20. Одержимый

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

24 декабря

Сэнсё

      За окнами районного управления Кацусика темнела глупая ночь.       Воздух в архиве был насквозь пропитан специфическим запахом старой целлюлозы, типографской краски и холодом, ползущим от бетонного пола.       Стеллажи, сдвинутые вплотную друг к другу, уходили далеко в полумрак. Свет падал узкими полосами от редких люминесцентных ламп, гудящих где-то под потолком, озаряя углы коробок и ряды одинаковых папок. На рабочем столе в конце прохода над раскрытой амбарной книгой горела одинокая настольная лампа под зеленым плафоном. Тени от стеллажей ломаными линиями ложились на стены.       Никаких посторонних звуков — лишь изредка где-то в трубах глухо отзывалась система отопления.       Мизучи спала дома, укутавшись в плед, а Юкине, перешагнув черту человеческого мира, скользнул внутрь сквозь закрытую дверь, не издав ни звука. Для смертных он был лишь тенью, холодным сквозняком, пронесшимся по полу, и незамеченным двигался вглубь архива, туда, где хранились книги учета за те годы, когда он появился на свет.       Остановившись у нужного ряда, где на торцевой табличке значились потертые цифры архивных годов, он протянул руку и тронул корешок первой попавшейся папки. Картон оказался ледяным и шершавым от времени. Руки слегка дрожали от страха: а вдруг там ничего нет? А вдруг его имени просто не существует?       Подавив эту мысль, Юкине начал лихорадочно перебирать документы, вытаскивая папку одну за другой, открывая наобум и вглядываясь в ряды напечатанных на старой машинке иероглифов, в графы рождений, имен и адресов. Строчки расплывались перед глазами. Годы, даты, фамилии незнакомых людей сливались в единый серый поток.       Токио, Кацусика, нужный временной отрезок… Он искал хоть зацепку — крошечную подсказку, имя, знакомое созвучие, хоть что-то, что заставило бы бумагу ожить и сказать ему, кем он был.       Тишину архива нарушал только шорох переворачиваемых страниц.       Юкине искал мальчиков, родившихся примерно в 1997–1998 годах, пропавших без вести или чья смерть была зарегистрирована в конце 2013 года. Вскоре перед ним лежали карточки — стандартные бланки на выцветшей желтоватой бумаге. Вверху шел штамп управления района, ниже — поля с иероглифами: ФИО, дата рождения, причина изменения статуса (смерть/исчезновение), адрес проживания и примечания инспектора.       Харада Рин       Родился 14 октября 1997 года. Запись о прекращении семейного учета датирована 12 ноября 2013 года. Несчастный случай на воде у реки Эдогава. Тело опознано опекуном. Семья переехала в другой округ сразу после инцидента.       Кобаяси Дайки       Родился 22 июня 1998 года. Дата закрытия карточки: 19 декабря 2013 года. Вызов скорой помощи зафиксирован ночью. Родители отказались от публичного вскрытия.       Ито Сора       Родился 5 сентября 1997 года. Обнаружен в заброшенном складском помещении. Причина смерти вписана как переохлаждение и истощение. Документы об опекунстве отсутствуют.       Танака Кэнта       Родился 18 января 1997 года. Выписка обновлена в ноябре 2013 года. Смерть в результате несчастного случая (падение с высоты). Несчастный случай на строительных лесах заброшенного объекта. Дело закрыто полицией Токио.       Ямамото Юки       Родился 30 ноября 1998 года. Пропал без вести. Школьник не посещал занятия две недели. Поиск по последнему известному месту жительства результатов не дал, жилье опечатано.       Ватанабэ Акито       Родился 12 июля 1997 года. Пожар в жилом деревянном доме. Тело идентифицировано по стоматологической карте. Единственный выживший член семьи госпитализирован (данные скрыты).       Накамура Харуто       Родился 25 апреля 1997 года. Аннулирование регистрации (добровольный уход из дома / несовершеннолетний). Спустя месяц дело переквалифицировано в разыскное по факту обнаружения личных вещей у железнодорожного полотна линии Дзёбан.       Эндо Хироси       Родился 9 февраля 1998 года. Бытовой конфликт, закрытое судебное разбирательство. Тело кремировано по распоряжению родственников первой линии.       