29. Дитя

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      Зимний день стремительно угасал.       Заброшенный участок леса у черты жилых кварталов тонул в промозглых сумерках уходящего года. Голые стволы старых вязов и кривых сосен торчали из сугробов безжизненными прутьями. Солнце, закатываясь за крыши далеких домов, оставляло на небе грязно-желтые мазки.       Среди зарослей сухого бурьяна и чертополоха, пробивающихся сквозь слежавшийся грязный снег, зияла черная проплешина земли. Там, наполовину засыпанный сугробами и забросанный прелыми листьями, лежал старый холодильник.       Маг опустил ритуальный посох на землю и коснулся навершия кончиками пальцев. Металл вспыхнул ослепительно-белым светом, рассыпавшись мириадами холодных искр, и бесшумно, словно дым, Мизучи материализовалась рядом с Отцом.       — Что мы здесь делаем? — недовольно буркнула она, обхватив себя руками за плечи. — Почему ты отозвал меня?       Не спеша отвечать ей, Отец медленно обвел взглядом заснеженные заросли бурьяна, и на его губах заиграла меланхоличная улыбка рассказчика детской страшной сказки у ночного костра.       — Знаешь, Мизучи, — тихо начал он, делая шаг в сторону ржавого холодильника и негромко шурша подолом хакама по мерзлой листве, — люди часто называют монстрами тех, кто приходит из преисподней или рождается из чужой скверны. Но настоящие чудовища всегда носят человеческие лица.       Мизучи напряглась, окончательно перестав понимать, что происходит.       Маг остановился у проржавевшей дверцы, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к звукам, затихшим здесь много лет назад.       — Когда-то давно в этом районе жил один мальчик. Его звали Хару. Обычный ребенок, каких тысячи на улицах большого города. Но его мир рухнул, когда родители решили разойтись. Мать забрала старшую сестру и уехала далеко отсюда, бросив мальчика на попечение отца.       В этом районе… Мизучи оцепенела. Если Отец рассказывает ей это сейчас… он говорит о Юкине?..       Маг продолжил, чуть понизив голос:       — Отец мальчика… скажем так, не умел справляться ни с чем, кроме бутылки дешевого саке. Дом превратился в клетку. Мальчик ходил весь в синяках, забившись в угол, и единственным его спасением были письма. Он писал сестре. Каждую неделю он выводил на бумаге слова о том, как сильно скучает, как ждет встречи, как мечтает снова оказаться рядом с мамой, и прятал конверты под половыми досками, веря, что его секрет никто и никогда не найдет.       В синяках?..       Мизучи вздрогнула. Юкине… у него в жизни было такое?       Нет, она знала, что такое бывает. Прекрасно знала. Она жила в этом мире не одно столетие, и видела многое. Люди могли быть невероятно жестокими, люди бывали зависимы от вина, люди били слабых, тех, кто не мог дать сдачи. Это был закон жизни: выживает сильнейший. Слабые умирают или ломаются.       Если бы она услышала такое о незнакомце, она бы и бровью не повела, но Юкине…       Маг обернулся к Мизучи, ласково и жутковато заглянув ей в глаза:       — Представь себе этот ужас, моя хорошая. Представь, что ты доверяешь бумаге свои самые чистые надежды, а в один прекрасный день пьяный отец застает тебя за этим занятием. Находит стопку спрятанных писем. Для него это было доказательством того, что мальчик посмел его предать и попытался сбежать из его личного ада.       Мизучи пробрала дрожь.       Маг протянул руку и кончиками пальцев легонько провел по покрытой ледяными подтеками ручке холодильника.       — И тогда сказка становится по-настоящему страшной.       Больше она не хотела слушать, интуитивно понимая, к чему идет. Она хотела зажать уши, закричать, потребовать, чтобы Отец прекратил, просто убежать отсюда, убежать к Юкине, обнять и не отпускать, даже если у него от смущения уши отвалятся!.. — но она не шевелилась, а Маг продолжал.       — В тот вечер, — он чуть склонил голову, — отец даже не пытался сдерживаться. Удары сыпались один за другим, пока парень не перестал сопротивляться и не затих, повиснув в его руках тряпичной куклой. И в затуманенной алкоголем голове родилась простая мысль: он убил собственного сына.       Мизучи зажала рот ладонью.       Маг сделал паузу, обведя взглядом заснеженные сугробы вокруг.       — Что делает обычный человек, совершив такое? Бежит? Зовет на помощь? Пытается исправить? Нет… Он пытается спрятать концы в воду. Или, в данном случае, в холод. Отец завернул его, еще живого, в старое тряпье, погрузил в багажник и привез сюда.       Она хотела зажать уши, но вместо этого продолжала зажимать рот, мелко дрожа.       Маг слегка постучал костяшками пальцев по дверце холодильника.       — Он засунул его внутрь, захлопнул крышку и задвинул засов. Оставил замерзать в темноте, думая, что избавляется от улики. Представь себе этот ужас, Мизучи: прийти в себя в кромешной тьме, запертым в ледяном металлическом гробу, среди старых банок и протухшего льда… Понимать, что твой собственный отец закопал тебя заживо здесь, где никто и никогда не услышит твой крик…       Мизучи села на снег — ноги просто не держали.       Это не мог быть он.       Это не мог быть тот, кто ворчал, краснел ушами и приносил ей горячий одэн, потому что не мог позволить себе ничего больше. Тот, кто злился, когда она ехидничала, и смущался, когда она смотрела на него слишком долго. Тот, кто обнимал ее так, будто она была чем-то бесценным… будто боялся, что она исчезнет, если он разожмет руки. Это не мог быть тот, кто сказал ей, что любит ее — так твердо и так по-дурацки искренне, что у нее до сих пор внутри все переворачивалось от одного воспоминания.       Это не мог быть он…       …но это был он.       Он умер здесь. В темноте. В холоде. Брошенный… совсем один. Ее Юкине умер здесь совсем один.       Она узнала его Секрет бога. Ту страшную тайну, которую он отчаянно пытался открыть — она это узнала. Легко, просто, хотя меньше всего на свете этого хотела.       — Зачем… — Мизучи встряхнула головой, прижимая руки к груди. — Отец, зачем… зачем ты рассказал это мне?       Отец сделал шаг к ней, опустился на одно колено, протянул руку и аккуратно заправил ей за ухо прядь волос.       — Глупенькая моя, — ласково проворковал он. — Разве ты не понимаешь? Я рассказываю это тебе, потому что доверяю. Ты — моя преданная тень, мое самое близкое создание. А этот парень… разве ты не видишь, как он мучается? Юкине носит в себе эту зиму каждый день, и разве честно держать его в неведении?       Мизучи изумленно распахнула глаза.       — Честно? Как такое может быть… честно?! Отец, это же… это Секрет бога! Если он узнает, это убьет его!       Маг мягко усмехнулся, глядя на нее ласково и спокойно, как наставник, наблюдающий за растерянным учеником, который никак не может решить простейшую задачу.       — И именно поэтому, моя дорогая, этот секрет принадлежит только нам с тобой, — он кончиками пальцев легко коснулся подбородка Мизучи, заставляя ее поднять заплаканное лицо. — Ты любишь его, верно? Ты хочешь оградить его от боли. Но иногда… иногда, чтобы спасти то, что дорого, нужно пройти через самое страшное. Ты — единственная в целом мире, кто знает правду. Разве это не делает тебя ближе к нему, чем кто-либо другой? Подумай: ты хранишь истину и держишь в своих руках нити его судьбы…       Мизучи не хотела думать, разгадывая отцовские загадки, и уж точно не хотела держать в руках чьи-то нити судьбы. Особенно нити его судьбы! Она любила тайны, любила дурманить чужие головы, она сама была живой тайной, воплощением загадочности, туманом в облике девушки, но это… это было уже слишком. Это было про жизнь и смерть, и это было про Юкине! Это был ее Юкине!       Но спорить с Отцом… в этом просто не было смысла. Он нашел бы ответ на любое ее возражение, он сказал бы, что прав, и она поверила бы ему, потому что верила всегда… но сейчас все было иначе. Пусть он был хоть тысячу раз прав, она не хотела это признавать, не хотела его слушать и искренне жалела, что не может стереть себе память.       