причинял.       Он протянул руку и кончиками пальцев легко коснулся ее лба.       В ту же секунду пространство прорезал шепот падающей воды. Имя вернулось — на ее левой лопатке, скрытой под слоями одежды, вспыхнул тот самый иероглиф, который связывал ее с Отцом с самого начала.       Юкине с тревогой вглядывался в ее лицо, ожидая и боясь увидеть слезы или хотя бы тень боли, но на ее бледном лице просияла широкая, чистая и абсолютно счастливая улыбка, полная детской радости, которую он никогда у нее раньше не видел.       — Теперь ты, Юкине, — тихо сказал Маг.       Юкине приготовился.       Когда пальцы Кото коснулись его лба, мир вокруг взорвался.       Боль была невыносимой. Это не было похоже на то, как когда-то его называл Ято. Это было похоже на то, как будто в его душу вбивали раскаленный ржавый гвоздь.       — Ха-гу-са… — прошептал Маг, словно издалека.       Ха-гу-са.       Каждый слог звучал как удар молота по наковальне.       Юкине охнул. Колени подкосились, перед глазами заплясали черные искры, он рухнул на землю, вцепился пальцами в гравий, пытаясь удержать сознание, но тело не слушалось. Правое плечо начало пылать так, будто его клеймили открытым огнем.       Почему так? Это не должно быть так! В первый раз это было совершенно безболезненно, и никто из других шинки, которых он знал, ни слова не говорил о боли!       — Больно? — в голосе Фуджисаки прозвучало искреннее любопытство. — Это естественно. Твое тело сопротивляется.       — Юкине! — услышал он вскрик Мизучи.       — Стой! — тут же хлестнул по нервам ледяной окрик Фуджисаки. — Это необходимый процесс. Он должен принять это до конца. Не вмешивайся.       Мизучи замерла на полушаге, дрожа всем телом. Юкине беззвучно кричал от боли, уткнувшись лицом в бетон, и это было… это было неправильно! То есть… если Отец говорит, что это необходимо — это правильно, но все равно!       Она становилась норой, наверное, тысячу раз, и ни единого раза ей не было больно, так почему ему от этого так плохо? Что Отец с ним делает? Что, если это нечто хуже, чем просто имянаречение души? Она не могла даже представить, что, но она знала, что сила Отца едва ли не безгранична… а с принятием имени от него Юкине становился его марионеткой…       — Не надо, — услышала она себя будто со стороны. — Отец, не надо… пожалуйста… хватит…       Больше всего на свете она хотела броситься к нему, но Отец сказал, что нельзя, и значит — нельзя; Мизучи застыла на месте, сжимая кулаки так, что ногти до крови впивались в ладони. Страх и злость поднимались внутри волнами, переплетаясь друг с другом: почему клеймо так ломает его?! Разве имена должны причинять столько мук? Зачем он согласился? Зачем позволил Отцу сделать это?!       Слезы застилали глаза, обжигая лицо на ветру. Мизучи даже не сразу поняла, что это слезы.       — Отец, хватит!..       Наконец Маг опустил руку и окинул своего нового шинки взглядом с легким удовлетворением хирурга, успешно завершившего сложную операцию.       Юкине лежал на животе, его тело била крупная дрожь, пальцы правой руки судорожно скребли потрескавшийся камень, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Мизучи шагнула вперед — быстро не получалось, она будто вязла в тумане, — и опустилась на колени рядом с ним, не решаясь прикоснуться. Она просто не знала, что делать: может, ему станет хуже, если она дотронется? Или она сделает что-то не так?       Отец опустился на одно колено рядом с распростертым на земле Юкине и протянул руку, чтобы аккуратно коснуться его взмокшей светлой пряди волос.       — Тише, тише… все хорошо, — вкрадчиво и нежно произнес он. — Телу нужно время, чтобы привыкнуть к новой силе, мальчик мой. Ты молодец, ты справился.       