25. Вайшравана

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      Окраины Кацусики встречали их ледяным безмолвием.       Здесь, на стыке мегаполиса и диких зарослей вдоль старого русла реки, природа казалась замерзшей и больной. Низкое свинцово-серое небо нависало над землей неподвижной крышей, не обещающей ни солнца, ни просвета. Воздух был сухим, звенящим и пах сырой речной глиной, прелой прошлогодней листвой и едким углеродным дымком от далеких печных труб.       Кофуку стояла на заросшем черным кустарником пустыре, окруженном кольцом полусгнивших криптомерий. Покрытые седым мхом искривленные стволы тянулись к небу, похожие на костлявые руки. Земля под ногами промерзла насквозь, и вместо красивого пушистого снега под ногами хрустели лишь грязные крупицы ледяной крошки, перемешанные с черной жижей. Трава превратилась в безжизненную солому. Редкие лужи затянулись непробиваемой коркой синеватого льда. Было тихо — даже городские птицы молчали, лишь порывы ветра со свистом гуляли между стволами деревьев, заставляя сухие ветки глухо постукивать друг о друга.       Каждое замерзшее дерево на этом пустыре было ее собственной сосудистой сетью. Она чувствовала мох криптомерий у себя на плечах — серый, цепкий, влажный, пахнущий разложением, как постоянное напоминание о том, что все живое когда-нибудь станет субстратом. Старое русло Аракавы таилось в двух-трех метрах под землей, вода медленно текла, насыщенная илом и металлом, и этот поток перекатывался внутри нее, как рис в пустом желудке.       Под слоем ледяной крошки теплились корни — они спали, но сон этот был тревожным, с кошмарами, и Кофуку слышала их сны: о потопах, о засухах и о том, как люди вырывают их из земли и заменяют асфальтом.       Она застыла на грани, где бетонная кожа города истончалась до прозрачности, и сквозь нее проступала древняя равнодушная природа. Кофуку ощущала обе стороны одновременно: с одной стороны — теплое, шумное, живое чрево Токио в двадцати минутах ходьбы; с другой — безмолвное, холодное, голодное ничто, ждущее своего часа. Ветер, пронизывающий пустырь, проходил сквозь ее пальцы, как чей-то шепот — шепот того, что приближалось.       Шепот надвигающейся беды.       В воздухе висело напряжение, как перед грозой, оседая на язык металлическим привкусом.       Тревога замершего рядом Дайкоку прокатывалась волнами по ее позвоночнику. Тревога за нее — и одновременно любовь: холодная вспышка тревоги и сразу обжигающая — любви, и того и другого поровну, одинаково.       Кофуку хотела, чтобы он поднял ее на руки и унес домой, и чтобы дома укутал в плед, и чтобы она ела клубничный торт и жареную курочку, и пила амазаке, и чтобы по телевизору шел «Кохаку ута гассэн», и чтобы за окном взрывались разноцветные фейерверки, расцветая в ночном небе искрами, и чтобы Дайкоку притянул ее к себе, целуя так крепко и нежно, будто у них впереди целая вечность, потому что так оно и есть…       А вместо этого она стояла на этом чертовом пустыре, мерзла и злилась.       Маг не мог выбрать для своей могилы место получше?! Нет, серьезно! Какому больному ублюдку вообще придет в голову устраивать себе тысячелетнее прибежище посреди сырого, продуваемого всеми ветрами болота в Кацусике, где даже вороны дохнут от тоски?       Кофуку раздраженно пнула носком сапожка заледеневшую кочку.       Подумать только: тридцать первое декабря! Последний день года! Нормальные призраки, уважающие себя мстительные духи и даже самые отъявленные злодеи в этот момент сидели бы где-нибудь в тихом уютном местечке. Маг мог бы занять шикарный горячий источник в Хаконэ — с видом на заснеженные горы, паром, поднимающимся от целебной воды, и полным комплексом расслабляющих процедур. Или обустроиться на крыше какого-нибудь элитного небоскреба в Синдзюку: там и панорамный вид на праздничный Токио, и неоновые вывески. На худой конец, можно было выбрать уютный старый храм с мягкими татами, где в печурке потрескивает уголь, а в воздухе витает аромат жареных каштанов и горячего зеленого чая.       Но нет! Этот зануда предпочел сгнить в этой убогой дыре, где были только прогнившие корни, вечный сквозняк и замерзшая грязь.       Мысленно Кофуку показала этому несуществующему могильнику самый презрительный язык. Из-за этого эгоистичного призрака она сейчас торчит здесь, вместо того чтобы уютно свернуться клубочком под пледом!       