22. Чужой

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

27 декабря

Буцумэцу

      Время словно замерло, растянувшись в патоку.       Казума шел по прохладному коридору поместья Бишамон — легко, бесшумно, по привычке отсчитывая шаги. Поднял руку, он толкнул раздвижную дверь.       Она стояла у окна в легком, нежном розовом кимоно, спиной к нему, чуть наклонив голову, залитая золотистым светом уходящего дня.       Мир вокруг сузился до размеров этой комнаты, до запаха ее волос и до невыносимой радости, затопившей грудь горячей волной. Дикое счастье захлестнуло его с головой, заставив забыть обо всем — о преданном долге, о жестоких законах Такамагахары, о разверзвшейся между ними пропасти и о холодных словах изгнания.       Бишамон медленно обернулась на звук открывшейся двери, но…       …перед ним стояла девочка. Едва ли семи лет от роду.       Длинные золотистые волосы были небрежно собраны в пучок, в больших, чистых, совершенно незнакомых фиолетовых глазах отражалось лишь наивное любопытство и ни тени узнавания.       Девочка приветливо и по-детски широко улыбнулась ему, склонив голову набок.       — Ой, здравствуйте! А вы кто? Простите, я вас совсем не знаю, но вы, наверное, друг господина Дайкоку? Проходите, пожалуйста, не стойте в дверях.       Мир рассыпался в абсолютной тишине. Отчаяние ослепило, выжигая внутренности раскаленным железом.       Переродилась.       Она мертва. Та Бишамон, которую он знал, — ее больше нет. Совсем. Она исчезла, оставив после себя эту чужую девчонку с чистыми глазами.       Казума рухнул на колени. Очки съехали набок, но он даже не попытался их поправить — перед глазами все равно всё расплывалось от горячих слез, хлынувших неудержимым потоком.       Переродилась.       Его богиня, его вселенная… другая, совсем другая; эта крошечная девочка в розовом кимоно смотрела на него с заинтересованной вежливостью, и для нее он был чужаком.       Казума уткнулся лбом в пол и завыл — глухо, надрывно, позволяя отчаянию разорвать его в клочья, потому что стоять на ногах, держаться за гордость или оставаться сильным больше не было ни единой причины.       Потому что ее не было, не было, нигде больше не было…       …он резко распахнул глаза.       По спине катился холодный пот. Темнота знакомой комнаты возвращала в реальность.       Сон. Это был просто кошмар.       Он тут же поднес ладонь к тусклому лунному свету, падающему из окна.       Имя, дарованное ему Бишамон, отчетливо темнело на тыльной стороне ладони. Целое. На своем месте.       Казума судорожно прижался лбом к своей руке, зажмурившись до искр перед глазами, и позволил себе наконец рухнуть обратно на подушку.       Память неумолимо потянула его назад в бесконечную вереницу столетий.

— эпоха Эдо —

      …проливной дождь легко превращал огромные поместья столичной знати в отрезанные от мира острова. Вода сплошной стеной шумела за резными деревянными перегородками, глуша все звуки и наполняя сад влажным запахом мокрой листвы.       Казума замер в тени деревянного навеса, прислонившись спиной к стене, и молча перебирал в пальцах ремешок от ножен, погруженный в собственные мысли, как вдруг тишину нарушил возмущенный окрик:       — А ну брысь! Кыш отсюда, наглец полосатый! Ты как вообще сюда забрался?!       Он вздрогнул и поднял голову.       Мимо, босиком шлепая по влажным доскам веранды, стремительно шла Бишамон. Богиня войны выглядела так, будто только что вынырнула из глубокого сна — длинные белокурые волосы растрепались, простая хлопковая юката домашней расцветки была небрежно запахнута. Она сердито топнула ногой по полу и замахала руками на пушистого рыжего котенка, который, промокший до нитки и испуганный громом, жался к краю крыльца, отчаянно пища.       — Совсем обнаглели! — продолжала возмущаться Бишамон, насупив брови и сердито дуя губы. — Мало того что погода мерзкая, так теперь еще и бродячие хвостатые захватчики мои покои штурмуют! Сейчас как схвачу…       Она резко наклонилась, собираясь водворить наглеца обратно на улицу, но в тот же миг котенок испуганно зашипел и неуклюже шмыгнул прямо к ней на ногу. Бишамон замерла, ошеломленно моргнула, а через секунду от ее грозного вида не осталось и следа — лицо богини смягчилось, одним плавным движением она подхватила дрожащий пушистый комочек с пола, бережно прижала его обеими руками к груди, пряча от пронизывающего ветра, и прижалась щекой к мокрой макушке зверька.       — Тсс… тихо, глупый, — нежное промурлыкала она. — Чего раскричался-то? Бедный ты мой мокрый воробышек…       Она улыбнулась мягко, открыто и совершенно беззащитно, отчего в ее глазах отразился свет пасмурного дня… и вдруг повернула голову, столкнувшись взглядом с Казумой.       На секунду на веранде повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель.       Вспыхнув от смущения, Бишамон резко выпрямилась. Кончики ее ушей порозовели, на щеках проступил яркий румянец, но она попыталась сделать вид, будто ничего особенного не происходит — неловко кашлянула в кулак и чуть вздернула подбородок, пытаясь скрыть смущение:       — К-казума? Ты… ты чего тут стоишь в темноте? Пугаешь людей!       — Я… просто пережидаю дождь, госпожа, — сглотнув, тихо ответил он.       Внутри все переворачивалось от того, насколько живой и домашней она сейчас выглядела.       Бишамон смущенно отвела взгляд, теребя рукав юкаты, и тихонько буркнула под нос, прижимая котенка чуть крепче:       — Ну… раз пережидаешь, тогда не подглядывай. И… и никому не говори, что я тут с котятами разговариваю. Понял?       Но даже пытаясь напустить на себя строгий вид, спрятать улыбку она уже не смогла.