Почему все так, ну почему, почему, почему…       Отец плавно убрал руку, выпрямляясь над сугробом, и с легкой улыбкой обвел взглядом темный зимний лес.       — Мы не будем спешить, моя хорошая. Пусть пока все идет своим чередом. Пусть мальчик и дальше ищет ответы там, где их нет. А мы… мы просто понаблюдаем, как хрупкие стены их иллюзий рушатся от одного лишь прикосновения к правде.       Мизучи медленно выпрямилась, глотая слезы, и резким движением вытерла глаза, быстро-быстро моргая. Одно было хорошо: Отец не приказал ей рассказать Юкине правду, потому что если бы приказал… с ужасом она подумала, что рассказала бы. Даже зная, что это его убьет… потому что это был Отец, потому что он был с ней всегда, потому что она всегда делала то, что он говорил. Она поверила бы, что так нужно, что это необходимость, даже если это оставило бы ее пустой.       Наверное, так произошло потому, что она была мертвой. Она стала человеком со своими собственными желаниями лишь по воле Отца. Если бы не он, ее бы не было… такой, какой она была — точно не было бы. Пожелай другой бог, не владеющий кото-но ха, принять ее в ряды своих шинки, и она стала бы ровно такой, какой была — младенцем. Бесполезным уродливым младенцем, не жившим и дня… но благодаря кото-но ха она стала юной красивой девушкой.       Если бы ее мать, которая ее бросила, увидела ее сейчас…       Мысль чуть не заставила Мизучи споткнуться. Мать? Какая мать? С чего вдруг ей полезло это в голову?       Но…       Юкине хотел узнать, кем был при жизни, а она… она никогда не хотела. Это было, казалось ей, очевидно — она была никем. Трупом в материнском чреве, не заслужившим и дня настоящей жизни.       Вот только… она уже тогда была кем-то. Она была чьей-то дочерью. У нее были родители — те мужчина и женщина, которые ее зачали. У ее родителей были свои жизни и свои семьи…       Кем они могли быть?       Возможно, ее отец был асигару или ронином, влачившим жалкое существование на окраине Эдо, а мать — служанкой в его доме или наложницей из простолюдинок. Кодекс чести самурая запрещал признавать детей от женщин низкого происхождения, если на то не было воли главы клана, и в таком случае Мизучи была грехом, о котором нельзя говорить. Лишним ртом в полупустом доме, где самурай закладывал последние доспехи ради миски риса. Мать испугалась гнева хозяина и стыда, а отец… отец даже не посмотрел в ее сторону.       А может, ее мать была юдзё из Ёсивара, и забеременела от случайного посетителя. Для женщины, чья жизнь принадлежала борделю, ребенок был проклятием и уликой. Мизучи даже не посчитали за человека — просто сбросили в канаву вместе с грязными бинтами и отходами, чтобы утром никто не задавал лишних вопросов.       Или ее мать была дочерью богатого купеческого дома, и забеременела от подмастерья или слуги из конкурирующей лавки — от кого угодно, но эта связь вне брака опозорила семью. Существование Мизучи угрожало разрушить их процветающую лавку, и ее убили еще до того, как она узнала свет, выбросив в ручей за задворками торгового квартала, чтобы замести следы запретной страсти.       Или они могли быть буракуминами, или бродячими артистами-хинин, жившими вне законов общества. Их жизнь проходила в постоянных переездах по дорогам Токайдо, в грязи придорожных канав и ночлежках, и у них не было даже имени, которое можно было бы назвать вслух. Возможно, Мизучи родилась впопыхах, под дождем, в придорожных кустах, и тело матери просто не вынесло этого пути. Она даже не смогла ее похоронить — просто отпустила в текущую воду.       Или…       Что, если они умирали от голода сами? Они могли быть молодыми крестьянами из северных провинций, согнанными с земель неурожаем и налогами, и бежавшими в большой город в поисках работы. Если это был голод в года Канэй или Теммей… ее появление в холодном бараке среди зимы стало бы приговором для всех. Мать не хотела убивать ее, но у нее просто не было молока, поэтому она завернула ее в грязную тряпицу и опустила в ручей…       Может, потом мать плакала. Может, и отец тоже плакал.       