Като Рен       Родился 19 сентября 1997 года. Обнаружен в закрытом помещении без признаков насильственной смерти по внешним факторам. Личность установлена предварительно, официальных претензий от опекунов не поступало.       Юкине сидел над этой стопкой бумаг, и холодный воздух архива пробирал его до костей. Ни одно из имен пока не отозвалось в памяти спасительной вспышкой — они все выглядели одинаково чужими, сухими и равнодушными. Но одно из них могло быть его.       Вынув из кармана куртки старый блокнот, он огрызком карандаша лихорадочно переписал ключевые данные: имена, адреса и особые пометки о причинах смерти или исчезновения.       Сильнее всего его внимание притягивали трое: Ито Сора — заброшенный склад, переохлаждение… в его памяти жил страх перед темнотой и холодом; Эндо Хироси — при слове «бытовой конфликт» во рту появлялся горький вкус страха, и Като Рен — пометка «без внешних повреждений, в закрытом помещении» заставляла гореть имя, данное Ято, выжженное на левой ключице.       Он тщательно убрал папки обратно на полки, выравнивая до миллиметра, чтобы стереть любые следы своего присутствия, а листок спрятал в самый дальний шов куртки. По выписанным адресам нужно было пройтись — Юкине верил, что если окажется во дворе своего бывшего дома, перед своим подъездом или у того самого заброшенного здания, тело или подсознание откликнутся через дежавю, запахи, фантомные звуки или вспышку памяти. Кроме того, по этим адресам все еще могли жить его соседи, возможные родственники и старые знакомые, и он мог наблюдать за ними из тени, пытаясь узнать в лицах пожилых людей своих гипотетических родителей.       Главное, чтобы об этом не узнала Мизучи.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Дверь беззвучно закрылась за спиной. Ночной ветер ударил в лицо ледяным порывом.       Юкине шел вперед без какой-либо цели.       Тени от телефонных проводов паутиной ложились на серый асфальт, покрытый искрящейся в свете фонарей изморозью. До Рождества оставалось совсем немного, но здесь этот праздник чувствовался лишь по редким неоновым гирляндам в окнах закрытых лавочек. Узкие переулки уходили в непроглядную синеву теней.       У поворота на узкую тропинку, ведущую к границе с соседним районом Адати, путь ему преградило нечто низкорослое и бесформенное — абура-сумаси, укутанный в соломенную накидку. Ёкай присел на корточки у стены старого деревянного дома и тихонько бормотал что-то себе под нос, греясь о невидимое тепло. Юкине обошел его стороной, даже не замедлив шаг; существо проводило его равнодушным взглядом.       Посреди заброшенной спортплощадки у замерзшего ручья, развлекалась парочка бакэдзори — одна старая сандалия с высунутым языком и единственным нарисованным глазом скакала по асфальту, выбивая ритмичную дробь: «карарин, корорин…». Вторая сандалия лежала рядом, лениво покуривая трубку.       Когда Юкине вышел на открытый парапет моста через канал, в лицо ударил новый порыв ветра, и воздух перед глазами превратился в свистящую воронку. Невидимый камаитачи полоснул по щеке быстрым сквозняком — но боль не пришла, осталась лишь легкая прохлада на коже, будто кто-то дотронулся до лица льдинкой.       В темноте под мостом мелькнула длинная серебристая тень бакэдодзё — речной вьюн, выросший до размеров крупного лосося, шумно шлепнул хвостом по тонкой корке льда у берега и тут же растворился в черной воде.       Они всегда были здесь, безобидные, невидимые, часть города такая же неотъемлемая, как люди и боги; перед О-сёгацу ёкаи оживлялись сильнее прежнего, чуя грядущие перемены.       Юкине остановился, опершись ладонями о парапет. Вода внизу казалась черной и непроницаемой, отражая редкие желтые блики уличных фонарей. Метка Мага на правом плече под одеждой казалась раскаленным клеймом, постоянно напоминая о сделке, о предательстве и о новом имени. Голова гудела от мыслей о прошлом, о темном ящике, о ночах с Мизу и о той пропасти, в которую он неумолимо катился — он пытался убежать от самого себя, затеряться в лабиринтах чужих районов, но темнота внутри только сгущалась.       — Юкине!       Голос прорезал тишину резко и неожиданно близко. Юкине вздрогнул всем телом, словно его ударили током, и обернулся.       На краю узкой дорожки под тусклым светом фонаря стоял Ято и смотрел на своего шинки так, будто боялся, что если моргнет — тот растворится в морозном воздухе.       Да ладно?       Где он был весь этот месяц? Когда земля уходила из-под ног, когда его мучили кошмары о темном ящике, когда он метался в полном одиночестве — Ято просто исчез, бросил, не отвечал на зов, а теперь он материализуется из ниоткуда с этим больным всезнающим взглядом, будто имеет хоть какое-то право судить?       — Ого, — Юкине криво усмехнулся. — Сам Ято-сама вспомнил обо мне. Какая честь. Месяц прошел, знаешь ли. Я уж думал, ты с концами сбежал или сдох где-нибудь под забором.       — Сдох?! Под забором?! — взвизгнул Ято, подлетая к нему, хватая за воротник куртки и встряхнув, словно упрямого котенка. — Да я тут за тебя расплату готовлю, на пупе верчусь, чтобы этот старый ублюдок не размазал нас по стенке, а ты… Ты что удумал, сопляк?! То, что я пропал по делу — величайшей важности делу, между прочим! — вовсе не значило, что ты должен был пойти и выставить свое тело на распродажу! Тебе делать больше нечего, кроме как собирать чужие имена, как бездомный пес?!       Юкине почувствовал себя загнанным зверем, которого со всех сторон окружили флажки.       — А что мне еще оставалось?! — взбесился он, с яростью оттолкнув руки Ято от своего ворота. — Сидеть в твоем зассанном святилище и ждать, пока ты соизволишь вернуться из ниоткуда?!       — Да, сидеть! — в голосе Ято прорезался металл. — Сидеть, ждать и верить! Но тебе обязательно было тащить в мое святилище ее?! Мало того, что ты сам полез в петлю, ты привел эту девчонку прямо к нашему порогу! Тебе совсем мозги отшибло?! Устроил из моего дома приют для бродяжек!       Мир вокруг Юкине вдруг резко сузился, превратившись в звенящую точку.       «Девчонка». Так он ее назвал. Словно она — бездомная дворняжка… он не упомянул даже ее имени. Он же сам забрал у нее это имя!       Внутри все оборвалось и полетело в пропасть. Ярость, раскаленная добела, ударила в виски ослепительной вспышкой. Юкине вспомнил холодные руки Мизу, ее хрупкие плечи в большом худи, ее тихий сломленный голос и то, как она смотрела на него снизу вверх, не веря, что кто-то может принести ей горячий суп… и Ято, который был для нее всем и бросил ее, смеет плеваться ядом?       — Заткнись! — Юкине сорвался на крик. — Заткнись, заткнись, заткнись!       Ято осекся, ошарашенно отшатнувшись.       Юкине сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Перед глазами все плыло.       — Ты ничего о ней не знаешь! — выплюнул он, тыча ему пальцем в грудь. — Ты ее брат, черт бы тебя побрал, ты был ей дорог, а что ты сделал?! Вышвырнул, как вещь, когда она перестала быть удобной! Тебе плевать на всех, кроме себя! Ты только и умеешь, что бегать от прошлого и бросать тех, кто тебе доверился!       Ято молчал, ошеломленный, но в его расширенных зрачках застыло холодное понимание.       — Она не бродяжка, — голос Юкине неожиданно сорвался на тихий шепот. — Она лучше всех вас. И если ты еще хоть раз откроешь свой рот и скажешь о ней хоть одно слово… я клянусь, я разорву с тобой все связи нахрен. Мне плевать на Оохарай, плевать на Небеса и плевать на тебя.       Он резко развернулся, оттолкнув Ято плечом, и бросился прочь по мосту, не оглядываясь.       Казума стоял, прислонившись спиной к бетонному основанию и сложив руки на груди. Когда Юкине убежал, он оттолкнулся от стены и медленно шагнул ближе.       — Потрясающе, Ято, — с ядовитым сарказмом проговорил он. — Просто мастер-класс педагогики. Накричать на подростка, который и так держится на честном слове, и довести его до истерики за пару минут. Если твоя цель была окончательно убедить пацана, что ему здесь не рады, то поздравляю — план выполнен на двести процентов. Удивительно, как он вообще до сих пор не сбежал от тебя к первому встречному божку. Хотя… погоди-ка.       