21. Отчаявшиеся

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

25 декабря

Томобики

      Парадный зал Такамагахары сиял так ослепительно, будто здесь было заперто солнце.       Поскольку для японской культуры Рождество давно утратило сакральный смысл и превратилось в яркое, светлое светское шоу с иллюминацией, сладостями и всеобщим весельем, небожители относились к нему с неизменным энтузиазмом, как к универсальному международному карнавалу: это была отличная возможность нарядить божественные чертоги гирляндами, устроить масштабный пир, попробовать праздничные угощения и добавить в вечный порядок Небес еще одно шумное народное гулянье.       В центре просторного помещения с высокими сводчатыми потолками, отделанными сусальным золотом и резьбой ручной работы, возвышалась исполинская ель — творение небесных мастеров: хвоя отливала серебром, ветви гнулись под тяжестью роскошных стеклянных шаров ручной работы, сияющих гирлянд и золотых колокольчиков, издающих мелодичный звон при каждом дуновении ветерка.       Пространство озарял теплый свет тысяч огоньков, вплетенных в арки и колонны из белого мрамора. Повсюду висели пышные венки из остролиста, перевитые ярко-алыми лентами, на широких подоконниках и мраморных столиках мерцали декоративные свечи с ароматом корицы, хвои и засахаренных мандаринов.       Вдоль стен протянулись длинные столы, где на серебряных блюдах возвышались рождественские торты — безупречно белые воздушные бисквиты, щедро покрытые взбитыми сливками и украшенные блестящей на свету клубникой и съедобными золотыми звездами. Рядом громоздились горы хрустящих жареных цыплят и изысканные закуски, обсыпанные кунжутом. В графинах с выдержанным саке и игристым сливовым вином играли блики иллюминации.       Аматерасу восседала на возвышении, держась с царственной отстраненностью императора. Хатиман с силой стукнул о стол глиняной пиалой и хрипло рявкнул на приближающегося небесного слугу, требуя немедленно принести еще саке — покрепче и побольше. Перед Каннон лежала раскрытая старинная книга в кожаном переплете, но богиня милосердия лишь изредка переворачивала страницы, погруженная в обработку бесконечных массивов информации о дисбалансе миров. Рядом с ней, опершись плечом о колонну и попыхивая тонкой трубкой, стоял Фуцунуси — он молча бросал оценивающие взгляды на Хатимана, поправляя воротник кимоно и всем своим видом показывая, что настоящий самурай даже на балу остается самураем, а не пьяным дебоширом.       В противоположном конце зала у мраморной колонны, скрестив руки на груди, застыл Кагуцучи, облаченный в темные одеяния; бог огня держался особняком, игнорируя попытки Оокунинуши завязать непринужденную беседу.       Бендзайтен сидела, поджав ноги, и с явным гастрономическим интересом изучала горы угощений, изредка поглядывая на окружающих. Рядом с ней, с ехидной улыбкой на лице расположился Фудзин, лениво вертя в пальцах хрустальный бокал с вином и предвкушая скорую бурю.       Укэмоти лично следила за тем, чтобы столы ломились от еды, попутно отчитывая Инари; та лениво таскала изысканные сладости прямо с парадного подноса, отпуская саркастичные комментарии по поводу помпезности Небес, а на нравоучения Укэмоти сердито дергала лисьими ушками.       У входа, храня стоическое молчание, стоял Тэндзин, мысленно подсчитывая убытки от этого праздника. Эбису сосредоточенно пытался дотянуться до высокой чашки с чаем. Такемиказучи сидел за отдельным столом, сжав кулаки, безумно раздраженный тем, что его оторвали от тренировок.       Хатиман в очередной раз громко потребовал саке, и на языке у Бишамон завертелось едкое замечание: «Казума, посмотри на этого неотесанного идиота…» — но за правым плечом было пусто.       