27. Бинбогами

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      Они шли вглубь заброшенного урочища, и с каждым шагом мир вокруг словно съеживался, отступая перед застарелой скверной.       Земля казалась выжженной изнутри, покрытая толстой корочкой похожего на пепел серого инея. Тонкие стебли прошлогодней травы торчали из почвы мертвыми иголками. Под ногами хрустел смерзшийся наст, смешанный с пахнущей могильным холодом глиной.       Вокруг поднимался неестественный туман, висящий в безветрии сальными клочьями, цепляясь за полы пальто Кофуку и оседая влагой на плечах Дайкоку. Сквозь молочно-серую пелену проступали силуэты искривленных больных криптомерий — стволы были скручены причудливыми узлами, будто земля в момент гибели застыла в немом крике. Ветви сплетались над головами непроницаемым сводом, почти полностью закрывая тусклый свет свинцового зимнего неба.       Тишина была абсолютной. Не пели птицы, не шумел далекий город — лишь изредка под ботинками глухо трескался лед.       Наконец впереди показался центр усыпальницы — полуразрушенный каменный курган, оплетенный толстыми корнями. На вершине чернела трещина, уходящая под землю, откуда веяло холодом и той самой скверной, с которой ушел бороться Эбису.       Дайкоку мгновенно шагнул вперед, закрывая богиню собой и до боли сжимая кулаки.       — Ну что, Кофуку? — сквозь зубы бросил он, не сводя глаз с темного провала. — Покажем им?       Кофуку тихо усмехнулась.       Он никогда не видел ее такой. Он видел, какой она может быть, как она легко ломает ткань мира — он сам ломал эту ткань мира по ее воле, но… он все равно не встречался с ней истинной, потому что до сих пор это было ненужно.       Она всегда знала, что он жалел ее. С первого дня, как только она дала ему имя — жалел, зная, что она одинока, что ее все только прогоняют, что с ней не хотят иметь дела, и люди просят ее лишь о том, чтобы обошла стороной. Дайкоку не нравилось имя Бинбогами — слишком некрасивое, грубое, неподходящее маленькой и милой девушке, которой она была, и она была очень рада, когда он назвал ее Кофуку, и с гордостью носила это имя на протяжении столетий, но хотела она того или нет, а она была Бинбогами.       Ее можно было жалеть, но ее нужно было бояться.       Кофуку подняла голову. Пряди ее розовых волос шевельнулись — не от ветра, сами по себе, будто наэлектризованные невидимым разрядом.       Она смотрела в черную трещину на вершине кургана — и вспоминала, что она такое.       В ту же секунду мир вокруг рухнул.       Лицо Кофуку осталось прежним — те же мягкие черты, та же детская округлость щек, тот же маленький нос, те же пухлые губы, сложенные в спокойную сонную улыбку. Но глаза…       Ее глаза стали бездной.       Она не видела ни Дайкоку, ни деревьев, ни кургана — она видела прорехи. Места, где мир истончился, где скверна просочилась сквозь кожу реальности, как гной через бинт… и она — та, кто живет в этих прорехах, — открыла себя им навстречу.       На ее коже проступили тени — линии, похожие на трещины на старой керамике, тянулись от кончиков пальцев к запястьям, от запястий к локтям, и каждый миллиметр этих линий был наполнен знанием о том, как рушатся дома, как уходят деньги, как гниет еда и как люди просыпаются ночью от чувства, что все потеряно, — без причины, без надежды, просто потому что она существует.       Дайкоку замер. За годы совместной жизни он привык к ее взбалмошности, к ее нелепым шуткам, к ее наивной улыбке… а теперь от нее исходила такая чудовищная волна чистейшего разрушения, что у него заледенела кровь в жилах.       Мир сошел с ума.       