Рядом, словно почувствовав бурю в ее мыслях, напрягся ее шинки, заслоняя богиню собой от ледяного ветра. Кофуку скосила на него взгляд и пообещала себе: как только они закончат с этим проклятым Магом и его жалкой усыпальницей, она заставит Дайкоку выполнить каждый пункт ее новогоднего списка. И пирожные, и курочку, и фейерверки, и все остальное.       Ветер со свистом пронесся между стволами криптомерий, поднимая в воздух мелкую ледяную крошку. Кофуку зябко повела плечами, плотнее кутаясь в пальто, и покосилась в сторону темной чащи, где несколько минут назад скрылся Эбису.       Маленький, серьезный, не по годам собранный мальчик, который даже не успел по-настоящему пожить в этом мире после своего перерождения… Интересно, где он сейчас? Наверное, уже пробирается сквозь мертвый кустарник, стараясь не привлекать к себе внимания. Перешагивает через лужи, и вокруг ни души — только заброшенные вековые деревья, завывание ветра и аура чужого проклятия, которое в любой момент может сорваться с цепи.       Вдруг ей стало по-настоящему страшно за него. Одно дело — слушать спокойный голос Эбису в безопасном офисе на сороковом этаже, и совсем другое — представлять его там, в одиночку шагающего навстречу тысячелетнему злу. Если барьеры рухнут раньше времени, или если Небеса пронюхают об их плане… Эбису снова придется пройти через это и переродиться младенцем.       Ему не привыкать, он был к этому готов, но все-таки…       Дайкоку тут же напрягся, чувствуя изменение в ее настроении, заслонил ее от очередного порыва ветра и молча бросил на нее полный тревоги взгляд, словно спрашивая: «Ты в порядке?»       Кофуку через силу улыбнулась ему, слабо кивнув.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Тело Бишамон стало тоньше и прозрачнее, превратившись в растянутую мембрану между небом и землей, от полуострова Идзу до северных вулканических скал, где морские волны накатывали на берега Хоккайдо.       Она стала собой в небе над Тохоку.       Север Хонсю.       Открытая рана; это еще не затянулось, хотя прошло почти четыре года.       Бишамон печально окинула взглядом побережье префектуры Мияги — те места, где волна въелась в береговую линию навсегда. Море отступило, но оставило свой отпечаток: пустые фундаменты, заросшие травой площадки, временные жилые блоки, ставшие постоянными, потому что постоянного места больше не было. Эта земля была как обожженная кожа — каждый сантиметр побережья от Сендая до Исиномаки болел в ней памятью о воде.       На месте смытых сосен посадили лес. Саженцы были еще слабыми, но корни тянулись вниз, сквозь слои песка и ила, к тому, что было до, и к телам под землей, которые так и не нашли. Маленькие дрожащие кодама сидели на ветвях, обхватывая тонкие стволы маленькими ручками и пытаясь передать им тепло, потому что лес еще не прижился. Они были похожи на детей: большие глаза, бледные лица, волосы — как иней на ветках. Молча они смотрели туда, откуда пришла волна, и вздрагивали при каждом порыве ветра, пахнущего морем.       Города восстановили свои порты, рыбаки снова выходили в море, но страх не ушел, став частью их костей. Бишамон видела женщин, продающих морепродукты на рынках, и то, как их улыбки натянуты, словно резина перед разрывом. Они будут праздновать Новый год, есть тосикоси-собу и смотреть на Фудзи в телевизоре, но каждый из них теперь знал: земля под ногами — это не то, чему можно доверять.       Севернее — Аомори, залив Муцу, покрытый рябью, на мысе Сиридзаки старый маяк, мигающий каждые десять секунд, и каждый раз это отдавалось у нее в виске. Фуна-юрэй плавали вокруг маяка, полупрозрачные, мерцающие, как лунный свет на воде.       Вершины гор Оу, Дэва и Китаками покрывал снег, внутри таились древние вулканы, которые не извергались веками, но Бишамон знала, что они ждут, и что их ожидание терпеливое, спокойное и смертельное. Она знала это ожидание, потому что это было ее ожидание. Ее горы.       Ее север.       В заснеженных лесах, рядом с заброшенными хижинами лесорубов, играли в камешки дзасики-вараси. Они не знали, что их дом исчез, они просто продолжали играть, потому что это все, что они умеют, и смеялись, как будто звенели ледяные колокольчики.       У побережья Мияги, где море еще помнило свой гнев, на корточках у кромки воды сидели каппы, старые и потрепанные зимой. Они не прятались от нее и не боялись, потому что не делали зла, просто сидели и смотрели на море, которое когда-то было их домом, а теперь — их кладбище. Один каппа держал в руках маленькую рыбешку, пойманную в трещине льда.       