23. Солнцеликая

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      Утро выдалось тихим и ясным. Воздух был морозным и звенящим, полнящимся ожиданием Нового года и ритуала Оохарай.       Бишамон стояла на веранде своего поместья, скрытого от глаз смертных в одном из тихих районов столицы. Распущенные волосы слегка трепались от легкого ветра.       Она закрыла глаза, и грань между ней и окружающим миром стерлась.       Она была этим городом, этой страной, этой реальностью. В ней просыпался гигантский мегаполис, где в тысячах храмов люди готовили метлы для тосиноо харай, чтобы вымести скверну уходящего года, а на рынках Амея-Йокочо скупали деликатесы для новогоднего стола. Она слышала безмолвные молитвы миллионов, полные надежды на лучшее будущее, страха перед неизвестностью и благодарности за прожитый год.       Каждый шепот ветра, каждый луч восходящего солнца, касающийся крыш, каждый звон трамвая вдалеке, боль и радость, рождение и смерть, войны и мир — вся эта бесконечная, хаотичная, прекрасная человеческая жизнь текла сквозь нее, как кровь по венам.       Она была одновременно и крошечной песчинкой в этом океане, и самим океаном. Она была этим морозным воздухом, этой землей под ногами, этим небом, окрашенным в бледно-голубой цвет…       Она была миром, а мир был ею.       Если она переродится — это не изменится. Этот мир все так же будет жить внутри нее и течь по жилам, просто она будет… другой. Новой, как только что взошедшее из-за горизонта солнце. Разве плохо начать все с чистого листа, заново, без груза ошибок? Пусть эти ошибки несет предыдущее воплощение. Пусть уносит все это в уходящий год.       Решение росло в ней все эти дни, начиная с Рождества, и укоренялось все крепче.       Проигрывать намеренно, подставляясь под удар, Бишамон не собиралась — это было бы слишком глупо. Особенно на глазах у Хатимана; этот заносчивый идиот потом всю вечность будет припоминать, что Биша глупо попалась. Он ржал бы при виде нее и после последнего проигрыша Магу, но так как она проиграла, взяв запретного шинки и пойдя против воли Небес, одно это закрыло рты мужланам вроде него.       В этот раз Бишамон была намерена сохранить гордость. Не обязательно пропускать выпад. Достаточно оказаться в эпицентре, чтобы это выглядело храбростью, а не глупостью.       Конечно, на самом деле с Казумой было не все потеряно. Он не бросил ее, разочаровавшись в ней, он объединился с Ято, за ее спиной решив уничтожить опасную для нее угрозу, но… допустим, у него получится. И что тогда? Она вернет его обратно? Как это будет выглядеть? Что о ней скажут? Она публично объявила, что он разочаровал ее, а потом снова сделает его ведущим? Это был такой неприкрытый фаворитизм, что поймет даже тупой в интригах Хатиман. А Кураха? Что, если она снимет его с поста ведущего, и он расстроится?       Как бы она ни хотела вцепиться в Казуму и спрятаться у него за спиной, чтобы он все решал — она не могла. Она была богиней. Не Казума давал имена окружающим ее людям, не ему они были верны, не он призывал их как свои орудия.       И… если он не вернется?       Да, Ято не из слабых. Да, на охоту за Магом пойдут боги войны и сама Аматерасу. Но и Маг — не обычный аякаши. Он сильный, умный, хитрый и безжалостный, и если он жив до сих пор, он сможет найти лазейку. Убить божество у него не получится, скорее всего, но шинки… ему достаточно показать Казуме его прошлую жизнь, его имя, то, кем он был — и все. Его ждет необратимый конец.       Как ни крути, все было плохо: в каждом из вариантов развития событий Казумы либо не оставалось, либо он выживал, но оставался тенью, а она оставалась одна. С огромной любящей семьей, но при этом — одна, потому что они не занимали то пустое место, которое осталось после его ухода.       Проще было забыть. Проще было стать другой Бишамон.       В тишине раздался легкий скрип половиц — шаги Курахи были бесшумными, как у большой дикой кошки. Он подошел со спины так осторожно, словно боялся разрушить хрупкую нить, связывающую богиню с окружающим миром.       — Госпожа, — негромко произнес Кураха, склонив голову. — Все приготовления к Оохарай завершены. Поместье вычищено до блеска, барьеры обновлены, а младшие шинки уже заняли свои посты на периметре.       Бишамон не обернулась.       Кураха… он стал ее шинки в поздний период Эдо, когда Япония содрогалась от голода, крестьянских бунтов и предчувствия скорого краха сёгуната, а человеческая жизнь стоила дешевле чашки плохого риса. При жизни его звали Сабуро. Он был суровым, пожилым телохранителем и стражником при захудалой почтовой станции у подножия гор.       Это был молчаливый мужчина средних лет с суровым взглядом и рассеченным правым веком — шрамом, полученным в молодости. Он никогда не завел собственной семьи — единственный раз, когда он любил, его невеста угасла от болезни, и с тех пор Сабуро посвятил себя защите чужих жизней. На станции его тайно любили: он дежурил в самые лютые метели, уступал свой сухой паек молодым слугам и без раздумий вставал между разбойниками и безоружными путниками.       В один из холодных осенних вечеров на станцию напала банда беглых ронинов, искавших запасы зерна и женщин. Сабуро мог отступить вместе со слугами в горы, но чтобы дать людям время уйти через узкий мост, он один остался на тропе, обнажив свой тати.       