Мизучи вздрогнула. Новая сила? Что еще за новая сила? Спросить прямо она не посмела, но звучало это почему-то жутко, и она знала, что Отец не стал бы церемониться с шинки Ябоку. Отец, возможно, не подставил бы под удар ее, пока она была ценной для него, но Юкине был ему совершенно чужим. И Юкине это знал, так какого черта он добровольно…       Она должна была запретить. Поставить ультиматум. Отказаться наотрез! Вот только… кто она такая, чтобы ставить ультиматумы? Он сам принял решение. Отец сказал, что это и для него тоже, потому что если Оохарай решит уничтожить Ято, чистка коснется и его шинки. Ято мог защититься или сбежать, а Юкине — нет… и, может, Мизучи сама эгоистично хотела этой защиты, и хотела, чтобы Отец вернул ей имя, а еще она надеялась, что если Юкине узнает Секрет бога, то Отец поможет ему это пережить. Да, именно Маг поселил в нем эту отраву, но если он станет достаточно полезным, Маг не позволит ему просто стать аякаши… не позволит же?       Юкине не шелохнулся на ласковое касание Фуджисаки и даже не попытался принять его протянутую руку — уперся ладонями в бетон и, шатаясь, медленно поднялся на ноги сам. Его все еще трясло, он был бледным как полотно, но он выпрямился во весь рост, упрямо отводя плечо от Мага и, хотя тяжело качнулся, но устоял, бросив на того полный неприязни и вызова взгляд из-под челки.       Мизучи поднялась следом на ватных ногах, так и не решившись дотронуться, и не зная, что сказать. Поблагодарить? Извиниться? Как же она жалко будет выглядеть, если начнет лепетать извинения, она и так разревелась уже второй раз за один месяц!       Этот дурак сам на это все согласился!       Но она не помешала, она стояла здесь, она ничем не помогла, и значит — она виновата. А еще — она теперь была ему обязана. Она была ему обязана с первого дня, как только он отвел ее в тот сарай и купил одэн, а с тех пор долги росли и накапливались, и как расплатиться теперь, Мизучи просто не представляла. С Отцом и богами было проще, она становилась инструментом в их руках и они сами делали то, что им нужно, а Юкине не божество, и с ним такой номер не пройдет.       А потом он поймет, что от нее нет никакого толка.       Мизучи досадливо закусила губу.       Маг выпрямился, стряхнув с рукава пальто невидимую пылинку, и отечески улыбнулся, обводя взглядом серые унылые пейзажи заброшенной набережной.       — Говорят, места, где человек появляется на свет, обладают странной памятью, — проговорил он, задумчиво прищурившись. — Здесь ведь своя атмосфера, согласись? Узкие улочки, старые двухэтажные дома с темной черепицей, запах сырости по вечерам, когда ветер дует со стороны реки…       Мизучи вздрогнула. Так вот почему они именно здесь?..       Отец бросил короткий взгляд через плечо на побледневшего Юкине, и его губы тронула жутковатая полуулыбка.       — Шестнадцать лет назад в одном из таких домов родился мальчик, — вкрадчиво, словно рассказывая сказку на ночь, продолжил Маг. — Совсем недалеко отсюда. Он еще не умел говорить, не знал, что такое холод, голод или страх перед темнотой, но это место уже приняло его. Интересно… помнит ли что-нибудь душа, когда от нее остается только имя? Как думаешь, Хагуса?       — Отец! — вырвалось у Мизучи, но тут же она осеклась. Зачем она лезет? Он же знает, о чем говорит… наверное, знает. Он получил новое орудие. Зачем ему сразу же ломать новое орудие?..       Внутри Юкине все всколыхнулось. Он помнил ее слова так, будто она произнесла их только что: «Если ты узнаешь, ты умрешь… Тебя накроют сожаления. Ты покроешься скверной и станешь аякаши…»       Он знал, как отчаянно она боялась за него. Знал, что она запрещала ему копаться в прошлом, потому что тряслась над каждой секундой его жизни. Его пробирало до одури от этой мысли — она боялась его потерять, черт возьми, она действительно дорожила им так сильно! Но…       Если она родилась мертвой и у нее не было ничего, то у него — было. Было это тело, эта мерзкая зима и это не дающее покоя чувство: кто он вообще такой? Почему его жизнь обрезали еще до того, как он успел толком пожить?       Страх перед скверной и аякаши отступал под натиском упрямого любопытства. Да, она говорила, что это яд. Но разве можно прожить всю жизнь, зажмурившись и даже не пытаясь узнать, с чего все началось?       — И что с того? — бросил Юкине, с вызовом выпрямляя плечи. — Ну родился я здесь. И дальше что? Думаешь, испугаешь меня своими сказками?       