Тихие, безобидные, забавные или несчастные — от этих духов не было вреда. Оохарай прошел бы мимо них.       Бишамон интересовали другие, рожденные из накопленного за двенадцать месяцев отчаяния, страха перед будущим, зависти и невыплаканных слез людей твари.       Вдоль линии Сендая и Исиномаки тянулись высокие силуэты, сотканные из замерзшей морской пены, водорослей и черного ила, со стертыми масками утопленников вместо лиц. Они издавали низкий звенящий гул, похожий на отдаленный рев цунами, кружили вокруг пустых фундаментов и новых бетонных волнорезов, и внушали людям, готовящимся встречать Новый год, мысль, что в любой момент все может повториться.       Среди горных перевалов цепей Оу и Дэва, куда не заглядывали даже птицы, обитали твари, рожденные из людской усталости и желания бросить все — многорукие гигантские тени с оленьими рогами, покрытые кусками слежавшегося снега и острыми сосульками вместо шерсти. У ледяных вод залива Муцу и на мысе Сиридзаки, где темные воды встречались с порывами арктического ветра, черными воронками клубились злые духи утонувших рыбаков, усеянные тысячами безумных глаз. В жерлах спящих вулканов зрели самые опасные порождения — неповоротливые чудовища из раскаленной магмы и застывшего базальта, опутанные цепями человеческой злобы и проклятий уходящего года, и ждущие лишь сигнала, чтобы взорвать землю изнутри.       Пора было начинать.       У Бишамон не было с собой ни одного шинки — все они остались в токийском поместье, запертые за защитными барьерами, чтобы не стать мишенью, но богине войны не нужны были клинки, чтобы проявить свою истинную природу. Аматерасу отдала приказ, разрешая спустить все поводки.       Бишамон раскинула руки, закрыла глаза, и внутри нее воцарилась абсолютная тишина. То самое первозданное разрушительное начало, что веками дремало под покровом преданности клану и заботы о людях, — арамитама, свирепый дух войны, жаждущий очищения через огонь и сталь.       Она не призывала шинки. Она призывала саму себя.       Воздух вокруг нее пошел трещинами, словно хрупкий лед на зимнем озере. Белоснежное хаори за спиной распахнулось, наливаясь зловещим багрянцем и серебром, золотые волосы взметнулись вверх, будто охваченные невидимым пламенем — и земля под ее ногами в радиусе миль начала крошиться. Скалы треснули. Волны у побережья замерли, вздымаясь вверх острыми гребнями от одной лишь волны ее божественной ярости.       Она становилась оружием.       Глаза вспыхнули ярко-алым светом, отражая всю боль прошедших лет, всю горечь потерь и неумолимый холод зимы. Вокруг ее тела материализовались тысячи звенящих клинков из чистой энергии — неразрушимых, холодных и безжалостных.       Ледяной ветер Севера захлебнулся в буре, и Бишамон расправила плечи, разрывая небо над Хонсю.       Как же это было хорошо.       Она давно не чувствовала себя такой свободной, легкой и сильной — все рамки, сдерживающие ее раньше, испарились.       Этот восторг сжигал изнутри, выжигая дотла все сомнения, всю усталость веков, всю тяжесть заботы о сотнях неблагодарных жизней и хрупких душ. Больше не нужно было сдерживать себя, примерять на себя чужие роли, быть доброй матерью для легиона шинки или мягкой подательницей благ из пансионата счастливых богов. Все это было шелухой, унциями праха, сметенными ветром.       Больше никакой богини счастья. Ничего, что роднило ее с Ситифукудзин.       Она — Бишамонтен.       Она — огонь. Она — буря, что сносит города и очищает землю от скверны.       Она — Вайшравана, грозная царица севера, страж мира, владычица демонов и повелительница войны.       Ветер рвал ее волосы, превращая в золотое пламя. В глазах полыхала бездна. Ей было мало этого неба, мало этого заснеженного простора — она чувствовала, что способна объять весь мир, обратить все в пепел и создать заново по своей воле.       Волна, застывшая в гребне, казалось, сама испугалась того, что поднялось над побережьем.       Аякаши замерли.       Бишамон ударила с небес — без крика, без предупреждения, со страшной грацией, не оставляя шансов ничему живому или мертвому. Окутанная багряным сиянием, она пронеслась росчерком кровавой молнии, и тысячи клинков сорвались с ее плеч, падая на берег косым дождем.       Каждый удар рассекал ткань пространства.       Там, где проносилась ее воля, черные воронки аякаши разлетались на брызги, испаряясь до того, как успевали коснуться мокрой гальки.       Вода в заливе взметнулась белой стеной, смывая остатки скверны с бетонных блоков и обнажая темное дно.       