Ято резко развернулся, отирая ладонью лицо так, будто пытался стереть с себя эту ночь, этот мороз и чувство личной катастрофы.       — Заткнись, Казума, — пустым голосом бросил он. — Хватит. Я и сам знаю, что идиот. И когда я наговорил тебе про Бишамон всякой херни… я ведь просто злился. На себя, на весь этот мир, на то, что мы все повязаны по рукам и ногам. А ты теперь отыгрываешься. Бьешь точно в цель, поздравляю, мастер спорта.       Бишамон…       Казума сжал кулаки так, что суставы побелели.       Юкине рисковал всем, ломая собственную жизнь, но шел до конца ради той, кого любит. А он? Что сделал он сам?       Он трусливо сбежал, испугавшись собственных чувств и собственной испорченности.       Он оставил Бишамон одну в самый страшный момент, когда ее мир рушится… и он знал, что она где-то плачет. Сидит в своих покоях, поджав ноги и укутавшись в плед, и плачет, уткнувшись лицом в колени Минехи, пока Айха гладит ее по волосам, а Кинуха с мрачным видом затачивает меч, обещая прикончить этого неблагодарного мерзавца, как только тот попадется ей на глаза. И Бишамон говорит сквозь слезы, какой же Казума дурак, какой он невыносимый подлец, как смел он предать ее доверие и уйти к этому оборванцу Ято… и тут же, между делом, трескает за обе щеки пирожные. Казума даже знал какие — с заварным кремом и засахаренной вишней, ужасно приторные, чисто девчачьи, которые она всегда заказывала к чаю зимой.       А потом, в порыве ярости, она наверняка подбегает к мишени для метания сюрикенов, которую они повесили еще в прошлом году в дальнем углу покоев, и швыряет дротики в яблочко. Прямо в его фотографию, которую Кинуха заботливо прикрепила в центр.       Казуму скрутило изнутри от тоскливой судороги. Как же сильно он скучал.       Он знал ее — от малейшего движения ресниц до того, как пахнут ее волосы после дождя.       Она плачет совсем как ребенок — беззащитно, горько, закрывая лицо ладонями и забавно шмыгая носом, и все ее титулы и грозные звания разлетаются в прах, оставляя лишь хрупкую девочку, которую хочется укрыть от всего мира. Она могла быть ужасной в гневе, но чаще она очень мило ворчала, надув губы и скрестив руки на груди. Она терпеть не могла снег — вечно куталась в сто одежек, зябко ежилась и ворчала на пронизывающий холод, но при этом она безумно любила Рождество.       Когда в Японии в середине прошлого века только зарождалась эта традиция, ее искренне забавлял этот обычай с гирляндами, сладостями и ожиданием чуда. Она подхватила его вмиг, с восторгом ребенка, впервые увидевшего фейерверк. Многие другие боги не принимали эту забаву смертных с их чуждой религией, но для нее это была не религия, а еще один повод собрать всех вместе, улыбнуться и почувствовать себя живой.       В это Рождество она будет одна, и виноват в этом только он.       Казума с трудом сдержал рвущийся наружу стон. Он бы все сейчас отдал, чтобы оказаться рядом — просто стоять за ее спиной, молчаливо охраняя ее покой, и слушать, как она тихо ворчит на холод.       Ято качнулся на пятках, оттолкнувшись от парапета.       — И что нам теперь делать? Пока мы тут друг другу нервы треплем, этот старый ублюдок затягивает петлю на нашей шее. Юкине у него на крючке, ты со своей верностью застрял меж двух огней, а до Оохарай осталось всего ничего. У тебя есть хоть какой-нибудь план, кроме как стоять и смотреть на меня с этим своим фирменным презрительным выражением лица?       Тут же Казума вынырнул из омута воспоминаний, словно из ледяной воды, и холодный рассудок, закаленный веками службы, моментально встал на место, вытесняя сантименты.       — Напомнить, чей это отец все устроил? — он горько усмехнулся, вскинув брови. — Это твои семейные разборки, а я здесь только потому, что у меня свои счеты с этим ублюдком и потому, что моя богиня ввязалась в эту войну. Я потерял все, у меня больше нет ни имени, ни дома, ни права даже смотреть в сторону Бишамон, — голос Казумы дрогнул, но он тут же подавил эту слабость, сжав кулаки. — Я поставил на кон абсолютно все, поэтому изволь иметь хотя бы паршивый план Б. Выкладывай, что мы делаем дальше.       