28. Бедствие

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      Закончив с Хонсю, Бишамон пересекла пролив Цугару.       Северный остров лежал под ней, белый, почти чистый, покрытый снегом, не тающим с ноября. Между холмами был зажат Саппоро — дым из труб поднимался в морозный воздух. Со стороны моря пахло рыбой, солью и водорослями, и она чувствовала, как подо льдом движутся крабы и как спят морские ежи, и как дрифтующий лед трется о ее берега, оставляя на камнях белые шрамы. В горах Дайсэцу спали медведи, и Бишамон видела их сны.       За самым северным мысом Соя море переходило в небо.       Аякаши, порожденные холодным отчаянием долгих ночей, свирепыми бурями и затаенным страхом перед безжизненной ледяной пустыней, поднимались из замерзших недр земли, проступая сквозь сугробы черными уродливыми силуэтами гигантских волков и пауков, сотканными из колючего инея и злой человеческой тоски. Несколько особенно крупных тварей затаились у подножия спящих в снегу вулканов Дайсэцу, впитывая в себя тепло подземных разломов и заражая землю ядом.       Бишамон обрушилась на северный остров, как лавина, заполняя все пространство от горизонта до горизонта багровой бурей.       Вспышка.       Над заснеженными холмами пронесся раскатистый гул, похожий на горный обвал. Сверхъестественные хищники, выскочившие из метели, замерли — и их огромные туши разлетелись на тысячи ледяных осколков, испаряясь в воздухе еще до того, как успели коснуться снега.       Еще один взмах.       Огненная волна прошла сквозь склоны Дайсэцу, выжигая скверну в корнях древних деревьев и обращая в пепел подземных тварей, пытавшихся укрыться в ледяных пещерах. Медведи в своих берлогах беспокойно заворочались во сне, но их покой остался ненарушенным — божественный огонь пожирал лишь врагов.       Бишамон опустилась на макушку мыса Соя, где земля обрывалась в свинцовое море, а северное небо сливалось с ледяным горизонтом.       Солнце висело где-то на юго-западе, за пеленой низких облаков, бледное, как старая монета. Море лежало перед ней неподвижным металлом, лишь иногда мелкая рябь пробегала по поверхности, как дрожь по коже. Дальше, к горизонту, цвет становился светлее, почти белым, и там, на границе неба и воды, уже не различить, где кончается одно и начинается другое — небо и море сливались в одно, делая мир похожим на бесконечный лист бумаги.       Лед уходил от берега далеко в море, ломаный, как битое стекло. Тонкие серые пластины налезали друг на друга, торчали ребром, переливались тусклым серебром в умирающем свете солнца. На западе темнела гряда береговых отвесных скал, покрытых мхом, и у их подножия волны оставляли белую пену, тут же замерзающую, превращаясь в ледяную бахрому. Над скалами застыли редкие корявые сосны, согнутые ветром — сухой, колючий, он облизывал скалы, срывая с них последний снег и унося в море.       Бледно-розовая полоса заката походила на трещину в небе. Облака висели низко, почти над головой. В ложбинах между камнями замерзшие лужи отражали небо. Свет падал почти горизонтально, вытягивая тени до бесконечности, и тень Бишамон легла на скалы длинной полосой, теряющейся в тусклой дымке.       Вокруг не было ни души, ни птиц, ни зверей, только ветер, море и она.       В ее жизни было великое множество Оохарай, но ни разу не удавалось закончить с этим так быстро. Благодаря арамитама она справилась вполовину раньше обычного, и теперь просто не знала, что дальше. Приказов от Аматерасу не поступало. В тишине было легко поверить, что нет никакой Аматерасу, и Японии нет, и Такамагахары, и ее поместья, и даже ее самой нет — просто искра, зависшая на грани света и тени.       Казума бы сказал, что…       …черт.       Бишамон застыла.       Казума.       Где-то там, в Токио, вместе с Ято, он сражался с Магом… или искал Мага. Или уже нашел. С момента начала Оохарай прошло примерно семь часов, а этот ублюдок наверняка в первые секунды понял, что на него охотятся, или знал заранее.       А если Казума… умер?       Его тело, его тепло, его голос, тихий и всегда готовый подсказать, успокоить, удержать, когда ее швыряло из крайности в крайность… Если все это превратилось в ничто, то зачем все? Зачем этот снег, зачем это небо, зачем ее божественная сила, если в мире больше нет его шагов за спиной?       