— эпоха Мэйдзи —

      Лакированный деревянный ящичек с медным рупором занимал почти половину низкого столика в покоях богини. Рядом на татами валялась целая россыпь восковых валиков в картонных тубусах — заморская диковинка, привезенная торговцами из Йоханнася, казалась богине войны сложнейшим механизмом из другого измерения.       Казума стоял на коленях перед аппаратом, сосредоточенно хмурясь и изучая устройство с помощью маленькой отвертки. Его очки чуть сползли на переносицу. Бишамон сидела рядом, подогнув под себя ноги, подперев ладонями подбородок и неотрывно наблюдая за каждым его движением, словно перед ней происходило величайшее чудо света.       — Ну что там, Казума? — нетерпеливо протянула она, когда он попытался в очередной раз зафиксировать стопор цилиндра. — Эта штука вообще собирается издавать звуки, или эти ушлые дельцы из порта нас надули?       — Не надули, госпожа, просто механика требует точности, — спокойно отозвался Казума, осторожно подкручивая винтик. — Это же не меч и не арбалет. Здесь каждая шестеренка подогнана с ювелирной погрешностью. Если перетянуть пружину — воск сотрется.       — Ой, да брось ты со своими шестеренками! — отмахнулась Бишамон, забирая из открытого тубуса новый валик. — Давай этот попробуем. Говорят, здесь записана какая-то заморская плясовая мелодия.       Она с азартом попыталась водрузить цилиндр на латунный вал, чуть не уронив на татами. Казума вовремя перехватил ее запястье, направляя руку, и на секунду их пальцы соприкоснулись. Рука Бишамон была теплой, в глазах плескался неподдельный восторг, от чего у Казумы внутри все сжалось — она умела радоваться простым вещам так искренне, будто была обычной смертной девчонкой, а не божеством войны.       — Вот так, аккуратнее, — чуть осипшим голосом произнес он, помогая защелкнуть фиксатор.       — Готово! — радостно воскликнула Бишамон. — Крути ручку!       Казума сделал несколько оборотов бокового рычага, заводя тугую пружину, и опустил иглу звукоснимателя на вращающуюся восковую поверхность.       Первые секунды из раструба доносился лишь скрежещущий треск и шуршание, отчего Бишамон разочарованно надула губы — но затем сквозь помехи прорезались звенящие ноты шарманки, перерастая в бодрую европейскую мелодию.       Лицо богини мгновенно озарилось сияющей улыбкой.       — Заработало! — восторженно вскрикнула она.       Не удержавшись, она подскочила на коленях, сгребла опешившего Казуму за обе руки и принялась радостно трясти, смеясь во весь голос.       — Казума, ты только послушай! Она играет! Сама играет без музыкантов! Ты гений, просто настоящий гений!       Он замер, чувствуя, как горячая волна заливает щеки под ее сияющим взглядом.