Ледяной сквозняк прокатился по спине. Ей захотелось немедленно разнести в щепки этот проклятый стол, истрепать в лоскуты серебряные гирлянды и сжечь к чертям всю эту фальшивую рождественскую сказку. Даже когда его не было рядом, он все равно умудрился испортить ей настроение!       Вдруг рядом с Бишамон бесшумно вырос Фудзин. Бог ветра слегка наклонил голову, оценивающе разглядывая ее, и в его глазах блеснул хитроумный огонек любопытства — слухи разлетались по Такамагахаре быстрее, чем лепестки сакуры по ветру.       — Какая кислая мина на лице самой грозной богини войны, — пропел он бархатным голосом. — Рождество, гирлянды, тонны бесплатной еды… а ты стоишь здесь и прожигаешь взглядом стены. Неужели соизволила заскучать на нашем скромном балу?       Бишамон промолчала. Фудзин сделал глоток из бокала, не отрывая от нее пристального наглого взгляда.       — Хотя… поговаривают в кулуарах, у тебя выдалась бурная неделька. Слышал занятные сплетни, моя дорогая, — он чуть подался вперед, понизив голос до интимного шепота. — Говорят, ты решила обновить гардероб и сменила главного помощника? Скажи мне по секрету, Бишамон… неужели верный пес наконец поджал хвост, или тебе просто надоело смотреть на одно и то же лицо веками?       Первым порывом Бишамон было отрезать, что она не желает об этом говорить; в конце концов, то, что происходит за закрытыми дверями ее поместья, других богов не касается, и со своими шинки она способна разобраться сама… но внутри что-то мстительно кольнуло.       Слухи все равно ходят, так что нужно было как можно скорее утолить чужое любопытство, пресечь мерзкие домыслы на корню и сохранить лицо. Никаких скандалов в клане Ха — она хоть и богиня войны, но между ней и такими мужланами, как Хатиман, не было ничего общего.       — Ничего особенного, Фудзин, — холодно произнесла она. — Просто мой главный помощник перестал справляться со своими прямыми обязанностями. Я изгнала Казуму.       По залу словно пронесся невидимый сквозняк — некоторые боги и шинки поблизости незаметно прислушались.       — Он запятнал себя, — продолжила Бишамон ровным и чересчур спокойным тоном. — Его задача как ведущего сосуда — быть моим щитом, моей совестью и моим рассудком, когда я теряю контроль, но когда я ввязалась в битву с Магом, он не остановил меня. Он позволил этому случиться. Он разочаровал меня.       Она обвела взглядом замерших вокруг небожителей, демонстрируя холодную непреклонность, подобающую великому божеству. Так гласил закон: боги безгрешны, поэтому за каждый их неверный шаг отвечал их ведущий шинки, и Бишамон всегда казалось это несправедливостью, но прямо сейчас это звучало как идеальная причина заткнуть всем рты.       Как же она хотела домой.       В этом году у Биши не было никаких моральных сил украшать поместье к Рождеству, но лишать шинки праздника, особенно после того, что им пришлось перенести, было несправедливо, и она решила просто переложить всю ответственность на Кураху, Акиху и Кинуху — бюджет, закупка украшений, продуктов и подарков, решения по поводу интерьера и меню, все, что она так любила раньше придумывать сама. Сейчас ей не хотелось ничего, только есть пирожные, смотреть какие-то человеческие шоу по телевизору и швыряться дротиками в фотографию Казумы.       На самом деле еще больше Бишамон хотела завернуться в кокон из одеяла и проспать до весны, не открывая глаз, но вместо этого приходилось стоять здесь и выглядеть безупречно в своем роскошном шелковом фурисодэ василькового оттенка с каскадом золотых и серебряных нитей. Ткань была расшита вручную узорами из цветущих хризантем и летящих журавлей — орнамент, который носили исключительно женщины из высших кланов военной аристократии буси. Поверх кимоно она накинула короткий парадный хаори со своим личным гербом, отороченный изнутри белым мехом, а шею и плечи обвивало золотое ожерелье с инкрустацией из шпинели и жемчуга. Волосы были уложены в сложную высокую прическу с тугим валиком на затылке, золотыми гребнями и канзаши с драгоценными камнями — каждое из украшений стоило целое состояние.       