Он сражался как раненый зверь. Он принял на себя десятки ударов, был изранен копьями и клинками, терял кровь, но не сделал ни шага назад, закрывая собой проход. Когда люди оказались в безопасности, Сабуро все еще стоял, опираясь на застрявший в земле меч — но был уже мертв. Он умер стоя, с открытыми глазами, полный единственного желания: «Если бы у меня было больше сил… Если бы я мог защитить их всех…»       Бишамон прикрыла глаза. Кураха никогда не узнал бы этого, как бы сильно ей ни хотелось рассказать ему, каким он был героем. Секрет бога оставался только для бога, и сколько же таких секретов она хранила… секретов живых шинки и уже мертвых…       Он должен был знать о ее решении. Он был ее ведущим.       Немного поколебавшись, Биша решилась.       — Кураха… — тихо заговорила она. — Скажи… если эта битва с Магом закончится для меня падением. Если мне придется переродиться…       Она оборвала фразу на полуслове.       Кураха сделал шаг ближе, и на ее плечи опустилась теплая шерстяная накидка.       — Если это случится, госпожа, вам не о чем беспокоиться, — утешающе проговорил он. — Мы вырастим вас заново, защитим и воспитаем, сколько бы времени ни потребовалось. Вы снова станете нашей маленькой девочкой, а потом — великой богиней. А вот насчет Казумы…       Бишамон напряглась.       Он выдержал короткую паузу, глядя куда-то вдаль, поверх крыш просыпающегося Токио, а затем горько и коротко усмехнулся:       — Можете не сомневаться, он не станет ждать вашего перерождения. Он просто умрет вслед за вами в тот же миг, не раздумывая ни секунды.       Бишамон горько усмехнулась. Умрет… конечно, он умрет. Это же так легко. Сбежать, назвав себя предателем, но не искупать вину. Погибнуть в бою, чтобы не смотреть ей в глаза. Умереть, но не ждать, когда она вырастет, пытаясь заново завоевать ее доверие.       Он любил ее, но стал ли бы он за нее бороться? Почему Бише казалось, что нет?       — Если он дорожит мной, — медленно проговорила она, — он примет мое новое воплощение. Если нет… что ж. Это его выбор. Мы все убедились, что он прекрасно умеет выбирать.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Фудзияма медленно просыпалась.       Солнце еще было скрыто за горизонтом, но его первые лучи уже озаряли заснеженные пики, окрашивая склоны в холодные оттенки стали и перламутра.       Вокруг вулкана, на священных плато и заброшенных смотровых площадках, простиралась безмолвная пустыня из черного вулканического песка, наполовину погребенного под сугробами. Воздух звенел от мороза — настолько сухой и чистый, что даже далекий скрип снега или свист ветра разносился на мили вокруг.       Облака, лениво клубящиеся далеко внизу, у подножия горы, скрывали мир смертных в сплошном молочном океане.       Хатиман стоял, широко расставив ноги. Дикий взгляд из-под растрепанных волос шарил по горизонту в поисках хоть какого-то врага.       — Ну где она?! — басовито рявкнул бог-воин, сплевывая на снег. — Какого черта мы тут стоим задницы морозим?! Если эта солнцеликая павлиниха сейчас же не явится, я сам пойду искать Мага! У меня уже все горит, дайте мне кого-нибудь разрубить!       В нескольких шагах от него, привалившись спиной к обледеневшему валуну, стоял Фуцунуси и отрешенно смотрел в серое небо, зажав в зубах тонкую сигарету. Сделав глубокую затяжку, он медленно выпустил в морозный воздух густую струю сизого дыма, словно происходящее вокруг его вообще не касалось.       — Ох, угомонись ты, громовержец недоделанный, — лениво и хрипло процедил бог меча, не выпуская фильтр изо рта и стряхивая пепел на снег. — Шуму от тебя больше, чем толку. Успеешь еще крови пролить. Терпение — это часть мастерства, а ты орешь как раненый кабан. Дай людям спокойно покурить перед дракой.       Чуть в стороне, скрестив руки на груди, стоял Такемиказучи, то и дело бросая мрачные взгляды на Хатимана. Кагуцучи не шевелился, засунув руки в рукава темного хаори, но когда бог-воин назвал его сестру «павлинихой», незаметно одобрительно приподнял бровь, явно соглашаясь с каждой буквой.       Бишамон стояла чуть поодаль, вскинув голову и глядя на север.       Вдруг высоко над заснеженными пиками воздух дрогнул и заискрился, словно раскаленный добела металл. Слепящая вспышка озарила сумеречные склоны Фудзиямы, и небо на мгновение расцвело оттенками расплавленного золота, затмив бледный зимний рассвет.       Аматерасу сошла с небесного луча так легко, будто ступала по зеркальной глади воды. Ветер мгновенно подхватил ее безупречно-белое, расшитое золотыми нитями парадное хаори и рассыпал по плечам водопадом пряди длинных волос. Сияющие беспощадным светом полуденного солнца глаза скользнули по горизонту, охватывая взглядом всю замершую в ожидании Японию — от заснеженных равнин до далеких туманных проливов. Голос, чистый, звонкий и бесконечно властный, прокатился над горой, заглушая вой ветра:       — Маг решил, что может укрыться за тысячелетними печатями и играть с нами в прятки. Что ж… мы дадим ему этот финал.       Волосы Бишамон взметнул очередной порыв.       Верховная богиня солнца сделала короткий шаг вперед, слегка приподняв подбородок, и ее аура вспыхнула с такой силой, что снег под ее ногами мгновенно испарился до раскаленного камня.       — Сегодня Оохарай сжигает скверну дотла. Никаких отсидок в храмах. Никаких приказов из тыла. Я иду впереди, и пусть те, кто посмел бросить вызов Небесам, захлебнутся в пламени, которое мы им принесем. За мной!