Она не умела без него. Никто не учил ее жить в мире, где Казумы нет.       Да какого черта!       Бишамон зло пнула камушек. Она не делала этого с первого дня, как только услышала от него о предательстве, она не хотела этого делать, но… но сейчас это было вынужденно, потому что срываться с места и лететь в Токио было бы верхом идиотизма. Особенно если он жив и все в порядке, а еще хуже — если он про нее вообще не думает.       Хотя… как это возможно, Казума, который о ней не думает?       Но еще месяц назад невозможно было представить, чтобы Казума добровольно принял имя от другого бога, а теперь он у Ято. Казуне. Почти такое же имя. Черт бы его побрал.       У этого бродячего идиота даже фантазии нет ни капли.       Бишамон сердито выругалась сквозь зубы и закрыла глаза, отбросив весь этот чертов снег, пролив, север, Аматерасу, весь этот гребаный мир вместе с его порядком.       Осталась только невидимая нить связи; Бишамон не касалась этой связи месяц, но она отозвалась так легко, словно богиня призывала эту связь всего минуту назад.       Первое осознание: он жив.       Второе: ему плохо.       Даже не так — Казуме было паршиво. Тошнотворно, невыносимо, смертельно паршиво — так, будто из него вытащили все внутренности и оставили лежать на полу. Его ломало изнутри, потому что он любил ее так слепо, так отчаянно и самоотверженно, что это было похоже на зависимость, и теперь он умирал без нее.       — Чтоб тебя, — вырвалось у Бишамон скорее отчаянно, чем зло.       Да почему все так… так безнадежно?!       Ну полетит она в Токио, и что? Ну не даст ему умереть. Мага убьют, Ято заберет у Казумы имя — и что дальше? Она сделает его ведущим снова? Допустим, Кураха поймет, Кураха с самого начала надеялся, что его назначение временное, и не был в диком восторге от повышения, потому что не привык быть главным. Это его не мучило, иначе Биша не поручила бы ему это, но и не радовало так, как могло бы радовать.       А потом?       Клан Ха уже видел, как она по-особенному относится к Казуме, когда тот подставился под ее меч в битве с Ято, но тогда все было… иначе. Тогда все понимали, почему она плачет и почему так беспокоится о нем: он был ее ведущим, ее хафури, она знала его дольше всех остальных, это были обычные факты. Тогда Казума проявил свою преданность ей.       А сейчас?       Он предал ее, он стал норой, и девочки-шинки видели ее слезы из-за этого. Они уже понимали, что он был фаворитом!       Но если он погибнет, какая тогда разница, что они подумают?       Бишамон резко развернулась на месте, яростно засопев. Нет. Ни за что она не кинется к нему. Он осознанно пошел на это, и если он сделал выбор — пусть следует этому пути до конца. Если у него получится и он выживет, тогда пусть попросит прощения… если захочет. Если не выживет — она переродится и все забудет.       …а если выживет и решит не просить прощения и не возвращаться к ней?       Ха. Тогда она убьет его своими руками. И Ято заодно, просто потому что! А потом переродится и все забудет, и шинки будут ее растить.       Отлично, план кое-как сошелся. Бишамон решительно скрестила руки на груди, замирая на вершине мыса.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Солнце окрашивало все в желто-охристые тона, делая мир похожим на выгоревшую старую фотографию.       Они стояли в парке развлечений, расположенном между жилыми кварталами и промышленной зоной. Этот парк закрыли двадцать лет назад.       Аттракционы походили на скелеты. Карусель превратилась в металлический круг с пустыми цепями, покачивающимися от ветра, хотя ветра не было. Рельсы американских горок казались кривыми линиями на фоне серого неба. На гигантском ржавом колесе обозрения половина кабинок была раскрыта, как пустые консервные банки, половина — закрыта, но стекла в них разбиты или покрыты грязью. Одна кабинка раскачивалась, издавая протяжный стон.       Трещины в бетоне заросли полынью и чертополохом, зимой превратившиеся в сухие пучки. Между ними мутной водой блестели лужи, покрытые ледяной коркой, и кое-где в лужах плавали черные размокшие листья.       Пару часов назад здесь пронесся Такемиказучи.       