На секунду в темных глазах Мага мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление, но тут же растаяло в почти ласковой улыбке хищника, поймавшего добычу на живца. Он чуть склонил голову набок, с показным одобрением разглядывая упрямо вздернутый подбородок Юкине.       — Какой же ты все-таки резкий, мальчик мой, — негромко произнес Коото, делая шаг назад и пряча руки в карманы пальто. — Никакого терпения. Не бойся, я не собираюсь вываливать на тебя всю правду прямо сейчас, — вкрадчиво протянул он, обводя взглядом серые дома. — Знаниям нужно созреть. Когда придет час… когда ты будешь по-настоящему готов принять то, кем ты был, — ты узнаешь гораздо больше, чем можешь себе представить. А пока… просто живи.       Он развернулся на каблуках и неторопливо зашагал прочь от набережной, оставляя их двоих посреди звенящей тишины старого района.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Ветер с реки трепал полы темного пальто. На тыльной стороне ладони горело родное имя — напоминание о том, ради чего он переступил черту. Казума замер в тени полуразвалившейся бетонной постройки на краю набережной, умело скрывая свое присутствие.       Картина перед глазами складывалась кошмарная. Хуже просто некуда.       Юкине стал норой Мага. Добровольно.       Казума закусил щеку, чувствуя, как во рту появляется металлический привкус крови. Надо сказать Ято. Это его прямой долг, его обязанность как шинки, черт побери! Он просто не имеет права промолчать, зная, что хафури его бога переметнулся на сторону врага и принял чужое имя… но от одной этой мысли внутренности скручивало в тошнотворный узел.       Если он скажет Ято… что будет?       Варианта было два, и оба плохие. Либо Ято сорвется с цепи, превратившись в безумного берсерка, и сметет все на своем пути, забыв про стратегию, осторожность и здравый смысл, либо рухнет на дно парализующей депрессии, из которой его уже никто не вытащит.       И то, и другое было равносильно катастрофе.       Им нужно было убить Мага, но ни осатанелый берсерк, утопающий в жалости к себе бог этого сделать не смогут.       Казума яростно зажмурился.       Сам он уже давно подписал себе приговор, он уже смирился со своей гибелью, но если психоз Ято все испортит… если из-за одной неосторожной новости все рухнет раньше, чем они успеют нанести удар — вся боль Бишамон и его собственная смерть окажутся абсолютно бессмысленны.       А что, если просто смолчать?       В конце концов, он не предан Ято до мозга костей. Между ними возникло нечто похожее на хрупкое доверие, они стали временными союзниками перед лицом общего врага, но всем своим существом, каждой клеточкой своей разбитой души он принадлежал только Бишамон. Идея утаить от Ято столь масштабное предательство его собственного шинки, казалось бы, сулила спасение: тот не сорвется, не потеряет контроль и продолжит идти к цели.       Но уже в следующую секунду Казума с отвращением отбросил эту мысль.       Нет. Нельзя. Молчать — значит заложить мину под их общее дело. Если Ято столкнется с Юкине в бою неподготовленным, не зная, что мальчишка уже клеймен Магом и стоит на стороне врага, — это его убьет. Внезапный удар в спину от того, кого он считал сыном, разрушит бога окончательно.       Придется говорить. Другого выхода нет. Оставалось лишь молиться — если боги вообще кому-то молятся, — чтобы хватило слов выстроить эту правду так, не дав Ято провалиться в бездну безумия раньше времени.       Казума закрыл глаза ладонью.       Ну просто великолепно.       Он предал богиню, которая, как оказалось, действительно дорожила им, променял роскошный особняк на убогую комнатушку с запахом дешевого рамена и застарелой сырости, давится этой чертовой лапшой из пакетов, каждую секунду абсолютно заслуженно чувствуя себя последней сволочью, а теперь должен работать психотерапевтом для бродячего бога, у которого сынок-подросток пошел по наклонной.       Если бы кто-нибудь пару месяцев назад сказал ему, что ведущий шинки клана Ха будет шататься по окраинам в компании смертной школьницы и Норы, решая чужие семейные проблемы, Казума бы рассмеялся этому человеку в лицо.       