24. Помнящая

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      В убежище Мага было тихо.       Фуджисаки сидел за низким столом, скрестив ноги. Ткань темного хакама поверх светлого кимоно лежала ровными складками, не выдавая ни единого лишнего движения.       За окнами убежища, где-то далеко в заснеженном Токио, обычные люди уже вовсю суетились: выбивали пыль из ковров, мыли пороги, покупали на рынках продукты к праздничному столу и готовились провожать старый год. Здесь же время будто застыло.       Маг медленно поднял руку, проверяя прочность бумажных офуда, разложенных полукругом на столе, поправляя каждый край с педантичностью часовщика. Для начала нужно было полностью очистить разум от шума, войти в состояние идеального ментального баланса и позволить миру замереть в ожидании бури.       Закончив с проверкой талисманов, Маг не спеша поднялся из-за стола, поправил складки одежды и направился вглубь убежища, туда, где в полумраке комнат застыли его главные орудия.       Мизучи спала тревожным сном. Маг подошел ближе, присел рядом на корточки и кончиками пальцев, коснулся ее волос, убирая прядь с лица.       — Скоро все закончится, моя хорошая, — тихо произнес он, и Мизучи во сне немного расслабилась, цепляясь за этот голос как за спасение.       Выпрямившись, Маг перешел в смежное помещение, где в углу сидел Юкине.       Парень выглядел изможденным. Ночи в архиве Кацусики, тяжесть спрятанного в кармане листка с именами и жгучая боль от клейма норы на плече сделали свое дело. Юкине поднял на него глаза — во взгляде смешались лихорадочный страх, недоверие и отчаянное желание узнать хоть что-то о том, кем он был.       Маг замер в нескольких шагах от него. Он видел и его бледность, и дрожащие руки, судорожно сжимающие край куртки, и яд навязчивой идеи, разъедающий душу юного шинки изнутри. Он не стал давить и допытываться, где Юкине снова пропадал этой ночью. Вместо этого на его губах появилась холодная и жутковатая улыбка кукловода, видящего, как жертва сама затягивает петлю на собственной шее.       — Скоро наступит Новый год, Юкине, — тихо произнес Маг, обходя того по кругу, словно хищник вокруг добычи. — Люди загадывают желания и молятся своим богам о милости. Но боги глухи к чужой боли. Они не ответят на твои вопросы о прошлом. Им плевать, кем ты был.       Юкине открыл рот, чтобы что-то ответить, но Маг остановился за его спиной, наклонившись к его уху, и прошептал слова, которые должны были окончательно подтолкнуть его к пропасти:       — Если хочешь узнать правду, если хочешь, чтобы этот мир перестал лгать тебе… тебе придется вырвать ее самому. Но помни: за каждую тайну придется заплатить.       Маг выпрямился, оставляя Юкине наедине с этим ядовитым зерном сомнения, и направился к выходу из убежища.       Отлично. Пешки были полностью раскачаны, их внутренний надлом достиг пика, и теперь оставалось лишь вывести их на сцену.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Бишамон смотрела вниз, зависнув между небом и землей.       Река Сумида текла холодной лазурной энергией, и каждый мост был суставом, соединяющим кости кварталов. Под асфальтом Сибуи спали корни древних деревьев, которые росли здесь тысячу лет назад; они все еще были живы внутри нее, в ее животе, согревая землю зимним теплом. По артериям метро, по линиям Яманотэ, бежали люди — искры сознания, слабые, торопливые, согревающие ее изнутри.       Зимний Токио пах смогом и выхлопными газами, и соевым соусом, кипящим в маленьких кастрюльках на завтрак, и сырой землей в парке Уэно, где под снегом росли корни; и антеннами на вершине Tokyo Sky Tree — они звенели, как натянутые струны ее лука, настраивая город на будущий год.       