Бишамон ненавидела каждый гребень, каждый канзаши и каждого вышитого журавля. Бишамон ненавидела этот праздник, Фудзина с его улыбочками, Хатимана с его воплями и Каннон с ее понимающими пустыми глазами. Бишамон ненавидела Мага, приближающийся чертов Оохарай, Казуму и Ято, и Укэмоти за ее кудахтанье, и Бендзайтен за ее громкий смех, и Кагуцучи за его мрачный вид, и ближайшую колонну — просто потому что!       Может, и в этом был смысл запрета шинки присваивать себе бога? Божества бессмертны, и даже если умирают — перерождаются… а шинки — нет. Если они умирают, это навсегда. Но и божества, перерождаясь, становятся другими… разве не поэтому Казума бросился к Ято, когда клан Ма погибал от скверны, умоляя его перерезать все узы? Он мог вырастить маленькую Бишамон, но он хотел сохранить ту, кем она была. Ту, в которую он был влюблен.       Если он погибнет, она не умрет, но внутри что-то навсегда погаснет. Следующее перерождение не будет этого помнить, но эта Бишамон будет жить с болью, и все остальные ее шинки будут это чувствовать… они уже это чувствуют. Они страдают вместе с ней, они плачут из-за нее, они злятся на Казуму — и кто знает, не превратятся ли эти эмоции в скверну? Помня свои прежние ошибки, Бишамон завела книгу жалоб, разрешила орудиям не держать все в себе, выговариваясь — но это не обязательно поможет, бывают ситуации, когда недостаточно просто выговориться.       Прекрасно, весь клан рисковал полететь к чертям из-за выходки одного человека. Уже второй раз. Казума мог стать косвенным массовым убийцей дважды.       Он об этом хоть на минуту задумывался? Или у него уже привычка уничтожать кланы?       Бишамон взяла с подноса проходящего мимо небесного слуги бокал вина и сделала маленький глоток. Вкус обжег изнутри бархатистым теплом, и на языке мгновенно раскрылся богатый букет: терпкая сладость спелой дикой сливы гармонично переплеталась с нотами дубовой бочки, карамели, темного меда и благородным дымным шлейфом.       Может, просто переродиться?       Почему нет? Скоро Оохарай. Оохарай — это битва. Они будут сражаться с Магом, а Маг — серьезный противник. Месяц назад он чуть не убил ее, а тогда она была вооружена шинки. Сейчас шинки не будет. Она погибнет, снова станет ребенком и все начнется сначала. Кураха и остальные будут ее растить, она будет играть с перерожденным Эбису, и не будет помнить ничего из этой жизни, кроме того, что ей расскажут.       На первый взгляд план казался идиотским, но если подумать…       Бишамон качнула бокал в руке. Это ее воплощение уже запачкалось дальше некуда. Вырезанный клан Ма, беспорядки в клане Ха, предатель-Кугаха, погибшая от скверны Цугуха, предательство ведущего и ее собственная государственная измена — и этот постоянный мысленный хаос из злости, боли и тоски.       Маленькая Биша просто начнет все заново.       Когда-то с ней это уже происходило. Она не помнила себя предыдущую, значит, и следующая она не будет помнить эту себя.       Бишамон посмотрела на Эбису.       Вместо солидного молчаливого мужчины в строгом дорогом костюме, который с непроницаемым лицом вершил дела корпорации и хладнокровно шел на смерть ради высшей цели, перед ней стоял маленький Эбису, сосредоточенно и очень серьезно пытаясь удержать слишком тяжелую для ребенка чашку с чаем.       