Но смеяться почему-то совсем не хотелось. Хотелось лечь лицом в этот грязный снег и остаться там навсегда.       — Прекрасно, — тихо пробормотал он себе под нос, растирая замерзшие пальцы. — Просто потрясающе.       Жалеть себя было некогда. Впереди ждал Ято, впереди ждал неизбежный взрыв, и если Казума сейчас же не возьмет себя в руки, этот карточный домик рухнет окончательно, похоронив под обломками их последние шансы выжить.       Он резко развернулся и зашагал прочь, чувствуя, как с каждым шагом на плечи ложится все более неподъемный груз.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Казума толкнул скрипучую дверь разделенной на отсеки старой комнаты и замер на пороге.       Правый глаз начал дергаться от раздражения.       Вместо того чтобы разрабатывать план, сидеть в засаде или хотя бы делать вид, что его мир рушится, Ято занимался тем, что умел лучше всего — страдал херней.       Бог бедствий, на чьих плечах висела судьба этого мира, грозный противник Мага сидел на потертом татами в абсолютно идиотской позе, с воодушевлением выдувая мыльные пузыри. На полу вокруг него валялись пустые пластиковые баночки из-под дешевых детских мыльных пузырей, а сам Ято с детским азартом дул в пластиковую трубочку, наблюдая, как переливающийся шарик летит в сторону пыльного угла.       — Пхе-е-е… не то, — протянул Ято, сдувая со лба челку и набирая новую порцию мыльной воды. — Опять лопнул слишком быстро. Так, ладно, еще раз. Если я сделаю стену из пузырей, смогу ли я заставить их отражать свет меча?..       Казума молча закрыл дверь.       — Ято, — процедил он сквозь зубы. — Какого черта ты творишь?       Ято лениво скосил на него бирюзовый глаз, продолжая держать во рту пластиковую трубочку.       — О, Казума, ты вернулся, — прошамкал он, выпуская в потолок кривой мыльный пузырь. — А я тут… эмпирически исследую гибкость материи. Очень медитативно, между прочим. Хочешь попробовать? Глядишь, и нервишки перестанут дергаться. А то у тебя такое лицо, будто ты только что продал душу дьяволу.       Казума вспыхнул от возмущения.       Продал душу дьяволу? О, если бы все ограничивалось только этим! Если бы этот идиот хотя бы на секунду представлял, в какой заднице они находятся, он бы сейчас не пузыри пускал, а выл белугой на пару с ним.       — Прекрати этот цирк немедленно, — чеканя каждое слово, произнес он. — У меня для тебя новости. Юкине в Кацусике, и он только что принял метку от Мага.       — Чего?..       Мыльная трубочка выпала из руки Ято, покатившись по засаленному татами. На его лице застыла смесь нервного смешка и детского испуга.       — Ты… ты чего мелешь? — он нервно хихикнул, резко подавшись вперед и замахав руками. — Какая Кацусика? Какое клеймо? Ты переохладился, пока лапшу покупал, да? Давай-ка без этих шуточек, у меня сегодня и без твоих баек…       — Я не шучу, — отрезал Казума. — Я видел все своими глазами. Маг был там. И Юкине позволил ему это сделать. На его правом плече теперь клеймо Хагуса.       Ято вскочил на ноги так резко, что старый стол качнулся, а остатки мыльной воды плеснули на пол, судорожно зачесал волосы назад, но шагу назад сделать не смог — уперся спиной в стену.       — Бред! — сорвался он на крик. — Ты что-то перепутал! Юкине не мог! Он не предал бы меня по собственной воле, слышишь?! Его заставили! Маг угрожал ему, шантажировал, обманул, принудил силой! Да мало ли что этот ублюдок мог сделать?!       — Он стоял рядом с Норой, — холодно и безжалостно отчеканил Казума, глядя на бога в упор. — Никаких следов насилия. Никто его не держал. Он смотрел на него своими глазами и сделал выбор.       — Врешь! — Ято схватился за голову, цепляясь пальцами в пряди волос. — Ты ничего о нем не знаешь! Он мой шинки! Он мой мальчик, он через столько со мной прошел! Он не мог… ты просто не доглядел, ты не понял ситуации!       