Может, они ее… любили?       Может, ее любила хотя бы мать? Может, она ждала ее? Может, гибель Мизучи ее уничтожила?       Почему она никогда даже не задумывалась о такой возможности?..       Нет, если бы она была нужна родителям, ей бы сказали… ей бы сказал Ябоку. Она же была его шинки. Он знал ее Секрет…       Мизучи снова чуть не споткнулась. Ябоку знал! Она должна была… должна была спросить его. Пусть это будет что угодно, пусть он скажет, что от нее избавились с облегчением, или что это уничтожило ее родителей, что угодно! Она должна была это знать. Если правда не убила ее до сих пор, она имела право это знать!       Мысли о собственной истории вмиг вытеснили страх от знания о трагедии Юкине: она выплакала это, и оставалось только принять. Тот парень, Хару, умер в холодильнике, но получил второй шанс на жизнь. Он ворчал, краснел, заботился о ней, любил ее и был живым, и Секрет бога убил бы его, поэтому ему просто не стоило это знать. Это станет очередной тайной в ее душе, она ведь привыкла знать все обо всех, она закроет это знание в мысленную шкатулку, как сокровище — и все. Это больно, но с этим уже ничего нельзя было сделать.       А вот ее трагедия, ее собственная трагедия… это не было опасно.       С каждой секундой Мизучи становилось все интереснее. Как звали ее родителей? Кем они были? Какими у них были семьи? Что чувствовала ее мать, узнав, что внутри нее живет дитя? Узнал ли об этом отец?       Она всегда думала, что ее ненавидели. Что она с самого начала была ошибкой. Что ее не хотели видеть, не хотели знать, и бросили, потому что она была мусором. Помехой. Позором.       Но… могли ли они… ждать ее?       Могла ли мать долгими вечерами сидеть при свете масляной лампы и шить для нее крошечное кимоно? Оставляла ли она иглу, чтобы приложить ладонь к животу, когда Мизучи — еще не Мизучи, еще просто жизнь — толкалась изнутри? Разговаривала ли с ней шепотом, рассказывая о том, как цветет слива во дворе и как ярко светит солнце?       Ходила ли мать в храм, чтобы помолиться о благополучных родах, покупая анзан-омамори?       А отец? Вырезал ли он для нее деревянную кокэси или маленькую трещотку, пряча в рукаве и стесняясь своей нежности?       А другие? У нее могли быть бабушки и дедушки, тети и .дяди… мог быть старший брат или сестра…       И — что было потом, когда наступила тишина? Когда она появилась на свет, не издав ни звука?       Вдруг Мизучи очень ясно представила, как эта тишина разорвалась женским отчаянным криком. Криком, который соседям пришлось глушить, прижимая ткань к лицу матери, чтобы не привлекать злых духов. Плакал ли отец? Упали ли его слезы на ее лицо, когда он заворачивал ее в чистую белую ткань?       А ручей… Что, если ее не выбросили? Что, если… если отец выбрал это место специально? Под корнями старой ивы, там, где вода журчит мягко и непрерывно… раз мать не сможет петь ей колыбельные, пусть их поет река…       Могли ли они, отказывая себе во всем, скопить несколько медяков, чтобы местный резчик вырезал для нее статуэтку Дзидзо с грубоватым, но добрым каменным лицом? Мать дрожащими руками повязала бы на шею бодхисаттве красный слюнявчик, а на голову надела бы крошечную шапочку, которую связала сама — чтобы ее девочке не было холодно на туманных берегах реки Сандзу…       Приходили ли они к этому ручью потом? Тайком, в сумерках… Оставляли ли на камне горстку риса или сладкие бобы? Складывали ли башенки из речной гальки, молясь: «Дзидзо-сама, пожалуйста, спрячь ее в своих рукавах от демонов. Мы так ее ждали».       И самое главное… могла ли мать, ожидая ее… придумать ей имя?       У Мизучи кружилась голова от этих образов. Это уже не имело никакого значения, кем бы ни были ее родители — они уже давно умерли, а она была той, кем стала… но перестать думать об этом она просто не могла.