Трава согнулась, прижимаясь к почве, как будто молила о пощаде. Туман сгустился, становясь похожим на паутину, цепляясь за ветви криптомерий, и те начали гнить на глазах — кора темнела, покрываясь черными пятнами, как проказа. Старая ветка с хрустом отломилась и упала к ногам Дайкоку, превратившись в горсть трухи.       Земля пошла глубокими трещинами. Ветер взвыл так, будто в небесах разорвало стальные тросы: бешеный шторм сорвал с мертвых деревьев кору, со свистом полосуя воздух ледяной крошкой. Камни на кургане оторвались от земли, вращаясь в безумном хороводе.       Не выдержав, Дайкоку рухнул на колени, тяжело упершись ладонями в лед.       Кофуку повернула к нему голову.       На Дайкоку смотрела ледяная бесконечность. Это была его Кофуку, но… это был взгляд существа, для которого падение царств и гибель миров были лишь мимолетной погодой, и у него все леденело в жилах от ее глаз…       А потом эта бездна моргнула.       Кофуку слегка надула губы и недовольно качнула головой.       — Ну и чего ты расселся? — бросила она, легко переступая через расползающуюся трещину в почве. — Вставай давай, мы и так уже опаздываем. Там Эби-чан мерзнет, а у меня, между прочим, в кармане еще пара клубничных пироженок тает!       У Дайкоку внутри все перевернулось.       Громадная волна ослепительной горячей нежности с такой силой ударила в грудь, что заглушила и холод, и треск ломающейся земли, и грохот бушующей стихии.       Более трехсот лет они были мужем и женой. Он видел ее разной — смеющейся, плачущей, взбалмошной, опасной, доводящей до белого каления и заставляющей сжимать кулаки от бессилия. Он знал о ней, как ему казалось, все — но в эту секунду, глядя на то, как эта жутко прекрасная богиня бедности небрежно отряхивает пальто и ворчит о пироженках, Дайкоку понял с пронзительной ясностью: он просто безумно, до боли в суставах, до дрожи ее обожал.       Упершись кулаками в растрескавшуюся землю, он рывком поднялся на ноги.       — Идем, бедствие мое, — глухо пробормотал он, шагая следом и заслоняя ее широкой спиной от безумного ветра. — Веди меня к своему Эби-чану.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Волна темной энергии схлынула так же стремительно, как и поднялась.       Маг исчез. На заброшенной веранде больше не было ни его следа, ни тени.       Наступила зловещая тишина. Снег медленно опускался на разорванную землю, присыпая дымящиеся воронки.       Ято лежал в сугробе, сжимая раскаленный от напряжения лук — Казума застыл, превратившись в звенящую сталь, готовую в любой момент выпустить смертельную стрелу… но стрелять было больше не в кого.       Рядом, тяжело опираясь на свой огромный клинок, стоял Фуцунуси.       Юкине так и застыл в стороне, ошеломленно глядя туда, где секунду назад растворился Маг, утащив за собой Нору.       Секунду ничего не происходило. Затем Фуцунуси яростно выругался, смачно сплюнув в снег.       — Ускользнул, тварь! — проревел бог меча, вскидывая клинок. — Чертов трус!       Не успел Ято подняться из сугроба, как Фуцунуси, ослепленный боевым азартом, с громовым рыком рванул вперед вдогонку за исчезнувшим врагом. На ходу он задел Ято плечом, и его вновь швырнуло назад в сугроб, засыпав снегом с ног до головы.       — Не путайтесь под ногами, мелкотня! — рявкнул бог меча, и скрылся в снежной пелене леса, с громким треском ломая ветки.       Мир вокруг Юкине рушился с еще более оглушительным треском.       Ее забрали.       Просто взяли и унесли. Не спросив, не объяснив, даже не дав ей опомниться. Маг щелкнул пальцами, превратил ее в посох и уволок в неизвестность.       Вся эта божественная возня, войны, месть Отцу, грехи, метки — ему было абсолютно наплевать на все. Он не умел сдерживать боль и просчитывать ходы на три шага вперед. Его просто-напросто разорвали на части.       