Прежний взрослый Эбису — отрешенный, упрямый, готовый скупать шинки пачками, словно вещи, — производил такое впечатление, словно знает о мире все, но предпочитает молчать, потому что слова ничего не меняют. В нем была опасная притягательная зрелость того, кто перерождался бесчисленное количество раз и каждый раз наступал на те же грабли, а теперь… этот малыш. С той же упрямой складкой между бровей, с тем же абсолютно недетским аналитическим взглядом исподлобья, но заключенный в хрупкую оболочку, которая даже до стола с закусками еле дотягивалась.       И она будет такой же. Маленькой, беззаботной, всеми любимой госпожой, окруженной той же любовью, только уже без сожалений.       Кофуку говорила когда-то, что если переродится, будет рада, что Дайкоку воспитает ее. В конце концов, все они были готовы к такому исходу, и боги, и их шинки. Для Эбису перерождения вообще были чем-то будничным.       С каждой секундой мысль казалась все более привлекательной.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Магазин-храм Кофуку к Рождеству выглядел так, будто здесь взорвался склад рождественских распродаж, к чему приложил руку кто-то с неуемной энергией и полным отсутствием чувства меры.       Повсюду синими и зелеными огоньками задорно мигали дешевые гирлянды, отбрасывая пляшущие блики на потертые обои. Под потолком крест-накрест висели ленты из фольги и бумажные снежинки — богиня нищеты вырезала их сама, пытаясь добавить уюта. На диване громоздились плюшевые олени в смешных колпачках и гора подушек с принтами в виде рождественских носков. В углу пристроилась искусственная елочка, купленная по случаю на ближайшей распродаже; ветви уныло прогибались под тяжестью разномастных пластиковых шаров и блестящей мишуры, путающейся в проводах старого телевизора.       На комоде среди фигурок манэки-нэко и благовоний, дымилась ароматическая свеча с приторным запахом ванили и корицы. С кухни пахло жареной курицей и сладким тестом.       Кофуку порхала по комнате с абсолютно счастливым видом. На ней был миниатюрный костюмчик Санты — ярко-красный кафтан с белой меховой опушкой, короткая юбочка и черные лакированные ботинки. Длинные розовые волосы рассыпались по плечам, украшенные парой серебряных колокольчиков. Рядом с ней, скрестив руки на груди и пытаясь выглядеть грозно, стоял Дайкоку — быть грозным с забавными оленьими рогами на голове было очень сложно, но он старался изо всех сил.       Ято сидел на краю дивана, облаченный в полосатый эльфийский костюм, широко улыбался и с аппетитом уплетал кусок торта.       Казума ненавидел свою жизнь каждой клеточкой своего организма.       Его добровольно-принудительно нарядили снеговиком — нелепая белая объемная куртка из синтепона делала его похожим на ходячий зефир, на голове красовался фетровый черный цилиндр с повязанным вокруг тульи красным шарфом, и ему казалось, еще секунда — и он просто самовоспламенится от стыда.       Кофуку обернулась с тарелкой печенья в руках, окинула взглядом тесную комнату, и вдруг сбилась с шага.       — Ой… — богиня склонила голову набок, моргая. — Ребята, а где Юкки? Он же должен был прийти с вами? Я его уже давненько не видела.       Улыбка Ято мгновенно сползла с губ, брови резко сошлись на переносице, во взгляде промелькнула острая боль, и он замер с куском торта в руке, но тут же фальшиво заулыбался снова, что, впрочем, выглядело жалко и неубедительно.       — Юкине? А… ну, понимаешь, Кофуку, — протянул он, неловко почесав затылок и избегая смотреть на хозяйку храма. — Он… как бы это сказать… немного занят. У него переходный возраст, дела, подросток же! Решил, знаешь ли, побыть самостоятельным, проветрить голову… Ну, вы понимаете, молодежь, воздух свободы и все такое!       Дайкоку подозрительно прищурился, скрестив руки на груди.       Казума поправил покосившийся на голове цилиндр, и решительно отчеканил всю правду:       — Пацан влюбился в Нору, добровольно стал шинки Мага и послал Ято к черту.       