Красные фонари храма Сэнсодзи загорались энергией молитв, которые будут произнесены завтра. Старушка в очереди у алтаря в Асакусе перебирала четки, и Бишамон чувствовала это в своих пальцах, и знала, что старушка молилась о здоровье внука.       Это было так прекрасно — быть всем; обычно Биша этого не замечала, а сейчас ловила каждый миг. Она была небом, облаками, ветром, землей, водой… и облупившейся краской на старом автомате с напитками у вокзала, и брошенным на скамейке красным шарфом, который трепал ветер — ее собственный ветер, и мокрым от дождя картонным ящиком, где спал бездомный, и его сон был темной пещерой глубоко внутри ее существа.       Под ее ногами были миллионы крыш, и каждая из них была ступенькой к ее позвоночнику. Когда где-то в Синдзюку загоралась неоновая вывеска, внутри нее зажигалась звезда. Когда в Одайбе просыпался ребенок, внутри нее разжимался крошечный кулачок.       Она помнила каждую секунду.       Она чувствовала это в своих ступнях — зыбкую грязь, в которой тонули деревянные сандалии. Внизу, там, где сейчас стекло и бетон, когда-то простирались рисовые поля и болота. Замок Эдо только начинал расти — деревянные башни, белая штукатурка, черные доски, и пахло сыростью, водорослями, солью из залива, дымом очагов и потом лошадей, и самураи молились перед битвой с ее именем на устах. Она помнила каждое лезвие катаны, выкованное в кузницах Асакусы. Она помнила, как засыпали ров и как клали первый камень в будущую крепость.       А потом — саке и хризантемы. Каналы — черные ленты, груженые лодки, купцы, актеры кабуки, куртизанки в ярких кимоно — они все мельтешили внизу, как пыльца на ее коже. Большой пожар годов Мэйрэки, когда она смотрела, как деревянный город рассыпается в угли. Она запомнила тот дымный вкус… а потом она видела, как из пепла вырастал новый город, как строили мосты через Сумиду, и каждый пролет словно добавлял ей новую кость в позвоночнике.       Эпоха Мэйдзи принесла разрушение и обновление; сёгунат пал, император пришел с востока, стены замка Эдо снесли, и вместо них поднялись кирпичные здания с западными окнами. Ее доспехи ржавели от нового воздуха, от пара, угля и машинного масла, а первые поезда были железными гусеницами, врезающимися в ее ладони, как горячие прутья. Она плакала тогда внутри себя, тайком, в первые дни, и ее слезы были паром из клапанов локомотивов. А после снова пришел огонь, когда загорелся Гиндза.       Потом — странная хрупкая легкость. Модерн: кафе, шляпки, первые девушки в юбках выше щиколотки, запах французских духов и дешевого виски. Земля дрожала от Великого землетрясения Канто, и она сама тогда тряслась, чувствуя, как лопаются ее вены-газопроводы, как рушатся ее позвонки — бетонные дома. Огненный шторм пожрал сорок тысяч человек за один вечер, и она не могла шевельнуть пальцем, потому что ее пальцы были мостами. Город выжил, но с тех пор в ее душе осталась пустота, заполненная лишь временными бараками, где спали, ели и плакали люди, которых она не спасла.       Хуже всего было в эпоху Сёва.       Она чувствовала тепло еще до того, как увидела огонь. Жар горел изнутри — ревущий, белый, ненасытный, B-29 проходили над ней, и каждый сброшенный напалмовый бак разрывал кусок ее плоти. Сумида стала красной, миллионы криков впивались в нее, как гвозди в ладони, и запах паленой плоти до сих пор был вплетен в ее волосы. Она видела, как рушится ее храм в Асакусе, как горит ее пагода, и небо принадлежало тогда не богам, а стальным птицам.       