Ято передернул плечами, словно на него внезапно повеяло могильным холодом, отвернулся от Казумы и с силой потер ладонями лицо.       — Думаешь, я не пытался думать на шаг вперед? — сквозь пальцы процедил он. — Отец хочет заставить меня сражаться с Юкине.       Казума холодно прищурился, скрестив руки на груди.       — Я понимаю, мальчишка тебе дорог, — ровным тоном произнес он. — Но давай смотреть правде в глаза. Я не желаю Юкине зла, он неплохой парень, но если он станет оружием в руках Мага и начнет угрожать всем нам… извини меня. Если придется его убить, для меня это вообще не проблема.       Ято мгновенно напрягся, шагнул к Казуме вплотную и прошипел ему в лицо:       — А для меня — проблема, — он ткнул пальцем в его грудь так, будто пытался пробить его насквозь. — Никто, мать твою, не убивает Юкине. Понял? Я отвечаю за него.       Казуму охватила такая безысходность, что впору было только рассмеяться, что он и сделал — коротко, сухо и очень зло.       — Просто потрясающая команда, — с едким сарказмом произнес он, качая головой. — Бог бедствий в потрепанном спортивном костюме, у которого в жизни нет ни гроша, ни стабильности, и шинки-предатель, держащийся на честном слове да личной вине. О да. Мы обязательно победим.       — Хватит ныть, — отрезал Ято, резким движением засунув руки в карманы потертого спортивного костюма. — Слышал про Оохарай? Небеса сейчас поднимут такую шумиху, какой столица не видела со времен прошлых чисток Там будут боги войны, а это значит…       Мир вокруг Казумы рухнул.       Боги войны.       — Бишамон… — сорвалось с его губ прежде, чем он успел себя остановить.       Масштабный ритуал очищения… и в эпицентре этого хаоса — она. Обиженная. Злая. Жаждущая крови и загнавшая себя в угол.       Казуму накрыло ледяной волной ужаса. Без него, без его холодного рассудка, без указаний и контроля навигатора, Бишамон была слепа в своем гневе. Она бросится на врагов сломя голову, не замечая ловушек, не щадя ни себя, ни своих шинки.       — Нет, — прошептал он. — Без меня она совершит ошибку. Она погибнет.       Ято закатил глаза.       — О боги, — простонал он, состроив страдальческую гримасу. — Опять двадцать пять. Опять Бишамон! Ты вообще способен думать о чем-нибудь другом, кроме своей богини? Я уверен: если я скажу тебе «какая сегодня хорошая погода», ты выдашь мне получасовую лекцию о том, что в покоях Такамагахары климат на три градуса суше и как это вредно для ее волос!       Казума моргнул и поправил очки.       — Вообще-то, — холодно начал он, — в Такамагахаре действительно на три градуса суше, чем здесь, а низкая влажность пагубно сказывается на структуре волос божеств такого ранга. Я искренне надеюсь, что Акиха своевременно установил там увлажнители воздуха или хотя бы позаботился о защитных маслах, иначе…       Он осекся, перехватив взгляд Ято, который накрыл лицо ладонью.       — Казума, послушай меня, — голос бога стал неожиданно серьезным и даже жестким. — Она не погибнет. Она чертовски сильна, даже когда ослеплена яростью. Перестань относиться к ней так, будто она хрустальная ваза, которую ты забыл полирнуть.       Казума выпрямился, и в его взгляде за стеклами очков отразился холодный блеск.       — Она не погибнет, — произнес не столько Ято, сколько самому себе, словно закрепляя клятву. — Я не позволю.       — И как ты собираешься это сделать? — Ято приподнял бровь. — Ты изгнан. Если сунешься к ней сейчас, она тебя прирежет раньше, чем ты успеешь сказать «Бишамон-сама».       Казума задрал подбородок, глядя куда-то вдаль, поверх крыш ночного города. В его голове уже начинали вертеться шестеренки плана, безумного и отчаянного, как и он сам.       — Я приму меры, — отрезал он. — Я не знаю как — еще не знаю, — но я найду способ оказаться там, где она будет слабее всего. Я буду ее глазами, даже если она выколет мои, чтобы я не мешался. Она выживет. Потому что, если она умрет, этот мир не заслуживает того, чтобы существовать дальше.       Ято посмотрел на него долгим взглядом, после чего коротко хохотнул.       — Ну, удачи, смертник. Надеюсь, твое рвение не отправит нас на тот свет раньше времени.