Кофуку растерянно моргнула. Пластиковые рога Дайкоку на ободке воинственно качнулись.       Ято виновато развел руками, криво улыбнувшись уголком рта.       — Да. Все так, — подтвердил он. — Так что устраиваемся поудобнее. В этом году у нас особая праздничная программа — увлекательная игра в «сдохни или умри».       Кофуку моргнула снова, складывая картинку. Юкине стал шинки Мага… Мага… того самого, чью могилу они искали… отца Ято… которого Ято поклялся убить… которого попытаются убить они с Дайкоку, Зуччи, Эби и Тэн-чаном… на которого будет идти охота в Оохарай…       То есть, получалось так, что против Мага одновременно выступали Небеса, бог бедствий и она. Боги войны, бог огня, верховная богиня солнца, бог знаний, бог удачи и богиня нищеты. И у Мага против них теперь был Юкине.       То есть, Юкине был обречен. У Мага были шансы, а у Юкки нет. Ни единого. Если Маг решит использовать его, как оружие, от него даже мокрого места не останется.       — Как же все паршиво, — печально протянула Кофуку, сев прямо на столик.       Казума холодно хмыкнул.       — О, да что вы, Кофуку-сама, все просто великолепно. Если составить полный список наших достижений, праздник удался на славу, — он загнул один палец в белой перчатке. — Во-первых, у нас есть Маг — древний психопат с бездонным запасом скверны и армией нечисти. Во-вторых, через неделю гребаный Оохарай, к которому Небеса готовятся со всей серьезностью армейского парада. В-третьих, Небеса идут убивать Мага. А в первых рядах этой карательной операции будет Бишамон… — его голос на секунду сорвался, но он тут же подавил вспышку боли и обвел присутствующих мрачным взглядом. — И в-четвертых, все это великолепие грозит перерасти в тотальную войну. Так что костюмы подобраны идеально. Мы готовы к апокалипсису.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      В заброшенном святилище Ято царил суровый бескомпромиссный быт тех, чей дневной бюджет редко превышал пять йен — и все же Юкине честно попытался сотворить рождественское чудо из того, что удалось найти на помойках, купить по скидкам или смастерить своими руками.       В углу комнаты пристроилась кривая ветка сосны, подобранная на ближайшем пустыре, украшенная самодельными оригами в виде звездочек и журавликов из рекламных газет и чеков. Единственным намеком на покупной шик была одинокая дешевая гирлянда с рынка — из десяти лампочек в ней работали ровно три, тускло перемигиваясь унылым желтоватым светом. На двери красовался круг, сплетенный из сухих веток и перевязанный старой полиэтиленовой лентой от коробки. На шатком деревянном столике, заменяющем алтарь, стояла одинокая пиала с тремя засохшими мандаринами и стакан воды.       Стены храма украшали вырезанные из цветной бумаги снежинки — бумага местами пошла волнами от сырости, но Юкине старался, выравнивая каждый срез ножницами.       Он с раздраженным стуком опустил тарелку на столик.       — Вот, жри давай. Ничего лучше все равно не будет, — буркнул он, отводя взгляд в сторону, сердито сунув руки в карманы толстовки и насупившись, изо всех сил стараясь выглядеть суровым и независимым хозяином положения.       На тарелке лежала пара слегка помятых онигири из самого дешевого круглосуточного магазина — рис был уже холодным, а нори размякли от влажности.       Мизучи сидела на краю старого матраса, подтянув колени к груди, и разглядывала эту убогую рождественскую трапезу с отстраненным любопытством существа, для которого еда была скорее условностью.       — Ты издеваешься? — проворчала она, скривив губы, хотя даже не попыталась отодвинуть тарелку. — Рис слипся, водоросли размокли, на вид это чистый яд… Ты меня отравить пытаешься, да?       