На секунду воцарилась звенящая тишина. Ни стонов, ни ветра, ни шелеста волн — только медленно оседающая снежная крошка и пахнущий озоном горячий воздух над затянутой трещинами землей.       Бишамон опустилась на кромку берега, где пена шипела о камни, и окинула взглядом горизонт — чистый, свободный от этой мерзости, но все еще помнящий боль.       — Раз, — тихо произнесла она, и север замер в ожидании ее следующего шага.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Время словно замерло, превратившись в тягучую ледяную пыль. Они ждали в засаде под укрытием полуразрушенной бетонной плиты. Ято сидел на корточках, сосредоточенно перебирая край своей формы, когда это случилось.       Мир для Казумы рухнул в одну секунду.       Вся его сущность, каждая клетка тела, каждая жилка, в которой текла божественная связь, вдруг зашлись фантомной судорогой.       Он резко выпрямился, побелев как полотно, и в суеверном ужасе прижал ладонь к груди.       Она…       Волна прокатилась по пространству с силой разорвавшейся бомбы. На севере — далеко, за сотни километров, там, где раскинулся Хонсю — пространство содрогнулось от первобытной ярости. Казума чувствовал ее так остро, будто стоял перед ней на коленях: ее боль, ее гнев, ее растревоженную душу.       И главное — ее истинную суть.       — Она… — сорвался с его искусанных губ полный кошмарного осознания шепот.       Бишамон высвободила свою разрушительную ипостась. Воинственное божество, сбросившее все оковы сдерживающего разума, обнажило клинок гнева. Земля там, должно быть, плавилась под ногами разъяренной богини, а ее переполненный болью и потерей дух ревел, разнося эхо кары по всему миру.       Ято мгновенно вскочил на ноги, резко переменившись в лице, и схватил Казуму за плечо:       — Эй! Ты чего? Что там?!       Казума не слышал. Его колотило крупной дрожью.       Ято со злостью дернул его за плечо, с силой встряхивая.       — Очнись, черт побери! — рявкнул бог. — Ты чего? Что там?! Что ты почувствовал?!       Казума перевел на него безумный взгляд, судорожно вцепившись в рукав и пытаясь загнать дрожь обратно.       — Бишамон… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Она… на севере. В Хонсю. Она только что высвободила арамитама.       Ято замер, переваривая услышанное, и выругался сквозь зубы так грязно, что завяли бы уши.       — Черт… — прошипел он, мгновенно растеряв всю показную браваду. — Если богиня войны сорвалась с цепи и выпустила боевой дух на волю, значит, Маг где-то там. Или… она сошла с ума от горя.       Казума уже не слушал. В его голове стучало лишь одно: она там, она там одна, ее некому направить, это разрушение никто не контролирует, она стала стихийным бедствием и он ее бросил… вместо того, чтобы вести ее, он сидит здесь с этим бродячим придурком и чужим именем на груди…       — Я должен быть там! — сорвался он на крик, делая шаг в сторону севера, готовый бросить все и бежать на край света пешком, лишь бы успеть закрыть ее собой. — Я должен к ней! Пусти!       Он уже сорвался с места, но Ято молниеносно вскинул руку, перехватил его поперек груди железной хваткой и впечатал обратно в стену.       — Куда собрался, смертник хренов?! — взревел бог, встряхивая его так, что очки слетели с переносицы и со звоном упали в снег. — Остынь! Посмотри на календарь, идиот!       Казума дико уставился на него.       — Сегодня тридцать первое декабря! — рявкнул Ято. — Оохарай! Слышишь меня?!       Мир на секунду качнулся. Казума замер.       Большой очистительный ритуал конца года. Оохарай.       Как он мог забыть? Это же плановая церемония очищения, священный обряд, в котором богиня войны обязана участвовать по долгу службы перед Небесами, сбрасывая с себя накопившуюся скверну и боль уходящего года. Высвобождение арамитама в этот день — необходимая часть ритуала, чтобы очистить сосуд и начать год заново.       Она не сошла с ума. Она не умирает. Она просто совершает древний обряд на севере Хонсю, сжигая скверну и сдерживая бушующий внутри шторм.       — Все нормально… — Ято качнул головой, ослабляя хватку и опуская руку. — Она под защитой ритуала, дурак ты эдакий. Не тебе сейчас о ее грехах и скверне переживать. У нас своя война здесь.       Казума медленно сполз спиной по холодной стене вниз, закрыв лицо дрожащими ладонями. Воздух вокруг все еще звенел от отголосков того космического удара.       Она жива. Она выполняет свой долг.       И он должен выполнить свой.