Для обычных глаз жителей Осаки и Киото этот день выглядел странно тихим: люди торопились по домам, ежились от пронизывающего ветра, а редкие прохожие недоумевали, почему в некоторых кварталах вдруг зазвенели стекла или почему вдруг моргнули уличные фонари. Никто из смертных не видел рухнувших на землю колоссальных туш аякаши, не слышал рева разъяренного бога грома и не заметил гигантских трещин, разорвавших асфальт на заброшенных промзонах и пустырях. Для мира людей это были лишь пустые пространства.       Для Мага же это поле было усеяно сокровищами.       Он ступал по потрескавшемуся бетону заброшенной фабрики на окраине региона, где воздух до сих пор вибрировал от остаточного напряжения. Вдоль промышленных ангаров сквозь замерзшие лужи и мертвый бурьян тянулись невидимые глазу смертных борозды.       Там, где бог войны рубил легионы скверны, земля буквально захлебнулась черной субстанцией.       — Какая расточительность, — тихо произнес Маг, останавливаясь посреди асфальтового плаца, где столкновение было самым ожесточенным.       Опустившись на одно колено, он коснулся ладонью потрескавшегося бетона. Под поверхностью бурлила скверна — она еще не успела раствориться в воздухе или уйти глубоко в почву; она ждала хозяина.       Маг прикрыл глаза, позволяя своей воле и темной энергии течь сквозь пальцы. Посох в его руке коротко звякнул, отзываясь на зов, и черные сгустки начали подниматься из трещин в асфальте тонкими жгутами, обвивая полы его хакама и втягиваясь в узорчатые кольца оружия. Воздух вокруг затрещал от статического электричества, смешивая остатки грозовой мощи Такемиказучи с черной патокой человеческих грехов и страхов.       Урожай был собран до последнего зерна.       Мизучи внутри посоха настороженно молчала. Думать об этом громко было опасно — Отец слышал, но совсем не думать было невозможно; она боялась за Юкине, боялась за Ябоку, и за Отца тоже боялась. Она не хотела, чтобы они сражались, и тем более не хотела, чтобы кто-то из них умирал.       До сих пор все было просто. До сих пор все было… почти игрой. Напугать, подразнить, сбить с толку, вывести Ябоку до белого каления — обычные будни. Почему-то Мизучи думала, что так все и будет продолжаться, что они застыли в холодной войне, да и не война это никакая на самом деле, а так, размолвка. Семейная ссора, потому что братец захотел стать самостоятельным.       А теперь…       Теперь все перепуталось. Мир перевернулся, и перевернулся уже неоднократно. Все слишком быстро менялось. Отец выгнал ее, имена исчезли, Юкине нашел ее на улице, Юкине ее не бросил, Юкине ее любил, он стал шинки Отца ради нее, он поссорился с Ябоку и его подружкой-человеком, и она снова была в руках Отца с родным именем на лопатке, и Отец забрал ее от Юкине, а Ябоку пытался его убить, хотя Отец был его линией жизни, и, убив его, Ябоку умер бы сам.       В конце концов, Мизучи потеряла бы всех.       Ей так сильно хотелось к Юкине.       Эта внезапная мысль удивила, но… в этом перевернутом мире он был единственным, кто не казался ей пешкой на шахматной доске. Юкине был настоящим. Теплым. Он был таким забавным, когда сердился или ворчал по пустякам, пытаясь казаться серьезнее, чем был на самом деле… Но за этим вечным мальчишеским ворчанием скрывалось невероятное упорство. Он защищал ее. Защищал так, будто от этого зависела вся его расколотая вселенная — хотя, по правде говоря, так оно и было.       Мизучи закрыла бы глаза, если бы у нее здесь осталось тело. В памяти всплывало его лицо, его взъерошенные волосы, то, как он смущенно отводил взгляд, и то, каким красивым он казался ей в редкие моменты покоя.       Юкине любил ее, и она боялась признаться даже самой себе, насколько сильно сама привязалась к нему.       А теперь Отец вырвал ее из его рук, и он остался один, и она не могла сделать для него ничего.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Земля под ногами глухо стонала, выплевывая наружу клубы ледяного тумана, но этот морок расступался перед Кофуку, словно признавая в ней законную хозяйку этих мест.       Впереди, сквозь пелену взвихренного снега и обломков, наконец показался главный провал усыпальницы.       