Впрочем, это было так трогательно, что ворчать у нее получалось плохо. Вообще не получалось, просто Мизучи старалась держать лицо, да и не знала, как благодарить. Желание Юкине сделать ей приятно было слишком милым, а она в свою очередь до сих пор ничего не сделала в ответ, и, наверное, стоило хотя бы выжать из себя это проклятое «спасибо», но у нее не повернулся бы язык. Она бы сгорела от стыда на месте.       Она помедлила секунду, отводя взгляд к кривой газетной звездочке на сосновой ветке, и добавила значительно тише:       — Идиот… Притащил эту гадость черт знает откуда, мерзнешь тут, еще и меня этим кормить пытаешься. Подавился бы своими онигири…       Неохотно протянув руку, Мизучи взяла один рисовый треугольник и надкусила, демонстративно закатив глаза к потолку, но в уголках ее рта мелькнула слабая тень улыбки.       — Да ешь давай и не ной, критик хренов! — огрызнулся Юкине, резко отводя взгляд в сторону и чувствуя, как уши начинают гореть алым пламенем. — Между прочим, это лучшие онигири во всем районе по акции «два по цене одного»! Не нравится — не ешь, я вообще-то не нанимался тут в рестораны высокой кухни для всяких вредных девчонок. И вообще, прекрати зыркать на мои поделки, газетами украсил, видите ли, не так! Сама бы попробовала из этого мусора хоть что-то собрать!       Он отвернулся к облезлой стене, недовольно бубня под нос ругательства, но плечи его уже не казались такими напряженными.       Мизучи запустила руку в рукав, нащупывая шероховатые нитки, сплетенные узелок к узелку. Самодельный оберег. Она провозилась с ним битый час, пока этот придурок спал, и теперь этот уродливый кусок веревки жег руку, и от одной мысли о том, как это вообще ему вручить, внутри поднималась паника.       Что ей нужно сказать? «Это тебе на Рождество, я сама сплела, потому что боялась за тебя»? У нее едва не свело скулы от омерзения. Пафосно, слащаво, тошнотворно, так разговаривают герои каких-то сопливых человеческих дорам. «С рождеством, Юкине, я сделала это для тебя, потому что переживаю…» — тьфу, какая гадость.       Это даже на подарок толком не походило. Подарок — это что-то красивое, купленное в магазине, выбранное специально для кого-то, а это… веревка. Браслет, сплетенный и для защиты, и просто чтобы не помереть от скуки.       Меж тем Юкине продолжал что-то бубнить, и Мизучи не выдержала.       — Да заткнись ты уже! — она вытащила амулет и швырнула ему прямо в грудь. Цветастый узелок из ниток глухо стукнул его по куртке и отлетел на матрас.       Мизучи отвернулась, ярко покраснев.       — На, держи, — пробормотала она себе под нос, глядя в угол комнаты с таким видом, будто ее только что приговорили к смертной казни. — Достал своими воплями… Только не благодари, придурок.       Юкине замер, ошарашенно глядя то на узелок из ниток, то на демонстративно отвернувшуюся Мизу и ее пылающие кончики ушей. Потом неловко кашлянул, наклонился и подобрал оберег с матраса, благоговейно коснувшись неумело переплетенных нитей — видно было, что плели их второпях, ломая ногти и пряча дрожащие руки от чужих глаз.       Он густо покраснел до корней волос, закусил губу, чтобы не выдать дурацкую счастливую улыбку, и, неуклюже отвернувшись в противоположную сторону, сунул амулет в карман своей толстовки, прижав руку к груди.       — …ну и хлам, — пробормотал он внезапно севшим голосом, изо всех сил стараясь придать лицу максимально равнодушное выражение. — Руки кривые, цвета дурацкие… Научилась бы плести нормально, художница недоделанная.       Он помедлил секунду, чувствуя, как внутри разливается невыносимое тепло, и бросил через плечо уже намного тише:       — Но… спасибо. Придурошная.       Мизучи с облегчением прикрыла глаза: судя по всему, амулет прокатил как что-то приемлемое, так что она ела эти остывшие онигири, пользовалась его добротой и грелась этим теплом не совсем бесплатно.