После войны город обдирал обугленную кожу, прорастая новыми листьями. Олимпийские игры, Синкансэн — первая молния, прорезающая ее тело, быстрая, сияющая, почти безболезненная. Новые башни, новые дороги, новая вера — в экономику, в прогресс, в завтра. Земля взлетала в цене, каждый метр Токио становился драгоценным, в Ниси-Синдзюку строили небоскребы… Землетрясение в Кобе как удар в солнечное сплетение, газ в метро…       До этого были другие эпохи, которых она не помнила, потому что тогда она была другой. Это Бишамон лишь видела иногда в обрывках снов: глиняные ханива, расставленные по холмам, первые рисовые поля, курганы в форме замочных скважин, буддийские храмы, маленький рыбацкий поселок, который назывался Эдо — просто группа хижин, болото и комары, и никто не думал, что это станет городом.       Следующая Бишамон не будет помнить ни Эдо, ни Мэйдзи, ни Тайсё, ни Сёва — ничего. То, что живет внутри нее, горит, течет в крови, станет такими же осколками снов, как эти сны предыдущей инкарнации, и почему-то Бише было от этого грустно. Столько всего просто исчезнет.       Белый хаори Аматерасу взметнулся на ветру. Взмахнув рукой, она раскинула над картой Японского архипелага золотую сеть, разметив регионы для тотальной зачистки.       — Наша цель — не дать Магу опомниться и перегруппировать силы, — голос Верховной прозвучал подобно раскату грома, заставив содрогнуться воздух. — Каждому из вас назначен сектор. Начинаем с полного уничтожения аякаши. Хатиман! Твой сектор — Кюсю и западные рубежи.       Хатиман осклабился в кровожадной улыбке, хрустя суставами пальцев:       — Наконец-то! Да я их на атомы разнесу, чтобы и следа не осталось!       — Фуцунуси! Твой сектор — регион Канто и центральные равнины.       Фуцунуси лениво сплюнул вниз с высоты птичьего полета, поправил зажатую в зубах сигарету и мрачно бросил:       — Сделаем.       — Такемиказучи — регион Тюгоку и Кансай!       Такемиказучи ударил кулаком о ладонь, вызывая искры синего пламени, и молча кивнул в знак согласия.       — Кагуцучи — Сикоку и все прибрежные воды!       Кагуцучи молча прикрыл глаза, и на его руках зловеще заплясали языки черного пламени.       — Бишамон! Тебе — север. Хонсю от Тохоку до Хоккайдо!       Бишамон коротко кивнула.       Аматерасу вскинула руку вверх, и золотое сияние над архипелагом вспыхнуло с ослепительной яркостью, отсчитывая последние секунды до удара.       — Время пришло!

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Ветер свободно гулял на заброшенной стройке, свистя сквозь бетонные арматуры.       Ято сидел на перевернутом ящике, бездумно вертя в руках пустую жестянку из-под газировки. Казума стоял рядом, прислонившись спиной к обшарпанной стене.       Сегодня все должно было решиться.       — План такой, — негромко нарушил тишину Ято, поднимая глаза на своего временного шинки. — Другого у нас все равно нет, так что слушай внимательно и постарайся не сдохнуть в первые же две минуты.       Казума молча кивнул, блеклым взглядом уставившись в пол.       — Мы идем на точку и выманиваем Мага, — продолжил Ято, загнув палец. — Этот ублюдок думает, что мы растеряны из-за Юкине. И он прав, черт побери… но мы ударим первыми. Не жди, пока Маг начнет говорить или использовать Нору. Как только он окажется в поле зрения — я превращаю тебя в лук. Ты должен выстрелить так, чтобы пробить его защиту с первого раза. Если ты снова начнешь сомневаться, вспоминать свою Бишамон или копаться в собственном дерьме — мы оба ляжем здесь, понятно?       Казума медленно поднял голову. Ему было плевать на планы Ято и на чужие войны, но он должен был выжить ради нее. Он должен был уничтожить того, кто угрожал его богине, и пусть от него самого после этого не останется даже пепла — от его души и так почти ничего не осталось.       — План паршивый, Ято, — он резко оттолкнулся от стены. — Но ты прав. Другого нет. Веди. Покончим с этим.