Превосходно, — подумал Казума, глядя на мечущегося по комнате бога. Просто аплодисменты. Какая гениальная тактика! Никаких долгих прелюдий, мягких подводок или попыток подготовить почву. Просто вывалить всю эту разрушительную правду в лицо богу, который и так держался на честном слове, и посмотреть, как красиво все рушится. Идеально подобрал слова. Просто в яблочко. Именно этого Ято сейчас и не хватало для полного счастья.       Надо было еще плакат нарисовать с графиком падения в пропасть, чего уж мелочиться.       — Ты судишь его по себе! — вдруг сорвался на крик Ято, тыча в Казуму дрожащим пальцем. — Ты сам предал свою богиню! Сбежал, переметнулся, продал ее за спиной! Тебе легко думать, что все вокруг такие же предатели!       Казума замер.       Внутри него все оборвалось, рухнуло и запылало так ярко, будто его живьем бросили в топку.       Предал.       Это слово проехалось по обнаженным нервам ржавым лезвием. Ято попал прямо в цель. В кровоточащую рану, которую Казума прятал даже от самого себя, заматывая тугой бинт из фанатичной преданности и показного хладнокровия.       Он любил ее каждой клеткой своего мертвого, но до боли живого тела. До одури. До абсолютного слепого самоотречения, когда от тебя не остается вообще ничего, кроме ее имени на губах и желания закрыть собой от любого удара. Он отдал бы за нее все — не задумываясь, не требуя взамен ни единого взгляда, ни единой улыбки. Просто горел ею и жил ради нее — и он ее предал.       Он переступил черту, взял чужое имя, запятнал себя статусом норы и бросил ее одну в разгар войны, оставив наедине со страхом и болью. Он сделал то, чего ненавидел больше всего на свете — сбежал к ее врагу.       В глазах защипало от жгучих непрошеных слез, но Казума даже не моргнул, лишь сжав кулаки с такой силой, что ногти до крови впились в ладони. Внутри все выло от отчаяния и невыносимого позора.       Ято не знал. Никто не знал, каково это — любить Виину так сильно, что приходилось уничтожать себя собственными руками, лишь бы она продолжала сиять.       Лицо бродячего бога в один миг потеряло всю дурашливую детскость. Глаза потемнели, превратившись в ледяные осколки, а голос упал до зловещего шепота, не оставляющего пространства для возражений.       — Если ты хочешь, чтобы я поверил тебе… Докажи, — чеканя каждое слово, произнес Ято. — Поклянись моим именем.       Казума вздрогнул.       Назвать имя своего господина в клятве значило привязать свою душу к его воле намертво: нарушить ее физически не позволяла сама природа сосуда, а малейшая ложь обожгла бы изнутри раскаленным железом.       На секунду в нем мелькнуло горькое облегчение.       Спасибо, что не именем Бишамон.       Если бы Ято потребовал клятву именем Виины — произнести то самое святое слово, которое он предал, — это окончательно доконало бы его. Разорвало бы на куски прямо здесь. Именем бродячего бога клясться было тошно, противно и чужое клеймо на груди жгло от этого вдвойне сильнее, но по крайней мере это не трогало самое сокровенное.       Казума выпрямился и прямо посмотрел в глаза Ято.       — Я клянусь, — голос звучал неожиданно твердо. — Именем Ятогами. Юкине предан Магу. И я пришел сказать тебе об этом не для того, чтобы спорить или слушать твои обвинения.       В комнате повисла мертвая тишина. Больше не было нужды кричать, доказывать или оправдываться.       Ято медленно опустился обратно на татами, подтянув к себе колени, и молча смотрел в одну точку на полу, где у его ног валялась пустая пластиковая баночка из-под мыльных пузырей.       Казума стоял у покосившейся двери, чувствуя, как внутри него устанавливается привычный, почти родной порядок вещей.       Страдание для него не было чем-то новым. Он привык к нему так, как привыкают к хронической боли в сломанных костях — разница была лишь в том, что теперь эта боль стала окончательной. Он предал Бишамон. Его душа была запятнана чужим именем и выжжена тоской по тем светлым залам, в которые ему больше никогда не вернуться.       Он медленно опустился на пол в противоположном углу комнаты, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза, позволяя темноте накрыть его с головой.