— эпоха Тайсё —

      Утреннее солнце заливало широкую веранду поместья золотистым светом. В саду за резными перилами вовсю цвели хризантемы, легкий осенний ветерок приносил ароматы влажной земли и заваривающегося в доме зеленого чая.       На низком бамбуковом столике лежал свежий номер столичного журнала. Обложка пестрела яркими иллюстрациями в стиле ар-деко — геометрические узоры, утонченные силуэты мобо в широких шляпах и элегантные дамы в платьях прямого кроя.       Бишамон сидела на циновках в уютном домашнем хаори поверх традиционного платья и держала прозрачную дольку засахаренного имбиря. Казума устроился рядом, расставив стопки отчетов о храмах клана.       — Глянь-ка сюда, — весело протянула Бишамон, звонко хрустнув цукатом и не глядя перелистнув страницу. — Тут пишут, что сейчас в тренде носить пальто с огромными меховыми воротниками и рукавами буф. Говорят, это парижский шик.       Казума оторвался от бумаг, бросив сдержанный взгляд на глянцевый разворот.       — Для парижских зим, возможно, это и практично, госпожа, — спокойно отозвался он, поправляя очки. — Но боюсь, в таком наряде во время инспекции храмов на севере будет неудобно.       — Ой, ну вечно ты со своей практичностью! — шутливо фыркнула Бишамон, прищурив глаза. С лукавой улыбкой она развернула журнал к нему и ткнула пальцем в самую нелепую модель — в клетчатое пальто невероятного кроя с заниженной талией и цилиндром набекрень. — А как тебе такой фасон? Представляю тебя на утреннем совете. Все попадают со смеху!       Она приложила журнал к плечу Казумы, прикидывая пропорции, и рассмеялась — легко, звонко и совершенно беззаботно.       К щекам Казумы подступило предательское тепло. Он попытался сохранить напускную серьезность, но уголки губ сами собой дрогнули, выдавая улыбку.       Бишамон заметила это, победно усмехнулась и закинула в рот еще один засахаренный фрукт.

_____

      …Казума лежал в темноте, глядя невидящим взглядом в потолок.       Как?..       Как он вообще мог? Как его рука вообще поднялась? Ради ее же спасения — да, ради того, чтобы убрать Мага, который держал над ее головой дамоклов меч, чтобы вырвать корни этой проклятой угрозы… Но какой ценой?       Он стал чужим шинки. Отдал свое имя и свою верность другому богу. Прямому врагу, бродяге Ято, переступив через все, что у них было, и в глазах Бишамон это выглядело как плевок в лицо, как чудовищная измена от того, кто был ее правой рукой, ее навигатором, ее тенью.       Он изменил ей.       Воспоминания, словно прилив, снова безжалостно хлынули в его сознание, накрывая с головой.       …холодные сумерки падали на опустевшее поместье, где еще недавно кипела жизнь огромной семьи. Вокруг лежала выжженная скверной земля — следы чистки, которую пришлось совершить, чтобы спасти то, что еще можно было спасти.       Казума сидел на полу у порога главного зала, прислонившись спиной к столбу. Его одежда была перепачкана сажей и чужой кровью, тело прошивала изнуряющая боль, внутри зияла пустота; клан Ма, его братья и сестры, его дом, его мир — все исчезло в один миг.       Рядом, свернувшись калачиком, лежала Бишамон, тихо плакала, уткнувшись лицом в его колени, и цепляясь в ткань его потрепанного хаори так сильно, будто он был единственной опорой в рухнувшей вселенной.       — За что… — шептала она сквозь слезы. — Почему они? Моя семья… все они…       Казума молчал, не смея пошевелиться. Он хотел утешить ее, сказать хоть что-то, но что он мог сказать? Это он умолял Ято окропить клинки кровью своих зараженных товарищей, чтобы спасти Виину от неминуемой гибели.       Бишамон подняла голову. Ее некогда сияющие глаза опухли и покраснели от слез, по щекам дорожками сбегали капли, волосы растрепались и падали на лицо.       — Мне больше не нужны шинки, Казума, — прошептала она, прижимаясь щекой к его колену. — Больше никто. Я не хочу никого больше терять… Мне нужен только ты.       Его затрясло мелкой дрожью — от макушки до кончиков пальцев.       «Мне нужен только ты».       Тогда эти слова были для него святым обетом, высшей наградой и смыслом жизни. Он был готов отдать за нее все — не раздумывая, с улыбкой шагнуть в огонь, разорвать себя на куски, лишь бы избавить ее от этой невыносимой боли. Он поклялся стать ее стеной, ее единственной опорой, тем, кто никогда не предаст, потому что его собственный мир всецело умещался в ее ладонях…       И тем страшнее было осознавать, во что все это превратилось теперь.       Казума сдавленно всхлипнул, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить рвущийся из груди стон.       Он отдал бы все — всю свою вечность, всю свою память, — чтобы стереть тот день, когда он заключил сделку с Ято, но сделка была заключена, петля затянута, и теперь оставалось только идти до конца, даже если в конце от него ничего не останется.