Внутри все горело огнем. Ему хотелось завыть во весь голос, броситься вдогонку за этой чертовой тенью, разнести все вокруг к чертям собачьим, и плевать на то, что скажет Ято, и на самого барахтающегося в сугробе Ято плевать.       Куда он ее унес?! Куда?!       Юкине сорвался с места, бросаясь в ту сторону, где меж деревьев скрылся Маг, но не успел пробежать и пары шагов — снег перед ним взметнулся белым облаком. Небосвод перерезала тень, и Ято в один прыжок преградил ему дорогу, железной хваткой вцепившись в плечо.       — Куда собрался, сопляк?!       Тут же Юкине взвился от бешенства, как ошпаренный.       — Пусти меня! Убери свои руки! Тебе плевать на всех, кроме себя самого! Пусти, я сказал! — в его глазах блеснули слезы бессилия. — Отпусти, черт бы тебя побрал! Ему плевать на нее! Мне плевать на тебя! Пусти меня за ними!       Лук в руках Ято растаял золотистым маревом.       Казума рухнул на снег, опираясь ладонями о ледяную корку.       Все было кончено.       Маг сбежал, растворившись в тени. Их идеальный план, выстроенный по секундам, рассыпался в прах. Вокруг них, разрывая морозное небо над Токио, полыхало пространство, а в нескольких шагах Юкине бился в руках Ято, захлебываясь истерикой и слезами беспомощного отчаяния.       Казума медленно поднял голову, тяжело прислонившись спиной к обломку колонны.       Великолепно. Просто великолепно.       Земля уходила у Ято из-под ног.       Ситуация была хуже некуда. У него осталось два шинки, и оба они были катастрофически разбиты.       Один заходился в истерике, захлебываясь слезами и отчаянно пытаясь вырваться, чтобы бежать на край света за украденной девчонкой. Второй — сидел на снегу, ссутулившись и глядя в пустоту остекленевшим взглядом. Истерика и ступор. Два полюса абсолютного отчаяния, и оба на его совести.       Ято тяжело сглотнул. На секунду ему самому захотелось взвыть от бессилия, опустив руки, но… он здесь божество, черт побери, и если он сейчас расклеится вслед за ними, они все окончательно сгорят в этом предновогоднем аду.       — Хватит! — рявкнул он так громко и властно, что эхо прокатилось по лесу.       Одним резким движением Ято схватил Юкине за плечи и встряхнул с такой силой, что тот захлебнулся на полуслове, ошарашенно уставившись на него мокрыми от слез глазами. Затем Ято перевел тяжелый взгляд на Казуму.       — Подъем, оба! — жестко отрезал он. — Шоу окончено. Отец ушел, но мы живы, а значит, будем думать, что делать дальше.       — Думать?! — Юкине сорвался на визг, вырвался, отшвырнув руки Ято, и отступил на шаг, вытирая лицо грязным рукавом. — Ты вообще слышишь себя?! Пока мы тут будем думать, он сделает с ней все, что захочет!       — Ничего он с ней не сделает! — рявкнул Ято. — Он ее не тронет! Она его любимое оружие! Я с ней вырос, черт побери! Я знаю про них больше, чем ты можешь себе представить. Отец может играть в свои грязные игры, может ломать нас, но Хииро для него — это часть его собственной гнилой душонки. Он ее не обидит! Не так, как тебе кажется!       Юкине замер. Он все еще всхлипывал, размазывая по лицу грязь и слезы, но истерика начала сменяться осознанием — он сглотнул, опустил плечи и отвел взгляд в сторону елок, пытаясь унять дрожь. Маг действительно не обижал Мизучи. Маг по-своему о ней заботился, и она не боялась его, она не вздрагивала, если он прикасался к ней. Она была его оружием. Он не мог позволить ей пострадать… по крайней мере, Юкине на это надеялся.       Не дав ему времени снова уйти в себя, Ято резко развернулся на каблуках к Казуме.       Тот по-прежнему сидел на снегу, безучастно глядя перед собой, словно весь мир вокруг него перестал существовать.       Не церемонясь, Ято подошел к нему, грубо схватил за шиворот потрепанного пальто и рывком вздернул вверх, поднимая на ноги, как нашкодившего щенка.       — И ты хорош, тактик хренов, — процедил бог, удерживая его за воротник и заставляя наконец выпрямиться. — Расклеился раньше всех. Хватит смотреть в одну точку. Живо встряхнись! Нам еще разгребать это все.       Внутри Казумы все рушилось.       Он облажался. Он позволил эмоциям взять верх. Из-за него Маг ушел. Из-за его слабости Бишамон…       Казума резко прикусил щеку, и по языку мгновенно растекся металлический привкус крови. Он зажмурился на долю секунды, сглатывая жгучую боль, и это немного помогло заглушить панику, вернуть контроль над дрожащими руками и вытравить из головы образ безвозвратно потерянной госпожи.       Перехватив запястье Ято, Казума отстранился.       — Я в порядке, — бросил он коротко, вытирая тыльной стороной ладони грязь со щеки. — Не нужно меня трясти.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Маг стоял на высокогорном плато, где реальность истончалась до прозрачности серой бумаги.       Это было подножие Небесного Престола, пространство, называемое Тропой Забвения. Здесь небо не имело цвета, напоминая застывшую ртуть, воздух был пропитан запахом озона и старого пепла, и вокруг, насколько хватало глаз, из земли вырастали черные, как обгоревшие кости, столбы — остатки древних тории, некогда соединяющих миры. Теперь они стояли покосившимися скелетами, занесенные вечным снегом.       Посреди плато возвышался алтарь, сложенный из белого камня, покрытый сетью трещин, откуда сочилось слабое сияние — это вытекала суть божественного порядка, разрушающегося под гнетом скверны.       Здесь время не имело значения, здесь боги были наиболее уязвимы, а сам Маг чувствовал себя почти как дома — в пустоте, которая наконец-то готовилась родить что-то новое. Идеальное место для завершения пьесы.       Он остановился у алтаря, поднял посох Чики, и…       …пространство словно треснуло, рассыпаясь на тысячи сверкающих осколков. Плато залил ослепительный свет высшего божества.       Из сияния шагнула Аматерасу.       Верховная богиня Японии смотрело на Мага с презрением, с каким владыка смотрит на раздавленную под сапогом букашку, словно он был лишь грязным насекомым, посмевшим испачкать дворец.       — Ты действительно возомнил себя кукловодом, червь? — ее голос прозвучал с превосходством императора, выносящего приговор уличному вору. — Твой план — это детская возня в песочнице, и все это закончится здесь и сейчас. У тебя нет ни силы, ни права стоять на этой земле.       Аматерасу остановилась в нескольких шагах от него, слегка склонив голову набок, и ее сияющие глаза в упор уставились на Мага.       — На колени.       Уголки его губ дрогнули в улыбке.       Он прекрасно понимал: в честном бою против Аматерасу на ее поле у него нет шансов. Но Маг никогда не играл по правилам.       — На колени? — тихо произнес он. — Вы смотрите на престол, ваше величество, но совсем не замечаете трещин у собственного подножия.       В следующий миг он одним резким движением вонзил посох Чики в расколотый алтарь.       Пространство содрогнулось. Весь колоссальный ужас и черная скверна, которую боги войны беспечно высвобождали по всей Японии, сошлись в этой точке единым концентрированным ударом. Алтарь брызнул искрами, покрываясь паутиной черных трещин, и ослепительно-белый свет Аматерасу на долю секунды захлестнула волна хаоса.       Для божества такого масштаба это не стало смертельной раной, но микросекунды замешательства Магу хватило с лихвой.       Рывком он дернул за невидимые нити, заставляя Чики раствориться в завесе ослепительной вспышки — пока Аматерасу отводила взгляд от хлынувшей со всех сторон скверны, Маг исчез в разломе тающего пространства.       В междумирье зловещим эхом разнесся его смех.       Небеса могли выиграть эту битву взглядов, но брешь в их броне уже была пробита.