Расколотый вековой курган зиял черной пастью. Воздух вокруг дрожал и плавился от напряжения — блеклые вспышки света пробивались из глубины склепа. Это значило только одно: Эбису уже там.       Дайкоку и Кофуку шагнули за край.       Стены подземного туннеля были выложены потемневшим от времени камнем, покрытым слоем ледяной крошки и серой плесени. Под ногами хрустела промерзшая земля, смешанная с обломками древней кладки.       Они прошли по узкому коридору и оказались в просторной погребальной камере.       В центре склепа, освещенный лишь тусклым светом божественной ауры, стоял каменный саркофаг. Рядом с саркофагом стоял Эбису — его маленькая фигурка казалась совсем хрупкой на фоне монументальных гробниц эпохи Хэйан.       Дайкоку мгновенно напрягся. Кофуку осмотрелась.       Это была самая обычная могила высокопоставленного человека. Судя по лишенной излишней роскоши строгой каменной кладке, здесь тысячу лет назад предали земле кого-то из высшей столичной элиты того времени — возможно, влиятельного чиновника или стратега, обладавшего огромными ресурсами.       Эбису обернулся на звук шагов. Лицо мальчика было бледным от напряжения, а на лбу выступила испарина — он явно с трудом сдерживал разрушительную энергию, исходившую от саркофага.       — Вы вовремя, — тихо произнес Эбису, жестом останавливая их. — Дальше идти опасно.       Дайкоку недоверчиво прищурился, оглядывая серые стены и инстинктивно заслоняя собой Кофуку.       — Если здесь заперт тот самый мстительный дух, почему вокруг не бушуют орды аякаши?       Кофуку молчала, изучая взглядом трещины на крышке саркофага.       Эбису покачал головой, делая шаг назад:       — Все сложнее, чем кажется. Я думал, мы сможем просто разрушить этот схрон и уничтожить дух раз и навсегда. Но, изучив структуру печатей… — он указал кивком на сложные письмена, выбитые по периметру камня и зловеще мерцающие в темноте. — Я понял, что энергия, запертая здесь за тысячелетие, колоссальна. Если мы попытаемся уничтожить саркофаг полностью, вся эта скверна хлынет наружу и сотрет с лица земли значительную часть Токио. Кофуку не сможет удержать такой объем хаоса.       Дайкоку переглянулся со своей богиней.       — Значит, снести все с первого удара не выйдет, — глухо проговорил шинки, крепче сжимая кулаки. — Что ты предлагаешь? Какой у нас план?       Пару минут в погребальной камере стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь зловещим потрескиванием инея на камнях. Эбису стоял, скрестив руки на груди, и хмурил брови, перебирая в голове десятки вариантов — от прямого штурма до рискованного демонтажа печатей, — пока в его глазах вдруг не мелькнул тот самый фирменный, прагматичный и слегка безумный огонек дельца, который так хорошо знали все боги.       Эбису перевел взгляд на Кофуку, излучающую ауру первозданной катастрофы, затем на Дайкоку, и невозмутимо произнес:       — Знаете что? Мы идиоты. Мы тут ломаем голову, как бы разнести этот скрон в щепки и не утонуть в токсичных отходах тысячелетнего мертвеца, хотя ответ буквально стоит рядом со мной.       Дайкоку подозрительно прищурился:       — К чему ты клонишь?       Эбису махнул рукой на саркофаг, словно речь шла о заведомо убыточной сделке с ценными бумагами:       — Нам вообще не нужно ничего здесь уничтожать. Ничего взрывать, ломать или штурмовать. Зачем нести колоссальные риски, если у нас есть лучший инструмент в истории пантеона? У нас же… есть Кофуку!       Кофуку удивленно моргнула.       — Я? — она указала на себя пальцем. — А что я? Я могу только рушить, Дайкоку говорит, у меня созидание вообще не в кассу…       — Именно поэтому, — с усмешкой кивнул Эбису. — Через эту могилу мы закачаем в него… бесконечную неудачу. Зачем убивать зверя в его норе, если можно сделать так, чтобы у него на каждом шагу отваливалось оружие, ломались кисти, а маски трескались пополам? Мы превратим его жизнь в филиал ада из бесконечных форс-мажоров. Пусть попробует управлять своими аякаши, когда сама вселенная начнет работать против него.       Дайкоку уставился на маленького бога богатства со смесью уважения и немого шока, а затем посмотрел на Кофуку.       На лице богини бедности расцвела широкая, сияющая и совершенно счастливая улыбка.